Текст книги "Живые, пойте о нас!"

Автор книги: Всеволод Азаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Лишь много позже, когда саперы тщательно прочесали всю местность, обезвредив мины, с поля смерти, невдалеке от гранильной фабрики, удалось снять останки бойцов. В трубочках смертных медальонов – их сохранилось немного – значились имена балтийских моряков.

В тот скорбный день первого свидания с растерзанным Петергофом в этих местах побывала искусствовед, главный хранитель богатств его музеев Марина Александровна Тихомирова. Ее товарищам пришлось под огнем вывозить в Ленинград многие музейные ценности. Они хранились всю блокаду в подвалах Исаакиевского собора.

Она пришла с саперами в дорогие ей места, чтобы отыскать скульптуры фонтанов, зарытые в парке.

Это было нелегко, – ведь изменился даже рельеф местности, исчезли знакомые ориентиры.

Где «Галатея», «Персей», где «Пандора», из ларца которой словно и впрямь вырвались на свет неописуемые чудовища?

Позднее в поисках оставленного музейного имущества Тихомирова проникла в подвал гранильной фабрики. Очевидно, там в 1941 году размещался подземный фронтовой госпиталь.

На койках лежали останки обезглавленных советских воинов. В изголовьях – бескозырки, каски… А головы (некоторые из них в противогазах) зловещей пирамидой чернели в углу.

О своей страшной находке Тихомирова доложила Чрезвычайной комиссии по расследованию фашистских злодеяний.

В эти дни побывал в разрушенном фашистами Петергофе и проработавший всю блокаду в Ленинграде один из старейших мастеров фотографии Михаил Антонович Величко.

До войны Величко часто навещал пушкинские места, детскосельские и петергофскпе парки. Он снимал дорогие нам уголки, где стараниями советских людей бережно сохранялись заповедные сады и рощи, памятники, творения мастеров архитектуры.

Теперь на долю ему выпало запечатлеть смертоносные разрушения и зло, причиненные русской культуре фашистами.

Его снимки стали свидетельствами обвинения, предъявленными фашистским вандалам на Нюрнбергском процессе.

Михаил Антонович Величко вспоминает о том, как вблизи гранильной фабрики весной 1944 года погибла девушка-сандружинница. Она увидела лежавшую прямо на земле горку полудрагоценных камней: яшмы, сердолика, горного хрусталя. Их грани сверкали на солнце.

И, поддавшись очарованию этой красоты, девушка дотронулась до камней.

Раздался взрыв, – среди самоцветов были заложены мины.

Когда на другой день Величко пришел в эти места, он увидел среди расколотых черных деревьев свежий могильный холмик. Там была похоронена подорвавшаяся на мине девушка.

Положенная кем-то из ее товарищей друза хрусталя искрилась в солнечных лучах на могиле.

…Боевую операцию но разминированию побережья от уреза воды до Приморской железной дороги было поручено осуществить инженерным частям Краснознаменного Балтийского флота. Ими руководил лучший минер Балтики инженер-подполковник Николай Георгиевич Арзуманов.

Там, где в октябре 1941 года был высажен десант из Кронштадта, фашисты создали многоярусное минное поле. Немцы находились в Петергофе свыше двух лет. Перед каждой зимой они, опасаясь появления балтийцев, заново минировали прибрежную полосу. Когда лед стаивал, минное поле уходило под воду; в следующую зиму над ним вырастало другое.

Теперь балтийцы объявили минам войну.

Весь разведотряд 260-й бригады морской пехоты был в Петергофе уже в первые часы после его освобождения. Из Кронштадта на лыжах пришли те, кто в 1941-м, 42-м, 43-м на заминированном льду вел наблюдение за врагом.

Балтийцы шли через фашистское минное поле. Сапер-разведчик 260-й бригады Федор Мишин голыми руками разминировал проход во льду; за Мишиным цепочкой, в затылок друг другу, двигалась флотская разведка.

Единственное живое существо встретили они в Петергофе. Это был котенок. Моряки передавали его из рук и руки, грели под бушлатами.

