Текст книги "Шторм в сердце империи (СИ)"

Автор книги: Ян Бадевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Шторм в сердце империи

Глава 1

Раевские были богаты до неприличия.

И этот факт отражался в количестве усадеб, загородных резиденций, коттеджей, охотничьих домиков по всей России. Я уж молчу про зарубежные владения, которыми обзаводится всякое уважающее себя аристократическое семейство.

К счастью, Бродяга отследил источник звонка.

Я получил точный адрес и встал перед непростым выбором. Отправиться в Хамовники на домоморфе и всем продемонстрировать, что в конфликте участвуют Ивановы. Втянуть в этот замес Маро, хотя она и будет находиться в полной безопасности…

Второй путь ещё хуже.

Я активирую Расширитель, устраиваю в имении Раевских туманную мясорубку и тем самым даю знать инквизиторам, что владею запретной технологией. За которой они совсем недавно охотились.

Вариант полёта на дирижабле я даже не рассматривал.

Слишком медленно.

В итоге я решил разрубить «гордиев узел» и приказал Бродяге забросить меня непосредственно во вражескую усадьбу. Как говорится, снявши голову по волосам не плачут. Если суждено сцепиться с московским кланом, значит, так тому и быть.

Хамовники были одним из самых престижных московских районов. Тут селились преимущественно дворяне из ближнего круга Долгоруковых. Угроза одному из них означала мгновенную мобилизацию всех остальных. Но я не собирался воевать. Зачем лишние смерти, если можно сразу устранить источник проблем?

Едва прорезался люк в потолке, я натянул на голову капюшон и полез по скобам, вмурованным в стену. Крышка втянулась в невидимые пазы, словно на борту космического корабля.

Выбравшись наружу, я оказался в винном погребе.

Единственным источником света было отверстие в полу, которое связывало погреб с моим кабинетом. Я криво ухмыльнулся, усматривая в этом факте символизм. Как только глаза привыкли к полумраку, осмотрелся. Погреб как погреб. Мрачные каменные стены, пыль под сводами, массивные деревянные балки. Лампы под потолком, проводка наружу. И нескончаемые бочки, стеллажи с бутылками, деревянный стол в нише, простенькие стулья… Не думаю, что этот подвальчик предназначен для дегустаций, если только хозяин не одержим духом средневековья.

Перекрытия становятся прозрачными.

Но не все.

К моему удивлению, третий этаж недоступен для моего суперзрения. А ведь именно там располагаются хозяйские апартаменты, если верить данным моей службы безопасности.

Внутри поднялась волна беспокойства.

Неужели Раевские оборудовали усадьбу хитрой артефакторикой? Тогда проложенные линии могут препятствовать чему угодно, включая проницаемость.

С собой я взял лишь то, что не может квалифицироваться инквизицией в качестве запрещённого оружия.

То есть, кусаригаму.

Я ведь не дурак и понимаю, что ясновидящие здесь побывают. И если увидят, как я расстреливаю гвардейцев герцога из штурмовой винтовки, это им вряд ли понравится. Как и Хорвен, крошащая в салат всё, что ей попадается под горячие отростки.

Ладно.

Посмотрим, что вы там нагородили.

Отдаю мысленный приказ – и люк закрывается. Прибора ночного видения у меня нет, и я просто стою посреди винного царства, привыкая к подвальной тьме. Затем неспешно иду вперёд, углубляясь в лабиринт бочек и стеллажей. Сейчас это для меня просто сгустки мрака, выделяющиеся на общем фоне своими контурами. Наверное, я мог бы найти выключатель, но делать этого не буду. Лишнее привлечение внимания.

Бродяга скрылся глубоко под землёй, превратившись в бункер. Ни окон, ни террас, ни балконов. Вот бы все удивились, проснувшись в комнатах, больше смахивающих на корабельные отсеки, чем на нормальное жильё…

Поднявшись по крутым ступенькам, я задержался перед массивной дубовой дверью.

Ну, я подозреваю, что она дубовая.

Если пощупать – твёрдая, хорошо отполированная древесина.

