Текст книги "Мой босс: Искушение соблазном (СИ)"

Автор книги: Яна Марс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

22. Правила игры

Солнечный свет, заливавший стерильную кухню, казался теперь обманчивым. Тот миг уюта, когда он улыбнулся ей, готовя кофе, растворился, как дымка. Ариана все еще чувствовала тепло его тела под своей щекой, вкус кофе на губах и непривычную легкость во всем теле. Но когда она подняла на него взгляд, готовый утонуть в этой новой, незнакомой нежности, она увидела не того мужчину.

Перед ней снова стоял Вольский. Его поза выпрямилась, черты лица застыли в привычной жесткой маске. В глазах, еще несколько минут назад смотревших на нее с беззащитной мягкостью, теперь плескался холодный, расчетливый океан.

– Ариана, – начал он, и его голос вновь обрел ту металлическую твердость, что резала слух в офисе. Он отставил свою чашку, и тихий стук фарфора о столешницу прозвучал как удар молотка, забивающий гвоздь в гроб их ночи. – Нам нужно кое-что обсудить.

Ее сердце, еще недавно размягченное и беззащитное, судорожно сжалось, предчувствуя удар.

– Я слушаю, – выдавила она, садясь на высокий барный стул, чувствуя, как леденящий холод проникает в нее через шелк его халата.

– То, что произошло… – он сделал небольшую паузу, подбирая слова, его взгляд скользнул по ней, быстрый и оценивающий. – Не должно повлиять на нашу работу. Здесь, за этими стенами, – он жестом очертил пространство вокруг, – могут существовать определенные… обстоятельства. Но как только мы переступаем порог офиса, мы возвращаемся в свои роли. Я – ваш начальник. Вы – мой ассистент. Четко, ясно и без исключений.

Каждое слово было похоже на аккуратно выложенную плитку, формирующую новую, непреодолимую стену. Он не извинялся, не оправдывался. Он устанавливал правила. Диктовал условия игры, в которой он, как всегда, оставался хозяином позиции.

Унижение и горечь подступили к горлу. Так вот как он это видит? "Обстоятельства"? Их страсть, ее доверие, та уязвимость, которую она ему показала, – всего лишь обстоятельства? Она хотела крикнуть, спросить, был ли этот нежный, улыбающийся мужчина всего лишь миражом, тактикой для полного ее подчинения. Но она сжала пальцы на ручке кружки до белизны и кивнула, опустив взгляд.

– Четко и ясно, – повторила она глухо, чувствуя, как внутри нее снова вырастают те самые ледяные щиты, что защищали ее в первые дни работы. Она снова стала Орловой. Механизмом. Той, что должна выжить.

– Хорошо, – он кивнул, удовлетворенный ее покорностью. – Я вызову тебе машину. На работу ты добираешься сама. Мы не появляемся вместе.

Оставшись одна в огромной, бездушной гостиной, Ариана ощутила себя невероятно одинокой. Воздух, еще недавно наполненный его запахом и теплом, теперь казался ледяным и разреженным. Она быстро оделась в свою вчерашнюю одежду, и каждая ткань, хранившая память о его прикосновениях, теперь колола ей кожу, будто упрек.

Попытка следовать правилам в тот же день превратилась в изощренную пытку. В офисе он был безупречен. Холоден, требователен, циничен. Он отдавал приказы, не глядя ей в глаза, его голос не выдавал ни единой эмоции. Когда их пальцы случайно соприкасались при передаче документов, она вздрагивала, ощущая знакомый электрический разряд, но он не проявлял ни малейшей реакции. Казалось, он просто не замечает ее на физическом уровне.

Но затем, в течение дня, на ее телефон пришло сообщение. С неизвестного номера.

«Вечером. В 20:00. Тот же адрес».

Сообщение было приказом. Без знаков препинания, без нежностей. Но оно заставило ее сердце бешено заколотиться, смешав страх, гнев и запретное, постыдное ожидание.