Над куполом разбитого собора балтийцы увидели поднятый солдатами, освободителями Петергофа, красный флаг. Они салютовали ему автоматными очередями.

Вместе с разведчиками в Петергоф пришли саперы. В руках у них были щупы, миноискатели.

Так начался многодневный поединок со смертью. В нем участвовали 76-й отдельный инженерный батальон КБФ и отдельная саперная рота 260-й бригады.

Каждая тропинка среди развалин и поверженных деревьев таила смертельные «сюрпризы». Фашистами были заминированы все уцелевшие мостики.

Мины попадались и просто на дороге, за дверями домов, в брошенных вещах. За одной из дверей на замаскированном шнуре были соединены между собой спрятанные в разных углах квартиры три фугасные мины. Они висели и на проволочных заграждениях. От каждой рогатки к фугасам тянулось до ста пятидесяти проволочек. Натяжение любой из них грозило гибелью.

Одни мины обезвреживались, другие взрывались.

Минерам помогали собаки, прошедшие специальную подготовку. Они остро воспринимали запах мин.

«Сюрпризы» ожидали людей повсюду. Особенно коварной считалась мина-ловушка. Достаточно было дотронуться до одного и, ее усиков, как мина подпрыгивала и, взрываясь, выбрасывала сотни шрапнельных пуль. На одной из таких ловушек большой мощности погиб при разминировании фонтана «Солнце» сержант Гурий Андреевич Севрюгин, комсорг саперной роты. Он родился в 1924 году в Чувашии.

Севрюгина похоронили в Петергофе, его залитый кровью комсомольский билет товарищи принесли в политотдел 260-ой бригады.

Среди балтийских героев были и девушки. Благодаря аккуратности, бдительности комсомолки Ани Беликовой в ее отделении, разминировавшем самые опасные участки, не было за все время ни одного подрыва.

Но нередко и самого удачливого здесь подстерегал слепой случай.

Генерал-майор медицинской службы в отставке А. В. Смольников в своей статье «Как был разминирован Петергоф» вспоминает:

«Аня Паренхина, совсем юная еще медицинская сестра, дежуря на участке, услышала глухой звук взрыва и увидела падающего солдата. У пострадавшего было сильное кровотечение из раны на ноге. Аня быстро наложила жгут на ногу и перевязала рану. Надо было немедленно вынести раненого с минного поля и доставить на медпункт. На помощь подошли два минера. Уступая им место, Аня сделала шаг в сторону. Этот шаг стоил ей жизни»^[4].

На обезвреженной минерами Балтики земле вырастали горы корпусов теперь уже неопасных мин. Всего в районе побережья от Ленинграда до Ораниенбаума ими было разминировано 282 минных поля, снято и обезврежено 104 800 мин.

Возвращались угнанные фашистами жители. Партийный, комсомольский актив, считая каждое свое, пусть даже на первый взгляд незначительное, дело главным, помогал возрождению города.

Дать жителям кров, хлеб, свет, работу было самым важным. Но не менее важным стало и возрождение всемирно известных фонтанов.

Иван Филиппович Цыганков, начальник милиции, уходивший из Петергофа в сорок первом в числе последних, вернулся на свой боевой пост.

Вместе с работниками дворца-музея руководил он теперь и розыском закопанных в землю скульптур.

Над одним из таких захоронении фашисты возвели блиндаж. Разумеется, они не знали, что буквально в десятках сантиметров от его основания зарыта скульптура фонтана «Ева». Только после того, как блиндаж был разобран, удалось извлечь лишь слегка пострадавшую статую.

Вспоминали ли тогда в Петергофе о моряках-десантниках?

Да, вспоминали. Но из тех, кто мог хоть что-либо о них рассказать, в городе почти никого не оказалось. Да и жизнь требовала теперь не воспоминаний, а забот о сегодняшнем и о завтрашнем.

Мария Алексеевна Королькова, бывшая тогда секретарем районного комитета ВЛКСМ, отыскала дневник наиболее важных событий в жизни города, в которых самое непосредственное участие принимал и комсомол.

«Январь 1944 года. 19-го. Петергоф освобожден от немецко-фашистских захватчиков.