За дверным полотном – коридор с тусклым освещением. Сейчас глубокая ночь и я не заметил там ни единой живой души. Чего не скажешь о первом и втором этажах. А также о прилегающей территории. Вот где хватает хорошо экипированных бойцов с солидным оружием и с родовыми гербами на одежде. Двор покрыт тротуарной плиткой, хорошо освещён и снабжён камерами видеонаблюдения. Присмотревшись, я отметил патрули с немецкими овчарками, расставленных кое-где мехов и другие признаки мобилизации. К моему визиту готовились.

Что ж, ничего удивительного.

Особое внимание я уделил подземному гаражу.

Резиденция Самуила Раевского была обширной, но без фанатизма. Всё же, он не патриарх Рода, чтобы понтоваться роскошными дворцами. И всё же, паркинг у мужика был приличный. Десяток дорогих коллекционных машин, парочка внедорожников, нечто наподобие квадроцикла с огромными колёсами, поблёскивающий хромом байк и микроавтобус. К моему удивлению, никто там не наводил суету, так что бежать «серый кардинал» не планировал.

Просочившись сквозь дверь, я повернул направо, чтобы попасть в самое тихое западное крыло. Там имелась лестница, связывающая гостевые покои с помещениями прислуги. Лестница начиналась в цокольном этаже и поднималась на второй, но чтобы попасть в господские спальни, мне вновь потребовалось бы вернуться в центр усадьбы. Я допускал, что Раевский может скрываться в своём кабинете – тоже на третьем этаже.

Коридор тянулся по всему подземному ярусу. Отсюда можно было спуститься ещё ниже – в погреб, гараж, котельную, генераторную. Часть дверей вела в подсобные помещения, забитые разным хламом. Сам цокольный этаж стал пристанищем для компактного тренажёрного зала, арсенальной, прачечной и продуктового склада с необъятными холодильными камерами.

Завернув за угол, я остановился.

Мне почудилось, что третий этаж на миг обрёл прозрачность, явив взору чёткую геометрию стен и мансардных скосов, но наваждение быстро схлынуло. Если защитные устройства и дали сбой, то совсем ненадолго. Я бы сказал, на долю секунды.

Продолжаю свой путь.

Коридор вливается в крохотное помещение с дверью, деревянной лестницей и чёрным ходом. Проверяю, нет ли поблизости слуг или охраны.

За дверью – крепкий усатый мужик с топором за спиной. Топор двуручный и выглядит внушительно. Не знаю, насколько у чувака зверская морда, мне открывается вид со спины.

Чуть поодаль – мех в полном обвесе.

С коловратом и бензопилой.

Пространство перед крыльцом хорошо освещено, не оставляя ни единого шанса коварным ниндзя, если таковые объявятся. Шучу, конечно. Вряд ли Раевский всерьёз рассчитывает, что я перелезу через ограду и начну ломиться в дом с этой стороны…

Мне приготовили что-то другое.

Второй этаж был погружён в полумрак. Свет не горел в большинстве комнат, только на посту охраны дежурил человек, следящий за наружными камерами.

Подняться на мансардный уровень можно было по главной лестнице. Или по крохотной боковой лесенке во флигеле западного крыла. Вот туда я и направился.

Флигель спал.

Ни единой живой души.

Так к войне не готовятся…

Винтовая лестница вывела меня к арочному проёму, за которым простирался очередной коридор, устланный ковровой дорожкой.

Я осторожно двинулся вперёд.

Под потолком светили тусклые лампы. Приглушённый свет создавал ощущение уюта и спокойствия. Здесь никто никуда не торопится, всё чинно-благородно.

Повторная попытка сканирования.

Фиаско.

Весь этаж не просматривается.

И тут я резко останавливаюсь – в голове всплывает неприятная догадка. Запускаю непрерывную циркуляцию… Наверное, этого следовало ожидать. Потоки энергии не впитываются в организм, движения по каналам нет. Комбинезон и иллюзатор ничего не поглощают.

Значит, ки блокируется на всём этаже.

И меня видно.

Притрагиваюсь пальцами к стене, пробую просочиться сквозь преграду. И ничего не выходит. Ладонь в перчатке продолжает лежать на плоской поверхности, а я ничего не чувствую.

Гадство.