Она не ответила. Но в 19:30 она уже стояла у того же лифта. Дверь в пентхаус была открыта. Он ждал ее в гостиной, с бокалом вина в руке. На нем не было пиджака и галстука, воротник рубашки расстегнут.

Их встреча была другой. Не было нежности утра, но не было и яростной страсти его кабинета. Было что-то новое – напряженное, молчаливое и навязчивое. Он притянул ее к себе и поцеловал с такой жестокой, почти отчаянной интенсивностью, словно пытался стереть из памяти все, что было за пределами этих стен. И она отвечала ему тем же, впиваясь в него ногтями, кусая его губы до крови, пытаясь пробить его броню физической болью, если уж до эмоций ей не было доступа.

Так началась их новая, двойная жизнь. Днем – деловой театр, где они разыгрывали роли начальника и подчиненной. Вечерами и ночами – эти тайные, жадные встречи в его стерильной квартире, которые быстро превратились в навязчивую идею для них обоих.

Они не говорили о чувствах. Не строили планов. Их общение сводилось к лаконичным сообщениям с указанием времени и адреса, и последующим часам немого, отчаянного физического общения. Это была зависимость. Опасная, унизительная и всепоглощающая.

Ариана ловила себя на том, что в течение дня ее мысли постоянно ускользают в сторону вечера. Она анализировала каждое его слово, каждый взгляд, пытаясь найти в них намек на то, что происходит ночью. Но ничего. Он был железным. И от этого его ночные прикосновения становились еще более ценными и ядовитыми.

Она понимала, что играет по его правилам. Что он выстроил эту схему, чтобы получить все – и ее профессиональные качества, и ее тело – без обязательств и лишних сложностей. Но, наблюдая за ним украдкой, она начала замечать и в нем признаки этой же навязчивой идеи. Внезапно возникающая пауза, когда он смотрел на нее чуть дольше положенного. Случайный, намеренный ли, скользящий взгляд на ее губы во время совещания. Легкое, едва заметное напряжение в его позе, когда она входила в кабинет.

Он тоже тонул в этом. Медленно, но верно. Их правила были его щитом, но щит этот трещал по швам под напором той силы, что тянула их друг к другу с непреодолимой, разрушительной силой. И Ариана, следуя этим правилам, с ужасом и надеждой ждала момента, когда он окончательно рухнет.

23. Голод

Правила, установленные Марком, оказались не щитом, а тонкой, натянутой струной, которая лишь сильнее вибрировала от их общего напряжения. Чем усерднее они пытались соблюдать дистанцию в офисе, тем более изощренными и навязчивыми становились их тайные встречи. Это уже не были просто вечерние свидания. Это превратилось в голод, который они пытались утолить украдкой.

Все началось с пустой переговорки. Ариана занесла туда документы для подписи. Марк вошел следом под предлогом проверить цифры. Дверь щелкнула, и на несколько секунд воцарилась тишина, густая и звенящая. Он не смотрел на бумаги. Его взгляд, тяжелый и темный, был прикован к ней.

– Три часа ночи, – вдруг сказал он тихо, его голос был низким и густым. – Ты говорила что-то во сне. Мое имя.

Она почувствовала, как по ее лицу разливается жар. Она не помнила этого. Но его слова, произнесенные здесь, среди стеклянных стен и портретов основателей компании, были одновременно обвинением и самым интимным признанием. Это было напоминание о том, что происходит за пределами этих стен, – о той хрупкой, беззащитной близости, которую она позволяла себе только в полной темноте, прижавшись к нему.

Она не успела ответить. Он сделал один шаг, прижал ее к холодной стене, и его губы захватили ее в стремительном, беззвучном поцелуе. Это длилось всего мгновение – жаркий, запретный вкус друг друга среди запаха кофе и старой бумаги. Потом он отошел, его лицо снова стало непроницаемым. Он взял документы и вышел, не оглядываясь. Ариана осталась стоять, прижав пальцы к губам, вся дрожа, с бешено колотящимся сердцем. Этот миг стал первым трещинкой в его собственных правилах – первым доказательством, что и он не в силах полностью контролировать голод, пожиравший их изнутри.