Февраль. 1-го. Прибыли подразделения МПВО.

4-го. Открыто почтовое отделение.

5-го. Открыта столовая для работников районных организаций.

19-го. Организована районная плановая комиссия.

23-го. Открыт районный клуб на улице Коминтерна в помещении столовой. Танцы проводятся под патефон.

Март. 23-го. Открыта районная амбулатория.

Апрель. 8-го. Первое заседание Исполнительного комитета районного Совета депутатов трудящихся.

20-го. Бригада треста «Ленводоканал» приступила к восстановлению городской канализации.

24-го. Организована районная государственная санитарная инспекция…»

И так из месяца в месяц.

Двадцать восьмого мая было восстановлено пассажирское движение между Новым Петергофом и Ленинградом.

Шестнадцатого июня открылись ясли на шестьдесят мест.

Большим праздником для жителей Петродворца – так теперь назывался Петергоф – стали дни, когда в воскрешенный город пустили воду.

Заместитель председателя исполкома Петродворца Георгий Петрович Ворселев, на котором лежали все заботы по восстановлению коммунального хозяйства, вспоминал:

– Нам удалось дать воду в Петродворец еще до подачи электричества. Немцы не пользовались Ольгиным прудом – основным водоемом города. После того как вычистили пруд, мы использовали старые системы и наполнили его водой. Ее прибыло так много, что пруд переполнился и вода залила ближайшие улицы. Это и навело на мысль, что можно обойтись и без электричества. С трудом нашли мы несколько вводов и, проверив подземную магистраль, обеспечили действие нескольких водопроводных будок в разных концах города.

Шестого мая была открыта городская баня. И еще – столовые, магазины, парикмахерская.

Петродворец, словно тяжело и долго болевший человек, теперь с жадностью тянулся к жизни.

И наконец, в декабре 1944 года здесь зажегся электрический свет.

После подачи воды это была вторая большая победа. Далась она нелегко. Специалистов не было. Не было опыта, нужных чертежей. Были: Костя – связист из пожарной охраны и пятнадцать женщин, вернувшихся из фашистской неволи…

Для того чтобы провести из Ораниенбаума линию электропередачи через Старый Петергоф, Английский парк, пришлось ставить столбы на еще не разминированном пространстве протяженностью в три километра.

Петродворец был первым из освобожденных пригородов Ленинграда, получившим электроэнергию.

Редкие лампочки засветились над Красным проспектом, отразились в ледяном зеркале Ольгина пруда. Этот свет патриотам Петродворца казался ярким, словно праздничная иллюминация.

В клубе на улице Коминтерна молодежь готовилась торжественно отпраздновать Новый год. Поставили елку, украсили ее самодельными игрушками.

И когда механик кинопередвижки включил гирлянду красных, зеленых, голубых электрических лампочек, у многих на глазах заблестели слезы.

Танцевали под патефон девушка с девушкой: парней почти не было, только старшеклассники. Мужчины и юноши призывного возраста сражались на фронте.

А потом одна из девушек, высокая, светло-русая, запела. Это была известная песня фронтовых госпиталей, родившаяся еще в 1941 году:

Наложи мне, сестрица, повязку,

Кроме раны, еще и на грудь,

Чтобы сердце, забывшее ласку,

Успокоилось как-нибудь.

Минет время, на фронт я уеду,

Ждут меня боевые дела,

Но отпраздновать нашу победу

Я вернусь непременно сюда.

В городок неуютный и дальний,

Где я был в сорок первом году,

Я приду в этот дом госпитальный

И тебя непременно найду…

– С Новым годом, девочки! Придут милые с фронта с победой!

– Придут, да только но все…

И в этот миг не одному из присутствующих почудилось: в такую же глухую петергофскую ночь, с автоматами в руках, в черных бушлатах, в бескозырках, поднимаются для последнего своего броска матросы погибшего и все-таки бессмертного кронштадтского десанта.

В заколоченные окна бил ветер с залива.

Так встретила юность Петродворца новый, 1945-й, последний фронтовой год!