Я настолько привык к своему Дару, что…

Двери начали открываться. Можно сказать, без предупреждения. В коридор стали выходить люди. Двое спереди, один сзади. И ещё кто-то неприметный поднялся по винтовой лестнице, отрезав меня от флигеля.

Значит, ловушка.

Раевский действует предсказуемо.

Коридор был узкий, так что вся четвёрка не могла атаковать одновременно. Ко мне с двух сторон двинулись ближайшие бойцы. Их напарники ждали своей очереди.

Я уже понял, что в стенах проложены линии, аналогичные тем, которые используют в своей консистории инквизиторы. Линии полной блокировки паранормальных способностей. А это значит, что моим оппонентам придётся рассчитывать на собственные силы. Без поправки на Дар. Что уравнивает наши шансы.

Думаю, Раевский нашёл сильных рукопашников, если сделал ставку на чистую физику.

Я развернулся таким образом, чтобы видеть две стороны коридора.

Никто из моих противников не скрывал лиц. Слева ко мне приближался монгол с чёрными волосами, собранными в пучок на затылке. Монгол держал в каждой руке по гудао. Поварские секачи, используемые для рубки мяса. Интересно. Всегда думал, что этими штуками пользуются китайцы в гонконгских боевиках с Джеки Чаном.

Второй боец мне очень сильно не понравился. Низкорослый японец со стрижкой-ёжиком, вооружённый су-яри – классическим копьём с трёхгранным наконечником. Древко непривычно короткое для этого типа оружия – всего метра полтора. Метр семьдесят – максимум. По опыту я знал, что яри без дополнительных клинков – идеальное оружие против кусаригамы. Удерживай дистанцию, не позволяй осуществить захват и наноси быстрые колющие удары. И будет тебе счастье.

Прикидываю ширину коридора.

Неплохая ширина.

Копейщик сможет орудовать древком, а вот мне будет проблематично раскрутить цепь на полную длину и ни за что не зацепиться.

Ещё и этот упырь с секачами.

Монгол тоже был на голову ниже меня, но при этом очень широкий в плечах. Мускулы бугрились под одеждой, при этом ни капли лишнего жира.

Я мгновенно оценил ситуацию. Коридор широк, но не настолько, чтобы позволить мне раскрутить цепь для мощного удара. Зато он идеален для хлёстких, коротких амплитуд и крючков. Главная угроза сейчас – не тот, кто ближе, а тот, кто опаснее на этой дистанции. Копьё. Яри.

Монгол с гудао, приседая в низкой стойке, начал приближаться слева, двигаясь зигзагами, словно краб. Его взгляд был пуст и сосредоточен. Но я знал – он ждёт действий копейщика. Тот, сзади, уже вывел остриё яри на линию моего позвоночника. Длинное древко в узком пространстве – и преимущество, и слабость.

Я не стал ждать. Резким, взрывным шагом я ринулся не назад и не вперёд, а напротив монгола, сокращая дистанцию до минимума. Это был коварный ход. Он заставил копейщика сзади на мгновение задержать укол – риск проткнуть своего.

В этот момент я рванул цепь, но не в дальнего врага, а в ближнего. Не гирькой, а серпом. Короткий, как удар хлыста, выпад остриём камы в лицо монгола. Он инстинктивно парировал обоими секачами крестом. Звон металла. Я не выдёргивал оружие. Я навалился на него всем телом, используя свой рост и вес, толкая его спиной к стене.

И тут же, не вынимая серпа из блока, я отпустил цепь. Гирька на её конце со свистом упала на пол, освобождая мою левую руку. Монгол, прижатый к стене, попытался боднуть меня лбом или ударить коленом. Но он был скован. А сзади уже слышался шорох шагов и лёгкий свист воздуха – копейщик, видя, что я «увяз», делал выпад.

Расчёт был именно на это.

Всё моё тело, упирающееся в монгола, стало пружиной. Я оттолкнулся от него не назад, а в сторону, к противоположной стене коридора, одновременно выдёргивая серп. Древко яри с резким шелестом пронзило воздух там, где я был секунду назад, и застряло, вонзившись в ковёр между мной и монголом.

Вот он – шанс.