Следующим рубежом стал лифт. Не тот, что вел на его парковку, а служебный, который он однажды вечером отключил от системы наблюдения. Кабина стала их капсулой, отрезанной от мира. Он прижимал ее к зеркальной стене, и они целовались в немом, отчаянном порыве, пока цифры над дверью медленно отсчитывали этажи. Падение и взлет, заключенные в несколько секунд. Она впивалась в него, чувствуя, как ее профессиональная оболочка трескается и рассыпается в пыль под его руками. А когда двери с шипением раздвигались, они расходились в разные стороны, не глядя друг на друга, с идеально бесстрастными лицами. Но она видела легкую испарину у него на висках и знала – он так же разбит этим кратким мигом безумия, как и она.

Но самым мучительным и сладким были звонки после полуночи. Он никогда не говорил первым. Просто молчал в трубку, и она слышала его ровное дыхание. И тогда она шептала ему что-то. Безумные, неприличные слова, которые никогда бы не сорвались с ее губ при свете дня. Описывала, что хочет с ним сделать. Что чувствует. Он слушал, и по его дыханию, становившемуся все более прерывистым, она понимала, что его железная воля тает, как лед под паяльной лампой. Иногда он просто стонал – низко, сдавленно – и это звучало для нее как величайшая победа. Потом он вешал трубку, не прощаясь. А она лежала в потрясении от собственной смелости и развращенности, вся в огне, сжигаемая стыдом и восторгом.

Но истинное падение, полное и безоговорочное, происходило в его квартире. Здесь, за пределами офиса, они позволяли себе быть другими. Медленными. Чувственными.

В тот вечер он привел ее прямо в ванную комнату. Огромная чаша в полу была наполнена до краев горячей, почти обжигающей водой, пахнущей сандалом и бергамотом. Пена была белой и густой, как облако.

– Раздевайся, – сказал он просто.

Они погрузились в воду одновременно. Пространство было таким большим, что они могли лежать, не касаясь друг друга. Но он потянулся к ней, и она поплыла в его объятия. Горячая вода обволакивала их, как второе прикосновение, смывая остатки дневного напряжения. Они лежали так долго, молча, ее спина прижата к его груди, его подбородок покоился на ее мокрых волосах. Его пальцы медленно водили по ее коже под водой, рисуя бессмысленные узоры на ее плечах, предплечьях, бедрах. Это было так интимно, так неприлично невинно, что у нее снова выступили слезы, но на этот раз от переполнявшего ее покоя и странной, щемящей нежности. В этом молчаливом единении не было места правилам или ролям – только тепло воды и доверие двух тел.

Позже, завернутые в мягкие, просторные халаты, они переместились в спальню. Он заставил ее лечь на живот на кровать.

– Расслабься, – он сел рядом, и его руки, сильные и знающие, опустились на ее плечи.

Он делал ей массаж. Сначала просто разминал затекшие мышцы, скованные долгим сидением за компьютером. Но постепенно его прикосновения менялись. Они становились более плавными, более исследующими. Он находил каждый узелок напряжения и растворял его теплом своих ладоней. Он скользил вдоль ее позвоночника, заставляя ее вздрагивать, проходился костяшками пальцев по лопаткам, разминал поясницу, и каждый его жест был не просто физическим действием, а безмолвным вопросом и таким же безмолвным ответом. Это был ритуал заботы, в котором он отдавал ей часть своего контроля, а она доверяла ему свое самое уязвимое состояние.

Он заботился о ней. Утешал ее уставшее тело. И в этой заботе было больше доверия и открытости, чем во всех их страстных порывах. Когда он перевернул ее на спину, в его глазах не было привычной всепоглощающей страсти. Там было сосредоточенное, почти нежное внимание. Он смотрел на нее, как на что-то невероятно ценное и хрупкое. Он наклонился и начал целовать ее. Медленно. Сначала губы, потом шею, ключицы. Его губы были теплыми и влажными, его дыхание обжигало кожу.