На запад

Вел из Кронштадта снова путь на запад,

И за плечами, дерзостен и тверд,

Солоноватых волн вдыхая запах,

Матросов провожал глазами Петр,

И все родное, все пережитое,

Как отголосок песни камыша,

Что рос из сердца павшего героя,

В бой уносила флотская душа.

Шли катера в стремительном разбеге

Туда, где был повержен враг навек.

Бойцы Невы форсировали Прегель,

Солдаты штурмовали Кенигсберг.

1945 г.

Петергофский десант! Он вспоминался нам неотвязно, когда в апреле 1945 года в Восточной Пруссии готовился десант балтийской морской пехоты на косу Фриш-Нерунг.

В Пиллау (теперь он называется Балтийск) поражало хаотическое нагромождение размолотой фашистской военной техники, крошево камней и железа. Какой горькой насмешкой немцев над собой казались трафареты надписей на обломках зданий: «Камни рушатся – наши сердца несокрушимы!»

А поверх гордо и твердо: «Слава гвардейцам Толстикова!»

Пиллау, а после его падения узкая песчаная коса Фриш-Нерунг, идущая вдоль залива к Данцигу, стала последней дорогой отступления для разгромленной Советской Армией у Кенигсберга фашистской группировки.

На косе гитлеровцами была создана мощная, глубокоэшелонированная оборона. Туда-то и предстояло высадиться с кораблей бойцам нашей морской пехоты.

Этот десант должен был совпасть с ударом армейских частей. Командование КБФ предприняло эту операцию для того, чтобы перерезать фашистам последний путь отступления, помешать их отходу на запад.

Одновременно на косу в районе Вальхалле, в Данцигской бухте, был высажен сводный полк 38-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием полковника Белого.

Со стороны Пиллау предпринята была высадка усиленного сводного полка 260-й бригады морской пехоты под командованием полковника Добротина и сводного полка 13-го гвардейского стрелкового корпуса; этим полком командовал подполковник Козлов.

Особая задача выпала на долю отдельного батальона морской пехоты, во главе которого находился один из опытнейших десантников Балтики подполковник Лейбович.

Штаб батальона – маленький домик неподалеку от электростанции в пригороде Кенигсберга – Пайзе. В здании электростанции щиты управления забаррикадированы невысокими кирпичными стенами. Всюду надписи: «Фюрер призывает…», «Фюрер требует…». Он уже не мог призывать, ему не с кого было требовать!

У входа в штаб – часовой в форме пехотинца, с буквами «БФ» на погонах. Его товарищ присел на крыльце, разбирает, чистит автомат. Они земляки, саратовские трактористы, комсомольцы. Вместе работали, вместе пошли воевать.

Ждем комбата.

– Вот Батя, – говорит боец, указывая на дорогу, по которой торопливо идет человек в фуражке с широким козырьком, в гимнастерке с орденами. Он кавалер четырех орденов Красного Знамени.

У Александра Оскаровича Лейбовича хорошая родословная. В маленьком городке Стародубе его дед был знаменитым кузнецом, вдохновенным мастером. Кузнецом был и отец Лейбовича.

Иная судьба выпала сыну. Она одарила его воинской удачей, послала воевать на Балтику.

На Балтике подполковник служит давно. Он участвовал во многих дерзких и опасных боях, прославивших балтийскую морскую пехоту.

Комбат входит в штаб, его окружают командиры рот и взводов.

– Готовность номер один, выход ночью, – объявляет он, открывая короткое совещание. – Мы в первом эшелоне, вместе с первым батальоном бригады. Нам нужно захватить поселок Нойтиф. Там находятся электростанция и крупнокалиберная стационарная батарея. Первому батальону майора Семенова поставлена задача соединиться с подразделениями десанта, высаживаемого в Данцигской бухте, занять оборону поперек косы и не пропустить противника на юг. Всё!

Темно-красное солнце садится за сосны. Пехотинцы в полном боевом снаряжении готовятся к посадке на катера…

Перекур, спокойная, негромкая беседа… Кажется, что люди отправляются в шахту или в цех на ночную смену.