Моя левая рука, уже свободная, рванулась не к оружию, а к цепи, валявшейся на полу. Я не поднимал цепь. Я дёрнул за неё, как за верёвку. Гирька на другом конце взметнулась с пола и, описав низкую дугу, со всей силой ударила в древко яри, в точку у самого наконечника.

Дерево треснуло. Не сломалось, но вибрация от удара стальной гири должна была отозваться болью в руках копейщика. Он инстинктивно потянул копьё на себя. Но гирька, по инерции, обернулась вокруг древка один раз. Этого было достаточно.

Я сделал резкий рывок на себя, вбок, снова используя стену как опору. Японец, державший яри, не ожидал такого чисто силового, грубого приёма, да ещё и с закрученной цепью. Его потянуло вперёд, он споткнулся, пытаясь сохранить равновесие. Его красивая стойка была разрушена.

И тут из-за моей спины с яростным криком рванулся монгол. Он понял, что я на несколько секунд связал двоих. Оба его гудао вспыхнули в тусклом свете ламп, нанося одновременные удары – один по моей голове, другой по рёбрам.

У меня не было времени разматывать цепь. Я просто бросил её, оставив гирьку висеть на копье японца, и снова схватил кусаригаму двумя руками, только теперь уже за середину рукояти серпа, превращая его в короткое оружие наподобие керамбита.

Я парировал удар по голове подъёмом рукояти, приняв силу удара на стальной обух серпа. Скрежет. Одновременно я сделал резкий шаг вперёд, внутрь атаки, подставляя под удар в рёбра не тело, а локоть своей правой руки, прижатый к боку. Клинок гудао скользнул по накладной пластине моего комбинезона, оставив длинную царапину, но не прорезав.

Дистанция – ноль. Мы столкнулись грудью в грудь. Глаза монгола, широко раскрытые, были в сантиметрах от моих. Я почувствовал запах пота и металла. И в этот момент я ударил его. Не серпом. Головой. Со всего размаха, лбом в переносицу.

Хруст был глухим и отвратительным. Здоровяк ахнул, и его тело обмякло на миг. Этого мига хватило. Я опустил серп, изгиб его лезвия ловко зацепился за рукоять одного из гудао в ослабевшей руке противника. Резкий рывок на себя – и секач вылетел, звякнув о стену.

Но монгол был крепок. Со вторым гудао в левой руке он, почти не видя от крови и боли, сделал широкий горизонтальный взмах, пытаясь вспороть мне живот. Я отпрыгнул назад, чувствуя, как лезвие рассекает воздух у самого корпуса.

И тут я вспомнил про второго. Обернулся. Японец, пожертвовав своим копьём, чтобы не быть притянутым, просто отпустил древко. Теперь в его руках был короткий меч-танто, извлеченный, видимо, из-за пояса. Но он был уже слишком близко. Слишком поздно.

Цепь моей кусаригамы, всё ещё обвитая вокруг брошенного су-яри, лежала между нами. Я не стал её поднимать. Я пнул гирьку ногой, и та, волоча за собой цепь и неуклюжее копьё, покатилась прямо под ноги самурая. Он попытался перепрыгнуть, но цепь, как змея, обвилась вокруг его лодыжки.

Я не стал его добивать. У меня за спиной был ещё один. С разворота, используя всю инерцию тела, я нанёс монголу удар остриём серпа в висок. Удар был коротким, жёстким, без замаха. Тот рухнул на ковровую дорожку беззвучно, как мешок.

Оборачиваюсь к японцу. Тот, спотыкаясь о копьё и цепь, пытался сохранить боевую стойку, но его глаза уже смотрели не на меня, а на лежащего товарища. В них читалось не поражение, а холодное осознание провала тактики.

«Ловушка? – подумал я, подбирая с пола свою кусаригаму и с силой дёргая цепь, чтобы освободить гирьку. – Нет. Просто первая линия обороны. И она прорвана».

Я оставил обоих воинов лежать в тихом, теперь уже по-настоящему спокойном коридоре и шагнул дальше, к тёмной двери в конце, за которой, как я чувствовал костями, ждал Самуил Раевский. Дар был заблокирован, но острота чувств, отточенная в сотнях схваток, никуда не делась. Воздух здесь отдавал пылью, кровью, старым деревом. И страхом, который теперь исходил не от меня.