Он не торопился. Он исследовал ее тело так, как будто видел его впервые, находя новые, неизведанные зоны, которые заставляли ее извиваться и молить о пощаде, которую она на самом деле не хотела. Каждое прикосновение его губ, его языка, его пальцев было продуманным, выверенным и направленным только на одно – доставить ей наслаждение. Их движения были синхронными, глубокими, почти ленивыми. Она смотрела ему в глаза, и в них было удовольствие, наполненное жаром их тел и тихим шепотом их дыхания.

Позже, лежа в сплетении конечностей, прислушиваясь к его ровному дыханию, Ариана понимала, что они пересекли еще одну грань. Это была уже не просто навязчивая идея. Это становилось чем-то гораздо более глубоким и опасным. И правила, которые он так тщательно выстроил, теперь казались ей смешными и хрупкими, как бумажный кораблик в бушующем океане того, что они чувствовали друг к другу. Она повернулась и посмотрела на его спящее лицо, разглаженное и беззащитное, и ее сердце сжалось от щемящей боли. Она больше не знала, где заканчивается игра и начинается нечто настоящее. И самое страшное было в том, что она уже не могла представить свою жизнь без этого безумия.

24. Тень из прошлого

Благотворительный вечер в отеле «Метрополь» был тем самым местом, где объединялись деньги, власть и показная благотворительность. Ариана в вечернем платье, выбранном Марком, чувствовала себя одновременно куклой и шпионкой на вражеской территории. Каждый ее шаг по паркету отдавался эхом неуверенности в ее собственной значимости. Она ловила на себе взгляды – любопытные, оценивающие, иногда откровенно завистливые – и каждый раз внутренне сжималась.

Марк Александровичдержался с ней подчеркнуто официально, его рука на ее талии была скорее формальным жестом, чем проявлением близости. Но под маской безупречного профессионализма сквозили другие сигналы – его большой палец едва заметно проводил по шелку ее платья, а взгляд, скользя ее лицу, на мгновение задерживался, становясь темным и глубоким. Эти крошечные, укромные знаки внимания были ее единственным якорем в этом море фальши, и Ариана цеплялась за них, как утопающий за соломинку.

Именно в такой момент, когда она начала немного расслабляться, к ним подошла она.

– Марк, дорогой! Я слышала, ты где-то пропадаешь. Тебя не видно на наших ужинах.

Женщина, появившаяся словно из ниоткуда, была воплощением той самой гламурной, холодной красоты, что царила в этом зале. Изумрудно-зеленое платье, идеально сидящее на точеной фигуре. Безупречная укладка, дорогие украшения, сверкающие с тем же ледяным блеском, что и ее глаза. И сами глаза – светлые, пронзительные, гипнотизирующие. Они медленно скользнули по Ариане с ног до головы с одной лишь вежливой улыбкой, не скрывающей ледяного, хищного интереса. В этом взгляде не было простого любопытства – было изучение соперницы. Оценка угрозы.

Марк, секунду назад расслабленный, мгновенно превратился в статую. Его рука на талии Арианы напряглась, пальцы впились в ткань так сильно, что она чуть не вскрикнула. Он весь застыл, и Ариана почувствовала, как по его спине пробежала волна того самого опасного, сковывающего напряжения, которое обычно предшествовало взрыву гнева. Но сейчас гнева не было. Было нечто иное – резкое, почти животное отторжение.

– Милана, – кивнул он, и его голос прозвучал резко, как удар хлыста, рассекающий воздух. – Не думал, что ты интересуешься детскими домами.

Женщина – Милана – лишь томно улыбнулась, демонстрируя идеальные белые зубы. Ее улыбка была оружием, отточенным годами в подобных схватках.

