Текст книги "Живые, пойте о нас!"

Автор книги: Всеволод Азаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Ночью в темном вековом лесу моряки узнали от регулировщиц о капитуляции фашистской Германии.

– А как там впереди? – спрашивали девушек балтийцы.

– Там еще стреляют.

– Война?

– Война…

Да, действительно впереди все грохотало. Неужели безумцы, запертые в «Курляндском котле», продолжают бессмысленное сопротивление?

Когда машины с морскими пехотинцами выехали на широкую приморскую дорогу, ведущую в Лиепаю, их глазам открылось необычайное зрелище. Вся дорога была забита войсками. Советская пехота – на грузовиках, в пешем строю. Мощные тягачи тащили за собой хоботы полевых орудий…

И над всем этим могучим военным потоком гремел торжественный стихийный салют в честь Победы. Стреляли из автоматов, пистолетов, разноцветные трассы расчерчивали небо. А навстречу тысячами шли сдаваться немцы.

Здесь и теперь соблюдалась иерархия чинов. В «опель-адмиралах» ехали сопровождаемые адъютантами генералы. Фуражки с высоким верхом глубоко надвинуты, в глазах за внешним безразличием угадывались безысходность, отчаяние. За генералами в «фольксвагенах» следовали чины помельче.

Шли, поблескивая красными, желтыми огоньками, хваленые немецкие «тигры» и «пантеры». Они проходили борт к борту с нашими машинами, никому уже больше не опасные.

Пленных, словно пастухи свое стадо, сопровождали наши бойцы.

На одну из машин с морскими пехотинцами прыгнул боец. В его руках был пакет золингеновских бритв «Близнецы». Он давал каждому на память бритву.

Потом дорога вновь расчищалась, все опять приходило в движение: немцы – в тыл, советские бойцы – на запад!

В это время в лиепайскую гавань уже влетели торпедные катера Краснознаменного Балтийского флота.

В городе еще не было советских войск. Тысячи немцев, солдат и офицеров, стояли на пирсе. Они добрались до моря, но слишком поздно.

И хотя гитлеровцев в порту были тысячи, а советских моряков лишь горстка, приказ о капитуляции и здесь был выполнен беспрекословно.

Группы армий «Курляндия» не существовало.

Война, развязанная гитлеровской Германией, завершилась и на этом участке фронта. Она закончилась и для немногих, тогда еще неизвестных, чудом оставшихся в живых героев нашей повести.

Для бойца морской пехоты, участника петергофского десанта, а потом партизана, освобождавшего от врага Ленинградскую область. И для его товарища, балтийского разведчика с выжженными фашистскими палачами звездами на груди, вырванного Советской Армией из плена, снова вставшего в ряды бойцов…

И для командира корпуса, чьи солдаты сражались осенью 1941 года в петергофских парках. Теперь он участвовал в штурме Берлина, присутствовал при безоговорочной капитуляции командования немецко-фашистских вооруженных сил.

Война закончилась и для тебя, любимый наш Ленинград, где со стен руки твоих защитников смыли, соскребли надпись: «Эта сторона улицы наиболее опасна во время обстрела», оставив лишь одну из них на стене дома в начале Невского как память о горе и слезах ленинградцев, об их бессмертном подвиге.

И для Петродворца, где в пронзенной осколками, обожженной кровью земле уже прокладывались первые трубы для вставших на свое место прекрасных скульптур фонтанов.

Но память наша, сердце каждого из нас еще хранили, будут хранить всегда облик, голоса, думы тех, кто сражался здесь, кто никогда уже не пройдет под сенью воскресших парков

Судьбы

Есть скорбные книги в центральных военных архивах,

Где гриф «сов. секретно», который давно устарел,

О тех, кто могли с нами жить, улыбаться счастливо,

О тех, кто волною накрыт, кто ушел на расстрел.

В архиве морском раскрываем приказы по флоту,

Скрепившие списки имен, безвозвратных потерь,

Мы их на суде предъявили фашизму по счету,

Мы их, словно клятвы слова, повторяем теперь.

Но в перечне тех, кто погиб в петергофском десанте,

Мы встретили прочерки писарским четким пером,

Они, словно горны, победно зовущие: «Встаньте!»,

Чтоб павшие, встав из могил, отвечали: «Живем!»

Таких одиночки, но радуйся редкой удаче,

Как будто из смертного боя ты вырвался сам.

…Над вздыбленным берегом ветры балтийские плачут,

И огненный лист прикасается к мертвым губам.

Весны человеческой брезжило только начало,

Брал край партизанский живых во владенья свои,

И мать за Уралом об участи сына не знала,

А те, что воскресли, опять уходили в бои.

И писарь балтийский не мог нанести еще прочерк,

Но ярко светила матросской удачи звезда

Своим сыновьям, что в холодные темные ночи

Себя не щадили, взрывая врага поезда!

1965 г.

В Центральном военно-морском архиве в Гатчине день начинается рано.

В этом маленьком городе, где в войну размещались крупные резервы группы армий «Север», где находился вместе с полевым управлением своего штаба командующий фон Кюхлер, там, где мучились, умирали от голода, погибали в фашистских лагерях пленные красноармейцы и моряки, – сейчас мирно трудятся советские люди.

Ничто не напоминает здесь о войне.

Но войдите в разместившиеся в огромном здании хранилища архива. Офицер в отставке, ветеран войны с орденскими планками на пиджаке, выписывает вам пропуск.

Вы в «святая святых» истории советского Военно-Морского Флота времен Отечественной войны. Здесь сосредоточены сотни тысяч документов, личных дел офицеров, учетных карточек краснофлотцев, аттестационные, наградные листы, приказы, донесения, документация героических флотов нашей Родины.