Из противоположных концов коридора ко мне направилась следующая пара бойцов.

Глава 2

Снова азиаты.

Тот, что приближался ко мне с противоположного конца коридора, выглядел тщедушным стариком, опирающимся на шест бо. Бритоголовый, улыбчивый. Словно и не убивать тебя пришёл, а так, о погоде побеседовать. Второй боец, всё это время стоявший под сводами арки флигеля, зачем-то прихватил с собой парные тонфы. Но не классические, деревянные, с Окинавы. А чёрные, обтянутые чем-то жёстким и явно утяжелённые. Такие летящей камой не перешибёшь.

В очередной раз я подумал о том, что Самуил Раевский не так прост.

Готовился заранее.

И не факт, что я встречу этого упыря в усадьбе. Но и не факт, что он ускользнёт от меня в обозримом будущем, хотя наверняка так думает.

Я молниеносно просчитал расклад.

Кусаригама не подходит для замкнутых помещений. Раньше я её использовал в связке с Даром, делая стены проницаемыми. Сейчас энергетические потоки заблокированы. И тактика моих оппонентов проста как молоток: синхронное сжатие. Мужик с тонфами будет активно атаковать, отвлекая на себя внимание, навязывая полноценный бой. Как только я повернусь спиной к мастеру посоха, тот нанесёт смертельный удар в затылок. Или тычком под колено свалит с ног. Опять же, ничто не мешает ему тыкать в почки и спину.

Сходиться они будут синхронно.

Что, собственно, и происходит.

Жёсткая и быстрая схватка пронеслась у меня перед глазами. В этом сценарии я неизбежно проигрываю, если только против меня не работают школьники. Я падаю, меня добивают. Без вариантов.

До ближайшей двери далеко.

Ничем не прикрыться.

Я мог бы попытаться раскрутить груз и отправить его в голову японца с шестом бо, но если не прокатит, я обречён. К тому же, я могу не успеть развернуться ко второму бойцу, и это опоздание будет равносильно смертному приговору.

Мой взгляд скользнул по трупам первой пары врагов.

И по оружию, валяющемуся на ковре.

Копьё и поварские секачи.

А что, если сменить оружие? Выбор определит моё выживание. Копьё или секачи? У каждого из этих инструментов есть своё преимущество. И свои недостатки.

Все эти мысли вихрем промчались в моей голове.

Решение созрело в долю секунды, холодное и точное, как лезвие.

И то, и другое.

Мыслительный вихрь сменился фокусировкой хищника. Секач в правую. Он уже лежал в раскрытой ладони павшего, тяжёлый, с тупым загибом лезвия. Моя рука обхватила роговую рукоять – и мир сузился до расчёта удара.

Яри в левую. Не классический хват под самое основание, а короткий, за середину древка. Как укороченную пику. Как шип. Длинное оружие в тесноте – обуза, если не переделать его в нечто иное.

Противники уже сходились, синхронно, как и предполагалось. Со стороны мастера бо – скользящий шаг, шест наперевес, остриё нацелено в мой центр тяжести. Со стороны тонфа – низкий, агрессивный срыв, почти прыжок, чтобы сократить дистанцию и связать меня в ближнем бою.

Я не стал ждать. Ринулся навстречу мастеру тонфа. Это был не отчаянный рывок, а тактический взрыв. Левой рукой я выбросил яри вперёд – не тычок, а скорее удар древком, короткий и жёсткий, как удар батта, цель – не убить, а остановить, отодвинуть, заставить сбросить скорость. Наконечник копья был направлен не в него, а в сторону, как шип, преграждающий путь.

Боец с тонфами, уже начавший мах для первого удара, был вынужден скрутиться, парируя древко одним из своих орудий. Кланк! Дерево встретилось с обтянутым кожей металлом. В этот миг его ритм сбился.

И тут в дело вступила правая рука. Секач.

Я не рубил сверху – в тесноте коридора, с копьём в другой руке, это было неудобно. Я нанёс короткий, восходящий удар сбоку, из-под своей же вытянутой левой руки. Цель – не голова или корпус, защищённые тонфами, а ведущая рука. Лезвие, больше похожее на тесак мясника, со свистом рассекло воздух и впилось в чужое предплечье, чуть ниже локтя.