– Я интересуюсь всем, что связано с тобой, Марк. Мы же старые друзья. Почти семья, – ее взгляд, тяжелый и влажный, наконец перешел на Ариану, и в нем заплясали насмешливые огоньки. – А это, должно быть, та самая… новая ассистентка? О которой все говорят.

Фраза была произнесена с такой сладкой, обволакивающей ядовитостью, что Ариана почувствовала, как по ее спине бегут мурашки.«Все говорят»– что именно? И каким тоном? Что в ней такого особенного? Что она его очередная пассия? Унизительная смесь гнева и стыда залила ее лицо жаром. Она чувствовала себя выставленной на показ, голой и беззащитной перед этой женщиной, которая смотрела на нее как на забавную игрушку, на временное недоразумение.

– Ариана Орлова, – представилась она, заставляя себя улыбнуться и протянуть руку, надеясь, что голос не выдаст ее внутренней дрожи.

Рукопожатие у Миланы было холодным и быстрым, словно прикосновение змеи: – Очарована. Милана Захарова. Мы с Марком знакомы… с пеленок, кажется". Она снова посмотрела на Марка, и в ее взгляде промелькнуло что-то знакомое, интимное, притягательное и отвратительное одновременно, от чего Ариане стало физически не по себе. – Твоя мама постоянно спрашивает о тебе. Скучает.

– Передай ей, что у меня все хорошо. И что я сам могу о себе позаботиться, – отрезал Марк. Его лицо было каменной маской, но Ариана, стоя так близко, чувствовала, как напряжены все его мышцы. Он был как тигр, готовящийся к прыжку, и каждый его нерв был натянут до предела.

– Не сомневаюсь, – Милана сделала маленький глоток из бокала, ее глаза-леденцы снова вернулись к Ариане, изучая, оценивая, находя слабые места. —Марк всегда умел окружать себя… талантливыми сотрудниками. Надеюсь, ты справляешься с его непростым характером, милая.

Слово "милая" прозвучало как пощечина – снисходительной и унизительной.

– Справляюсь, – ответила Ариана, заставляя свой голос звучать ровно и уверенно, хотя внутри все клокотало от ярости и унижения. Она чувствовала себя девочкой, которую покровительственно похлопывают по голове.

Милана продержалась еще несколько минут, изливаясь в сладких, натянутых воспоминаниях об "их общем прошлом", бросая на Марка взгляды, полные скрытого смысла и невысказанных претензий. Он отвечал односложно, его раздражение становилось все более очевидным, прорываясь сквозь тонкую пленку светских приличий. Наконец, с легкой насмешливой улыбкой, словно удовлетворив свое любопытство, она удалилась, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение тяжелой, невысказанной угрозы, витавшей в воздухе, как ядовитый запах.

Остаток вечера Марк был мрачен и молчалив. Он отдалился от нее, его взгляд стал отсутствующим, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Он уехал с мероприятия, даже не дождавшись окончания аукциона, резко бросив Ариане через плечо: – Машина ждет. Идем"

В салоне автомобиля царила гнетущая, звенящая тишина. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами, но по напряженным мышцам его челюсти было видно – он не спит. Он борется с демонами, которых пробудила эта встреча.

–Кто это?, – не выдержала наконец Ариана, глядя в темное, искаженное каплями дождя окно. Ее голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций.

– Никто. Незначительный персонаж, – отрезал он, не открывая глаз. Его голос был плоским и окончательным, не оставляющим пространства для дискуссий.

– Она явно так не считает, – ревность, горькая и едкая, подступила к горлу, заставляя слова звучать резче, чем она хотела.

– Не неси ерунды, – его голос был резким, как лезвие. Он открыл глаза и уставился на нее, и в его взгляде читалось раздражение. – У нее были какие-то иллюзии. Они не имеют ко мне никакого отношения. И уж тем более к тебе.