И только по возбужденному блеску глаз, по скрытому волнению догадываешься, что чувствуют эти люди, которым предстоит в самый канул победы, когда даже воздух пронизан ею, снова идти в бой.

На прикладах автоматов бойцы выжигали горящими угольками названия родных городов, кораблей. Весь Балтийский флот, вся Родина идут с моряками в этот десант.

На опушке леса появляется девушка в шинели. Это Марта Бонжус, санинструктор. С братской любовью и уважением относятся к ней ребята. Она была с ними в самых тяжелых боях, многие обязаны ей жизнью.

Марте двадцать один год, с четырнадцати она в комсомоле. В самом начале войны добровольно вступила в дивизию народного ополчения.

Под Нарвой медсестра Марта Бонжус приняла первое боевое крещение.

Разрывы мин и снарядов, пули. Стоны, крики раненых бойцов на берегу Наровы. Кого здесь только нет – одни совсем молодые, как Марта, другие пожилые. «Девочка, – говорил ей седоусый, тяжело раненный боец, – оставь меня, сама погибнешь!»

Но Марта вынесла его, как и многих других, из-под огня.

Лишь часть батальона, в котором находилась Марта, пробилась к Ленинграду.

Так случилось, что Марта Бонжус где-то в районе Стрельны оказалась в расположении балтийской морской пехоты. И это решило судьбу девушки.

Сейчас ей даже трудно вспомнить, каким образом опа была зачислена в ряды моряков. Тельняшка, фланелевка… А вокруг черные от копоти боя матросы.

Маленькая, сероглазая, с санитарной сумкой на боку, Марта не страшилась огня.

Если говорить честно, она горевала лишь, когда в ее санитарной сумке иссякали индивидуальные пакеты, но хватало жгутов. Шприц, противостолбнячная сыворотка были для нее оружием, которым она боролась со смертью.

В зимние ночи по льду шла Марта с товарищами из Кронштадта в ледовую оборону под Петергоф. Ее видели в первых рядах десантников, штурмовавших острова Выборгского залива и Моонзундские острова. Когда требовали обстоятельства, она сама брала в руки оружие и защищала раненых бойцов.

Все вспомнилось ей теперь – и осень сорок первого, когда в одной из ожесточенных схваток под Петергофом она заменила убитого пулеметчика. Контузия, госпиталь… И вновь бои, ночные разведки па льду Финского залива…

И высадки на острова Бьергского архипелага… Какие там тяжелые ранения были у ребят! Почти все только в грудь и голову… И вступление в ряды Коммунистической партии.

На войне погибли все ее братья.

Гриша, артиллерист, отдал жизнь за Ленинград, Андрей, летчик, – за Украину. Толя, пехотинец, убит под Орлом.

…Четыре часа тридцать пять минут утра. Полная луна светит в темно-голубом небе. Катера один за другим идут к косе. Там враг, смертельно раненный и потому перед гибелью особенно опасный.

На берегу заметили приближение кораблей.

Может быть, среди фашистов были и те, что впервые встретились с балтийскими матросами лицом к лицу в Петергофе.

С флагманского катера взвивается красная ракета.

Началось!

Десантники под пулями прыгают в воду. Многим она по грудь.

Скорее, скорее!.. Пушки, пулеметы с катеров бьют по берегу, прикрывая высадку. Отовсюду несется: «За Родину!», «За Ленинград!», «За Смоленск!». Почти каждый боец произносит имя города, где он родился, за который сражался всю войну и сейчас идет в этот важный для дела победы десант.

Уже отчетливо видны в голубизне рассвета прибрежный песок, темно-зеленые ели…

Один из катеров разбит вражеским огнем, команда его устремляется на берег вместе с десантниками.

И вот он – берег… Некоторые ложатся на песок, за камни, но этого нельзя делать, нельзя оставаться на открытом месте.

Полковник Добротин, старый солдат, подает пример молодым. Вооруженный маузером, он бежит, громко повторяя: «Вперед, вперед, поднимайтесь!»

И моряки поднимаются, следуя за коммунистом, командиром, воплощением спокойствия, выдержки, воли.