Хруст кости, смешанный с приглушённым рыком. Тонфа выпала из ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковровую дорожку. Лицо противника исказилось не столько от боли, сколько от шока – всё произошло слишком быстро. Он отшатнулся, инстинктивно прикрываясь оставшимся оружием.

Но я уже разворачивался. Не полностью – пол-оборота на пятках, прижимаясь спиной к стене, чтобы видеть обоих. Яри, всё ещё в левой, я рванул на себя, освобождая от блока.

И как раз вовремя.

Мастер бо, видя, как его напарник отхватил по руке, не терял времени попусту. Он использовал момент моего удара, чтобы сделать выпад. Острый конец шеста, как жало гадюки, метнулся мне не в спину, а в бок – туда, где теперь оказалась незакрытая секачом область.

Моё копьё было уже в пути. Я не пытался парировать удар в лоб – вместо этого я укоротил хват ещё больше, почти у самой гарды, и подставил древко яри под угол, приняв удар бо скользящим блоком. Шест, со свистом проехавшись по гладкому дереву, ушёл вхолостую, вонзившись в стену в сантиметре от моего ребра. Осыпалась штукатурка.

Дистанция между нами теперь была – полтора метра. Идеально для моего гибридного хвата.

Я действовал, пока старик вытягивал оружие из стены. Левая рука с яри снова выброшена вперёд, но теперь это был не удар, а тычок укороченным оружием. Наконечник целился не в тело, а в руки, сжимающие шест. Японец отпрыгнул, отбиваясь, но его пространство для манёвра в узком коридоре тоже было ограничено. Я наступал, прижимая его, заставляя смещаться к своему концу коридора, не давая перевести дух.

А сзади… Сзади был раненый, но не добитый. Я слышал его хриплое дыхание, чувствовал, как он собирается с силой для нового броска с оставшейся тонфой. Я не мог с ним сейчас драться. Но мог создать помеху.

Правой ногой я резко подцепил второй валяющийся на полу секач и с силой толкнул его вдоль коридора в сторону бойца с тонфой. Секач полетел, со свистом разрезая воздух. Выигрыш в секунды. Но в такой схватке секунды – это вечность.

Разворачиваюсь, чтобы продолжить бой с лысым стариком.

Судя по звукам, тонфа отбила оружие в полёте.

Топор врезался в стену.

Теперь мой фокус снова на мастере бо. Его улыбка исчезла. В глазах – холодная ярость и переоценка обстановки. План «сжатия» рухнул в первые же три секунды. Перед японцем стояла не загнанная в капкан дичь, а воин, превративший смертельную ловушку в поле боя по своим правилам: клинок и шип, ярость и расчёт.

Японец принял новую стойку, готовясь к дуэли в узком пространстве, где его длинное оружие всё ещё было опасно, но уже не всесильно. А у меня в левой руке было копьё, готовое парировать его тычки, а в правой – тяжёлый секач, жаждущий встречи с древком или костью.

Бой только начинался. Но инициатива уже была в моих руках. Вернее, в руке с секачом.

Сзади медленно приближался второй противник.

Ослабевший, истекающий кровью, но не выведенный из игры.

Инициатива – это не подарок. Это кредит, который нужно погасить кровью, пока не набежали проценты в виде смертельной раны в спину. Дыхание сзади становилось громче. Хриплое, сдавленное, но полное решимости. Мастер тонфа готовился броситься в последний отчаянный рывок. Одной рукой или нет, но удар утяжелённой дубиной по затылку – это конец.

Старик с бо всё понимал. Его новая стойка была обманчиво пассивна. Он не атаковал, лишь слегка покачивал кончиком шеста, как коброй, готовой к броску. Тянул время. Заставлял меня держать на себе фокус, пока его товарищ заходил с тыла. Классика. Эффективно.

Значит, нужно ломать классику.

Я сделал шаг вперёд, в его сторону. Левой рукой с яри – короткий, пробный тычок во вражеское колено. Старик отбил выпад легко, почти небрежно, концом своего шеста. Его взгляд скользнул мне за спину, на долю секунды – сигнал.