Он явно лгал. Или умалчивал. Напряжение, с которым он реагировал на Милану, было слишком сильным, слишком личным для«незначительного персонажа». Это была не просто досада от встречи с надоедливой знакомой. Это было нечто глубже, темнее. Ревность вгрызалась в Ариану острыми клыками, отравляя все внутри. Сколько таких «Милан» было в его жизни? Женщин из его круга, красивых, уверенных, знающих его годами, связанных с ним общим прошлым, общими семьями, общим социальным слоем, к которому она никогда не принадлежала?

25. Откровения

Он привез ее к себе. Войдя в пентхаус, он с силой швырнул ключи на полку, и они с грохотом отскочили на пол, разлетевшись металлическим звоном по стерильной тишине прихожей. Этот звук был финальным аккордом того фальшивого спектакля, из которого они только что сбежали. Он, не глядя на нее, прошел в гостиную, срывая с себя смокинг и бросая его на диван. Ариана осталась стоять в прихожей, чувству себя лишней, униженной и глубоко несчастной.

Она была всего лишь побегом от реальности, принесенным в эту стерильную крепость, временным утешением, в то время как за ее стенами существовал целый мир, полный женщин вроде Миланы – женщин, которые считали его своей законной собственностью по праву рождения, денег и общего прошлого. Она чувствовала себя самозванкой в собственном теле, в этом платье, которое он выбрал, словно наряжая куклу для выхода в свет.

И тут Марк остановился и обернулся. Его лицо было странным – с одной стороны, на нем читалась все та же ярость, а с другой – какое-то новое, незнакомое выражение, почти растерянность. Гнев внутри боролся с другой эмоцией.

– Подожди здесь, – приказал он, и его голос на мгновение сорвался, выдав внутреннюю дрожь. Он скрылся в кабинете, захлопнув за собой дверь с приглушенным щелчком, который прозвучал оглушительно в звенящей тишине.

Она стояла, не зная, что делать, прижимая ладони к горящим щекам, готовая вот-вот разрыдаться от обиды, злости и этой разъедающей, ядовитой ревности, которая разливалась по венам, отравляя каждую клеточку. Она представляла его с Миланой. Представляла их вместе на каких-то светских раутах, в объятиях друг друга, и каждая такая картинка причиняла ей почти физическую боль.

Через несколько минут Марк вернулся. И в его руках был огромный, роскошный, поразительный букет ирисов. Не роз, не лилий, не тех банальных цветов, что дарят всем подряд, а именно ирисов – элегантных, строгих, царственных, с их бархатистыми, загадочными лепестками, окрашенными в глубокие, почти мистические сине-фиолетовые тона. Они были невероятно красивы и так ему подходили – сдержанно, изысканно.

Он протянул его ей, почти тыча ей в грудь, его движения были резкими, угловатыми, выдавшими его смущение.

– Чтобы ты не задавала глупых вопросов, – произнес он, и в его голосе прозвучала не привычная грубость, а какая-то смущенная, почти юношеская неуверенность. Он смотрел куда-то мимо нее, в стену, и его уши, что было заметно даже в полумраке прихожей, пылали ярким румянцем. Этот румянец растрогал ее больше, чем любые самые красивые слова.

Ариана взяла букет, он был тяжелым и ароматным, с влажным, земляным запахом. Ее злость и ревность мгновенно растаяли, сменившись щемящей, болезненной нежностью. Этот жест был таким несвойственным ему. Таким уязвимым и неловким. Он не умел извиняться словами, не умел объяснять свои чувства, но он принес ей цветы. Когда он успел заказать их? И спрятать в кабинете. А главное – зачем? Чтобы откупиться? Или чтобы доказать что-то самому себе?

Ариана взяла букет, он был тяжелым и ароматным. Ее злость и ревность мгновенно растаяли, сменившись щемящей, болезненной, всепоглощающей нежностью. Этот жест был таким несвойственным ему. Таким уязвимым и неловким.

Когда он успел заказать их? И спрятать в кабинете, на случай, если она ему понадобится? Если ему понадобится этот жест? А главное – зачем? Чтобы откупиться? Чтобы замять неприятный разговор? Или чтобы доказать что-то самому себе? Что она для него не просто "ассистент"? Что Милана и вправду не имеет значения? В этом жесте был крик его души, которую он так тщательно скрывал ото всех, и в том, что он показал ее ей, она увидела бездну доверия.