Перед десантниками вражеские окопы. Оттуда бьет пламя. Матросы лавиной накатываются на фашистов. Завязывается рукопашный бой, грудь о грудь, где пущено в ход все, что может разить врага.

В первых рядах люди из батальона Лейбовича.

Морские пехотинцы врываются в поселок Нойтиф. Электростанция под землей, на ходу. Солдат, обслуживающих ее, моряки буквально отдирают от машин.

Подтянув резервы, немцы стали теснить десантников.

Трижды Нойтиф переходил из рук в руки. Но все же балтийцы одолели врага.

Жестокие бои завязались в районе тяжелой береговой батареи. Она была захвачена ротой старшего лейтенанта Яльцева.

Фашисты яростно контратаковали. У моряков иссяк боезапас. Яльцев приказал краснофлотцам прекратить огонь. Решил подпустить врагов поближе. В это время фашистский снайпер поразил Яльцева – одна пуля ударила в каску, другая пробила грудь. Теряя сознание, он еще успел сказать: «Оставьте меня, сами не отступайте!»

Василию Степановичу Яльцеву шел тогда тридцать третий год, но после Лейбовича он был в батальоне самым старшим. В партию вступил на фронте, в 1941 году.

– Слушай мою команду! Ротой командую я! – передал по цепи мичман Копыльцов.

Немцы начали психическую атаку со стороны дюн и с фланга. С отчаянием смертников штурмуют они позиции балтийцев. Морякам видно: здоровенные, рослые парни, с непокрытыми головами, прижав к животам «шмайссеры», идут в полный рост. Первые ряды падают, скошенные очередями, задние пытаются прорваться.

Фашисты стали обходить моряков.

Мичман приказал: «Не отступать!»

Десантники заняли круговую оборону. Копыльцов, подпустив врагов на двадцать метров, швырнул противотанковую гранату. Во вражеских рядах возникло замешательство.

– Не любите, гады!

Матросы поклялись: «Не уйдем! Будем драться до последнего».

Марта Бонжус переходит от раненого к раненому. Лицо ее почернело. Она делает перевязки, ободряет товарищей и зорко следит за тем, как из-за леса наступают немцы. Потом переводит взгляд на свой автомат и продолжает перевязывать.

Неужели враги сомнут моряков?! Нет!

В море показались силуэты кораблей. Это подходили новые силы балтийского десанта. Катера бьют по вражеским пушкам, фашисты отвечают.

К шестнадцати часам второй эшелон – на косе. Их встретил огонь. Впереди атакующих командир 260-й бригады генерал-майор Иван Николаевич Кузьмичев.

Моряки на берегу, они карабкаются по камням.

В этом бою погибла любимица бригады санинструктор Александра Серебровская. Шура Серебровская до войны была студенткой Московского государственного университета. Вместе со всей бригадой она прошла тяжкий путь испытаний. Еще накануне десанта на косу Фриш-Нерунг Шура говорила Марте Бонжус о своем горячем желании участвовать в этом бою, должно быть последнем в войне. И вот нет больше Шуры. Она лежит на прибрежном песке, сраженная снайперской пулей и осколком мины.

– Если бы я была рядом, – говорила позднее с горечью Марта, – я спасла бы ее, не дала бы истечь кровью…

В семье Серебровской сохранились ее письма с фронта.

«Дорогие мои, радуйтесь за меня. Помните, что я бесконечно счастлива, что смогу отдать делу зашиты нашей прекрасной Родины все, что в моих силах».

Это в первые дни прибытия па Балтику.

«Нас бросала молодость на кронштадтский лед!» – писал о поколении отцов Марты Бонжус и Шуры Серебровской певец Революции Эдуард Багрицкий.

А Серебровская на кронштадтском льду в одну из тяжких ночей зимней обороны встречала на виду у занятого фашистами Петергофа предпоследний Новый год своей так рано оборвавшейся жизни.

В сохранившейся маленькой тетрадке Шуры Серебровской читаем:

«Это был обычный зимний вечер. Это был канун Новою, 1943 года. Это была война.