Это был момент.

Вместо того чтобы отдёрнуть копьё, я отпустил его левой рукой. Древко, ещё не падая, стало на миг неуправляемым грузом между нами. Старик инстинктивно отпрянул, ожидая какого-то трюка.

А я, используя эту микропомеху, совершил то, на что враг не рассчитывал. Резкий, полный разворот на 180 градусов. Не полуоборот к стене, а полный, подставляя спину мастеру бо. Безумие? Да. Но безумие с расчётом.

Передо мной, в трёх шагах, замер боец с тонфой. Лицо оппонента было белым от боли и потери крови, но зубы решительно сжаты. Он видел мой разворот, видел открытую спину. Поддавшись инстинкту и, вероятно, приказу, уже заносил оставшуюся тонфу для сокрушительного удара сверху. Повреждённая рука японца беспомощно висела вдоль тела.

Он не ожидал, что я брошусь навстречу.

Я не стал парировать. Я нырнул под замах. Низко, почти касаясь пола коленом, проскользнул в его слепую зону – с правой стороны, где висела раздробленная рука. Моя левая рука, теперь свободная от копья, рванулась вверх и вцепилась в его здоровое запястье – то, что сжимало тонфу. Не чтобы остановить удар – чтобы направить. Я рванул вражескую руку на себя и вниз, помогая инерции чужого замаха, уводя оружие мимо.

В тот же миг правый секач начал свою работу.

Не было места для широкого замаха. Только короткое, взрывное движение от бедра. Острое, тяжёлое лезвие вошло противнику в бок, ниже рёбер, под диафрагму. Не укол – удар с подрывом, с разворотом корпуса, вкладывая в него всю массу и отчаяние. Лезвие прошло сквозь мышцы, наткнулось на что-то твёрдое и проломило это.

Японец выдохнул – тихий, удивлённый хрип. Его тело обмякло на моей руке.

Но времени на отдых не было. Спиной я чувствовал, как воздух вспарывается. Старик не мог удержаться от удара по открытой спине. Он был профессионалом – шёл не в туловище, а по дуге, в основание черепа. Смертельно.

Я не пытался отпрыгнуть. Вместо этого я резко присел, почти падая на колени.

Удар бо пришёлся сверху. Со всей силой. Но он угодил не в мой затылок, а в спину и плечо уже мёртвого или умирающего бойца. Раздался глухой, костный хруст.

Отталкиваю мёртвого противника.

Перекатившись, я поднял с ковра яри. Пальцы ощутили знакомую шершавость древка. Теперь у меня снова было два оружия. Но обстановка изменилась кардинально.

На одного противника стало меньше.

Я сделал кувырок вдоль коридора, подкатываясь под ноги лысого старика. Секач в правой руке описал короткую, роковую дугу, рубанув не по ногам, а по ближайшей точке опоры – по стопе, плотно прижатой к полу в боевой стойке.

Японец отпрыгнул с кошачьей скоростью, но лезвие всё же зацепило голень, рассекая ткань и кожу. Он вскрикнул – впервые за весь бой.

Теперь мы оба были на равных. Он терял скорость. Я получил передышку и вышел из кольца.

Поднявшись на одно колено, я принял низкую стойку. В левой руке – яри, снова укороченное, как грозная пика. В правой – тяжёлый, окровавленный секач. Передо мной – старик с бо, его улыбка сменилась маской холодной, сосредоточенной ненависти. Численный перевес исчез. Осталась дуэль в каменном гробу коридора.

Но теперь дуэль была на моих условиях. Я дышал тяжело, чувствуя, как по спине, где прошёл удар шеста через тело, растекается тупая боль. Но это была боль живого. Боль победителя, который только что вырвал у смерти её статистическое преимущество.

Я медленно поднялся во весь рост, не сводя с него глаз.

– Давай, дедуля, – прошептал я хрипло. – Теперь поболтаем о погоде.

Фразу я выплюнул на японском.

И пошёл на врага, заставляя отступать к тому концу коридора, откуда он пришёл.