Ариана подняла на него глаза, и в них стояли слезы, но это были слезы облегчения и какой-то горькой радости.

– Спасибо, – прошептала она, и ее голос дрогнул.

Он молча подошел, взял ее за подбородок, заставив ее смотреть на себя, и поцеловал. Уже не с яростью, не с желанием пометить свою территорию, а с той самой обреченной, беззащитной нежностью, что появлялась у него в самые неожиданные, самые искренние моменты. Поцелуй был долгим, сладким и горьким одновременно, полным немого вопроса и такого же немого ответа.

– Она ничего не значит, – тихо, почти неслышно сказал он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза. Впервые за весь вечер он был с ней абсолютно честен. В его взгляде не было ни лжи, ни уклончивости. Была лишь усталая, сияющая правда.

– Она ничего не значит, – тихо, почти неслышно, выдохнул он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был чистым, прозрачным, лишенным привычной стальной брони. Впервые за весь вечер он был с ней абсолютно честен. В его взгляде не было ни лжи, ни уклончивости, ни игры. Была лишь усталая, сияющая, оголенная правда, которая стоила больше тысячи слов и оправданий.

Он подхватил ее на руки, букет выпал у нее из пальцев на пол, рассыпаясь сине-фиолетовыми, бархатными лепестками по темному полированному камню. Он понес ее в спальню, и на этот раз все было иначе. Не было яростного желания стереть следы чужих взглядов, не было отчаянной попытки доказать свою власть или заглушить собственные демоны. Была медленная, почти романтическая, бесконечно терпеливая нежность.

Он раздевал ее, целуя каждую освобожденную от ткани часть тела, он шептал ей на ухо слова, лишенные привычного сарказма и жесткости, – простые, искренние, почти наивные комплименты, от которых ее сердце сжималось и плавилось одновременно.

– Ты так пахнешь… теплом, – прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы, и это было самым большим признанием, какое она от него слышала.

И когда они слились в темноте, это было не бегство от реальности, не попытка забыться, а, казалось, единственное по-настоящему реальное, что у них было. В этой близости, в этих тихих вздохах и нежных прикосновениях, Ариана на мгновение позволила себе поверить, что его слова – правда. Что Милана и вправду "ничто". Прошлое, не имеющее силы. И что эти цветы, эта ночь, этот человек, сбросивший на мгновение все свои доспехи, – ее настоящее и, возможно, будущее.

Но глубоко внутри, в самом темном, самом защищенном уголке ее сердца, тень от улыбки той женщины, холодной и уверенной, продолжала холодить душу, напоминая, что в мире Марка Вольского ничто не бывает просто так, и за каждым жестом скрывается бездна невысказанных историй и неразрешенных конфликтов. И эта тень шептала ей, что однажды этой бездне придется взглянуть в лицо.

26. Воздух

Солнечный луч, игравший на отполированной до зеркального блеска поверхности стола Марка, казался Ариане единственным живым и беззащитным существом в его кабинете. Она стояла перед ним, стараясь дышать ровно и глубоко, но каждый вдох давался с трудом, словно воздух в этом помещении был густым и тяжелым, как сироп.

Память коварно подбросила ей другой образ: солнечное утро в его пентхаусе, где тот же самый свет заливал его обнаженные плечи, когда он стоял на кухне, готовя ей кофе. Тогда его движения были лишены привычной резкости, а взгляд, встречаясь с ее глазами, не скалывал лед, а оттаивал, становясь почти теплым. Он молча протянул ей кружку, и их пальцы соприкоснулись.