Когда вышли на линию обороны на петергофском берегу, я направилась к будке КП батальона, где помещался медпункт. В будку вошел комбат, человек железной воли и доброй души.

– Ну, сестра, встретим Новый год на этой льдинке, как папанинцы.

Грозный грохот прерывает мысли. Заговорили береговые батареи. К ним присоединились форты и орудия кораблей. Они еще раз напомнили врагу, что есть у нас силы, которые могут разгромить его логово, прогнать фашистскую нечисть с нашей священной земли».

Вот строки, посланные Шурой отцу в день свидания с освобожденным Петергофом. Серебровская пишет об уничтоженном здании биофака Ленинградского университета, где девушка перед войной проходила практику, и о дворцах и фонтанах, превращенных в руины.

«А было-то что раньше! Я на минуту закрыла глаза и вспомнила аллеи, наполненные праздничной толпой, в парке группы людей – массовки, смех детей у фонтана-грибка, оживление на пристани…

Тогда и теперь… Но я уверена, что в основном можно восстановить прежнее. Снова заискрится вода в фонтанах, заструится по каменным ступеням, заплещет в водоемах, и счастливые люди будут смотреть на все это и радоваться. Но увидят этого лишь те, кто погиб за освобождение этих мест и всей нашей Родины, и в этом самое ужасное…».

Шура Серебровская тоже не увидела воскресшего Петродворца. Сейчас туда приезжают из Балтийска люди, живущие на улице ее имени.

…Но мы еще в сорок пятом, продолжается бой.

С нарастающей силой бьют минометы и пулеметы десантников. Фашисты дрогнули.

Моряки роты Копыльцова ворвались в подземные укрепления. Генерал, свыше ста солдат и офицеров взяты в плен. Захвачена фашистская тяжелая батарея. На косе гремит красноармейское и краснофлотское «ура».

Всего десантные части взяли на косе в плен около шести тысяч солдат и офицеров противника. Остальные двадцать две тысячи капитулировали 9 мая.

…Первое мая 1945 года морская пехота праздновала в Кадинене, в бывшем княжеском поместье. Перед вечером в большом зале танцы под аккордеон.

Настал черед, пришла пора,

Идем, друзья, идем!

За все, чем жили мы вчера,

За все, что завтра ждем!

Лейбович начинает подыгрывать аккордеонисту на маленьком, с перламутровой отделкой баяне. Он кажется отцом этих ребят – волевой, дерзко храбрый, человечный.

Рядом парень в синем берете пытается петь – не получается: в бою сорвал голос. Танцуют вдвоем моряки: один – со снятым с немецкого генерала кортиком, другой, только что сменившийся с поста, – с автоматом.

Марта подошла к комбату.

– Что, Марта?

– Да так, взгрустнулось. Вспомнила Шуру Серебровскую, Васю Яльцова. Мы уйдем, а они останутся в этой земле навсегда…

Победа

Группа армий «Север», отброшенная от Ленинграда, оказалась в трудном положении. Все попытки фашистских генералов пробить прижатым к балтийскому побережью войскам дорогу в Восточную Пруссию обречены были на провал.

Последний – пятый по счету – командующий группой (к тому времени она получила наименование «Курляндия») генерал Гильперт помнил печальный опыт своих предшественников. Фельдмаршал фон Лееб был смещен Гитлером, когда выяснилось, что Ленинград ему не взять. Его преемник фельдмаршал Кюхлер был снят после разгрома немецких армий под Ленинградом.

«Держаться во что бы то ни стало, вцепиться в землю Эстонии и Латвии», – требовал фюрер от сильно потрепанной группы армий, которой теперь командовал фельдмаршал Шернер. Но и это приказание фашисты не смогли выполнить. Они попали в «Курляндский котел».

Восемнадцатого апреля Гитлер принял Гильперта в Берлине, в подземной рейхсканцелярии.

Гильперт докладывал: группа армий блокирована советскими войсками и кораблями Балтийского флота. Надо уменьшить хлебный паек, усилить охрану транспортов (на них предполагалась эвакуация фашистских войск через порты Лиепая и Вентспилс). Сокращение пайка было одобрено, усиление конвоя обещано.