Теперь дуэль свелась к арифметике: его длина против моей двойной угрозы, его рана против моей усталости. Старик отступал, но не панически – короткими, шаркающими шагами, держа бо перед собой как барьер. Его глаза, похожие на две чёрные щёлочки, сканировали меня, ища слабину.

Я не позволил врагу нащупать брешь в обороне. Моё наступление было чередой ложных атак и смен ритма. Яри в левой делало быстрые тычки к его рукам, заставляя отбиваться, отвлекаться. Секач в правой висел как дамоклов меч – я лишь слегка поводил им из стороны в сторону, но не атаковал. Каждый нервный взгляд противника на тяжёлое лезвие был маленькой победой.

Старый мастер попытался вернуть инициативу. Внезапный выпад бо – не в меня, а в моё копьё! Острый конец с силой ударил в древко у самой гарды, пытаясь выбить его или отвести в сторону. Я позволил. Яри дрогнуло, ушло влево, открывая мой правый бок.

Это была ловушка. Его ловушка. Старик ждал этого мгновения. Как пружина, он развернул шест, и второй конец, описывая молниеносную дугу, пошёл мне в висок.

Но мой секач уже был в движении. Не для удара – для блока. Я подставил массивное лезвие, словно маленький щит, под траекторию шеста.

Дззынь!

Оглушительный звон, от которого заныли зубы. Утяжелённый конец бо оставил на стали секача глубокую вмятину, а отдача прошлась по моей руке до локтя. Но удар был остановлен.

И в этот миг яри, которое я якобы «потерял», ожило. Не как колющее оружие, а как рычаг. Я рванул его на себя коротким движением, и древко легло поверх вражеского шеста, прижимая его к полу. На мгновение мы оба были связаны – оружие японца прижато моим.

Этого мгновения хватило.

Я сделал последний, короткий шаг вперёд. Теперь мы были в зоне ближнего боя, где шест – бесполезная палка. Глаза старика расширились. Он попытался отступить, вырвать бо, но я наступил ногой на древко, прижав его к полу.

И тогда в дело вступил секач.

Не было красоты, только функциональность. Короткий, восходящий удар от бедра. Японец не мог прикрыться, его руки были заняты шестом. Острое лезвие со свистом вошло ему под нижние рёбра, рвануло вверх, к сердцу и лёгким.

Он не закричал. Лишь выдохнул воздух с булькающим звуком. Его хватка на посохе ослабла. Я выдернул секач, и яркая алая струя хлынула на пол, смешиваясь с узорами ковра. Японец медленно осел на колени, глядя на меня всё тем же непонимающим взглядом, будто не веря, что его безупречная тактика, его многолетний опыт привели вот к этому: к смерти в узком коридоре от рук пацана с кухонным тесаком и укороченным копьём.

Я отступил на шаг, выдернув яри из-под шеста. Бо с глухим стуком упал на ковровую дорожку.

Старик ещё секунду покачивался на коленях, потом медленно повалился набок, в лужу собственной крови. Всё было кончено.

Тишина, наступившая после драки, была густой, звонкой, давящей. Её нарушало только моё хриплое дыхание и отдалённый, навязчивый звон в ушах от удара по секачу. Я опустил оружие, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит тяжёлая, костная усталость и боль в каждом мускуле. Запах крови, пыли и смерти висел в неподвижном воздухе коридора.

Я обернулся, окидывая взглядом поле боя. Четыре тела. Кусок железа на цепи, валявшийся в стороне, напоминал о моей первоначальной ошибке. Я подошёл к стене, прислонился к прохладной штукатурке и закрыл глаза на секунду.

– Раевский, – прошептал я себе под нос, оттирая с лица брызги чужой крови тыльной стороной ладони. – Придётся нам всё-таки встретиться.

Потом оттолкнулся от стены, перешагнул через тело старого мастера и пошёл дальше вглубь усадьбы, оставляя за собой тишину и мертвецов. Дуэль была окончена. Но война – нет.

Остановившись у двери кабинета Раевского, я вежливо постучал рукояткой секача.

Никто не ответил.

Впервые за долгое время я понятия не имел, что находится внутри. Стены этажа явно чем-то прошиты, и здесь будет работать только мышечная сила.

Как в старые-добрые времена.