Это воспоминание было таким ярким и таким болезненным сейчас, когда между ними снова выросла стена из стекла, стали и субординации. Он даже улыбнулся тогда, уголки его губ дрогнули в неуверенной, почти застенчивой улыбке, увидев, как она уткнулась носом в кружку, вдыхая аромат. Эта улыбка стоила для нее больше, чем все его последующие дорогие подарки. Она была доказательством того, что под маской безжалостного дельца скрывается кто-то настоящий. И теперь, глядя на его каменное, отстраненное лицо, ей хотелось крикнуть: "Куда ты делся? Вернись!"

Но она молчала. Потому что правила игры были установлены им же. Работа есть работа. А те редкие, украденные у реальности моменты близости должны были оставаться за дверью этого кабинета. И все же, где-то глубоко внутри теплилась надежда, что он тоже помнит то утро. Что где-то там, под толщей льда, тлеет тот самый человек, который смотрел на нее не как на сотрудника, а как на женщину, с которой он делил тишину и утренний кофе.

Мысленно она перенеслась в тот момент, когда, еще не одетая, завернутая в его слишком большой для нее халат, наблюдала, как он двигается по кухне.

– Марк Александрович, – начала она, заставляя свой голос звучать ровно и твердо, хотя внутри все сжималось в тугой, трепещущий комок. Он поднял на нее взгляд поверх экрана ноутбука, его глаза были привычно сосредоточенны, отстраненны, как у хирурга перед сложной операцией. – Мне нужно взять отгул. Завтра. И послезавтра.

Его пальцы, летавшие по клавиатуре со скоростью мысли, замерли. Он медленно откинулся в кресле из черной кожи, и его взгляд стал пристальным, оценивающим, сканирующим. Не гневным, а скорее… удивленным, даже слегка озадаченным. Как будто она попросила не отгул, а разрешение слетать на Луну или нарушить законы физики.

– Обоснуйте, – произнес он ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном, который она ненавидела лютой ненавистью. Он всегда так говорил, когда проверял ее на прочность, когда испытывал границы ее выносливости.

У нее внутри все сжалось еще сильнее. Она сделала еще один глубокий, но тихий вдох.

– У моей мамы юбилей. Мы… мы планировали скромный семейный ужин, – она не стала упоминать, что "скромный" на их семейном языке означал "курицу, фаршированную яблоками, и торт домашнего приготовления", и что для ее родителей это событие было огромным, одним из главных праздников в году.

Он помолчал, его взгляд скользнул по ее лицу, будто ища малейшие признаки обмана, слабости или манипуляции.

– Это несвоевременно, Ариана. У нас на следующей неделе крупная сделка с “Вест-Грин-Строй”. Вы в курсе объема работы.

Это была правда. Работы было горы, ворохи документов, бесконечные согласования, и ее роль в этом процессе была ключевой. Но юбилей мамы, которую она не видела уже несколько месяцев, с тех самых пор, как погрузилась в этот водоворот из страсти, ненависти, офисных интриг и опасной близости с человеком, сидящим напротив.

– Я знаю, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я все подготовлю сегодня. Все документы будут на вашем столе к концу дня. Я буду на связи по телефону, если возникнут срочные вопросы. В любое время, – Ариана говорила быстро, заранее подготовив аргументы, как адвокат для суда.

Марк смотрел на нее еще несколько томительных секунд, его лицо было непроницаемой маской из гранита и льда. Она видела, как в его глазах, этих бездонных, темных озерах, борются два начала: привычная, укоренившаяся потребность в тотальном контроле, в том, чтобы она всегда была в зоне досягаемости, и что-то еще. То самое "что-то", что просыпалось в нем по ночам, когда он шептал ей на ухо не приказы и не распоряжения, а ее имя, срывающимся от страсти голосом.

Наконец он тяжело вздохнул и с неохотой кивнул, один резкий кивок.

– Хорошо. Два дня. Но я буду звонить. И я ожидаю, что ты будешь на связи. Без исключений. Никаких "я не слышала звонка" или "разрядился телефон". Понятно?

Облегчение, сладкое, головокружительное и такое долгожданное, волной накатило на нее, едва не подкосив ноги. Она чуть не рассмеялась, чуть не заплакала.