А между тем подводный флот, авиация, надводные силы КБФ уже безраздельно властвовали в районе Балтийского моря. Всякая попытка врага вырваться из окружения водным путем была обречена на гибель.

Почти трехсоттысячная гитлеровская армия стояла и перед угрозой голода.

После того как наша армия и флот освободили острова Моонзундского архипелага Саарема и Хиума, Рижский залив и его порты стали для окруженных гитлеровцев ловушкой.

Часы истории неумолимо отсчитывали последние минуты существования «тысячелетнего» рейха.

Знамя Победы над рейхстагом возвестило всему человечеству конец фашистской тирании.

Одна за другой капитулировали взятые в огненные клещи гитлеровские группировки. Дольше других держалась в своем туго захлестнутом «мешке» группа армий «Курляндия».

Почему же так стойко сопротивлялись эти войска?

Все они – от начальника штаба группы армий генерал-лейтенанта Ферча до рядового солдата – были связаны кровавой круговой порукой.

Тех, кто обстреливал Ленинград, убивал его женщин и детей, тех, кто превратил в руины города-музеи Пушкин, Петергоф, Павловск, пытался задушить голодом миллионное население одного из прекраснейших городов на земле, страшило теперь неумолимое возмездие. К ним приближались войска 2-го Прибалтийского (бывшего Ленинградского) фронта во главе с его командующим – маршалом Советского Союза Говоровым.

Гильперт, Ферч и им подобные знали истинную цену своим преступлениям. Потому-то сейчас в Пелчи, недалеко от города Кулдига – там размещался штаб окруженной группировки «Курляндия», – его руководители судорожно пытались вырваться из стального капкана.

Утром 7 мая на волнах радиостанции командующего группой армий «Курляндия», а также на волнах 16-й и 18-й армий противника был передан ультиматум за подписью маршала Говорова о немедленной и безоговорочной капитуляции.

И хотя фашистам отлично было известно, кто стоял перед ними, радиостанция штаба зачем-то запросила: «Действительно ли вы являетесь радиостанцией главнокомандующего Вторым Прибалтийским фронтом?»

«Да, являемся», – последовал лаконичный ответ.

Генерал Гильперт, капитулируя, попытался почти на сто тысяч человек приуменьшить данные о составе своей группировки: он все еще продолжал надеяться на эвакуацию хотя бы части своих войск морем.

Узнав по сведениям воздушной разведки об отводе входивших в состав группы «Курляндия» 16-й и 18-й армий к морю, в сторону Вентспилса и Лиепаи, маршал Говоров приказал сразу же после капитуляции двинуть туда маневренные войсковые группы для перекрытия путей отступления.

И тогда среди части гитлеровцев началась паника.

Участились случаи самоубийств офицеров и генералов. Многие солдаты, бросая оружие, разбегались по лесам. Более пятидесяти тысяч деморализованных гитлеровцев было обнаружено и пленено нашими частями в оцепленных лесах.

А остальные?..

Хотя гитлеровским командованием была уже подписана капитуляция, положение в Лиепае, где скопились окруженные фашистские войска, продолжало оставаться неясным.

…Накануне в Пиллау батальон морской пехоты, которым командовал подполковник Лейбович, получил приказание на грузовых автомашинах совершить бросок в сторону Лиепаи. Часть морских пехотинцев на торпедных катерах под командованием Героя Советского Союза Сергея Осипова вышла в лиепайским порт еще раньше.

Земля, израненная, в заплывающих весенней водой воронках от бомб и снарядов, вдруг резко изменилась – стала зеленой, голубой, белой от переплетения трав и первых цветов.

Но в нервном напряжении последних боев, горечи таких особенно нелепых смертей, когда все вокруг уже дышало победой, бойцы не замечали прелести весны.

Цветы втаптывались тягачами в грязь, а на изумрудной траве огромными черными подпалинами означались следы недавних штурмовок.

Машины с морскими пехотинцами мчались мимо обезлюдевших, с красными черепичными крышами деревень.