Сколько людей благодаря помощи работников архива узнали о судьбе своих близких, об их делах и подвигах!

…Сотрудник архива склонился над списками моряков, не вернувшихся из петергофского десанта. Рядом с каждой фамилией – «пропал без вести». И вдруг он увидел: после одного имени вместо этих трех страшных слов отчетливо выведено: «жив».

Жив! Значит, может рассказать о том, как спасся, о судьбе товарищей, командиров. Это было подобно встрече с родным человеком, которого долгие годы считали погибшим.

Но все найденные в списках исправления – а их обнаружилось несколько – были датированы 1944 годом.

Возникало множество вопросов, и главный – живы ли эти люди сейчас?!

По имевшемуся в личном деле или учетной карточке последнему адресу пошли запросы в военкоматы. Иногда отвечали, что в списках означенное лицо не числится, или: позднее снова ушел на фронт и не вернулся.

Приходили ответы от людей, значившихся в списках, однако в действительности не участвовавших в десанте.

Но попадались ответы и от тех, кто был тогда в Петергофе.

Первого оставшегося в живых десантника помог найти случай. Это было в Кронштадте, на встрече фронтовых журналистов с коллективом газеты «Советский моряк».

Вспоминая о тех, кто уходил из Кронштадта в грозные бои, выступавшие упомянули и о петергофском десанте.

– Прошло уже двадцать лет, но до сих пор не удалось отыскать ни одного из его участников.

И тогда неожиданно поднялся немолодой человек в гражданской одежде и произнес:

– Я был в этом десанте.

Так познакомились мы с Григорием Кузьмичом Васильевым, бывшим краснофлотцем, художником-ретушером газеты. Каждая деталь его рассказа воспринималась с понятным волнением.

– Когда мы бросились вперед, – вспоминал Григорий Кузьмин, – немцы, охранявшие берег, шарахнулись в темноту. Моряки выполнили первую часть задачи: смять и опрокинуть врага. Десант произвел на него ошеломляющее впечатление, – ведь они рассчитывали на падение Кронштадта. А тут сам Кронштадт нежданно пожаловал к ним! Ни один из немцев не сблизился с нами на расстояние рукопашной схватки. Но огонь против нас велся отовсюду – из укрытий и многих замаскированных огневых точек…

Сам Васильев был в числе тех, кому удалось вырваться из окружения, пробиться к берегу. Десантники помнили: каждую ночь на заливе будут ходить катера. Чтобы дать им знать о себе, надо было послать красные ракеты.

Кто это сделал, кто помог ему, обессиленному, раненному, вплавь добраться до катера, Васильев уже не помнил. Очнулся он в палате кронштадтского госпиталя.

В тот же день мы побывали с Васильевым в гостях у Прасковьи Тимофеевны Ворожиловой. Она показала нам фотографии мужа, вспомнила фронтовую молодость, гражданскую войну. Ведь Прасковья Тимофеевна и Андрей Трофимович встретились и поженились на фронте в 1919 году.

А потом говорили о нем, осенью 1941 года в последний раз поцеловавшем ее и детей и перешагнувшем порог родного дома…

Мы часто бываем в Кронштадте, любим его. И нам бы очень хотелось, чтобы в музее города-крепости, в названиях улиц был навеки запечатлен подвиг тех, кто не пожалел в тот грозный октябрь сорок первого своей жизни для того, чтобы преградить путь врагу к Ленинграду,

…Поиски участников десанта продолжались. Впрочем, теперь уже они сами находили нас.

Очерки о десанте были опубликованы в газетах «Красная звезда» и «Ленинградская правда».

И через короткий срок мы получили новую весточку. Объявился кронштадтский моряк Борис Шитиков. Он с Краснознаменным Балтийским флотом прошел всю Отечественную войну, был военным шофером, служил на кораблях.

На фронте Борис не раз глядел в глаза смерти – и когда, пробравшись в тыл врага, угнал на виду у немецких часовых грузовую машину, чтобы вывезти из медсанбата раненых, и когда участвовал в боевом походе на корабле, высаживавшем десант на острова Выборгского архипелага.

Шитиков дошел с флотом до Восточной Пруссии, был тяжело ранен. Он инвалид Отечественной войны, имеет правительственные награды.

С Борисом Ивановичем мы не раз обходили памятные ему места.

– Мы высаживались вот здесь, – говорил он, всматриваясь в очертания пирса. – Только пирс был тогда другой, деревянный, вблизи росли камыши. А тут лежал, прикрытый плащ-палаткой, убитый наш Батя. Вот тут, – показывал моряк на кладку старинной стены, – я отстреливался…

– Только вот этого, – Борис Иванович показал в сторону ультрасовременного здания ресторана, – конечно, не было. И лучше, если бы не было и сейчас. Пускай бы в другом месте построили… А вот памятник или хотя бы памятную доску с именами тех, кто здесь погиб в бою, установить надо обязательно. Летом тут проходят десятки тысяч людей. Пусть прочтут, вспомнят, задумаются.

…С Николаем Мудровым, храбрым разведчиком десанта, мы тоже начали свой путь от пирса.

Но удивительное дело – ни пристань, ни дворцы, ни одна из аллей возле Большого каскада не будили в нем никаких воспоминаний.

– Бывали ли вы здесь, Николай Викторович, после сорок первого?

– Можно сказать, не бывал, хотя живу совсем близко, в Мартышкине. Однажды, правда, приехал с семьей на праздник открытия фонтанов. Кругом народ, а мне все так странно и вспоминать больно…

Долго бродили мы с Мудровым по парку. Но он по-прежнему ничего не узнавал. В тот день Мудров торопился в Ломоносов, на завод, где он работал электриком-высокочастотником. Николай Викторович обещал обязательно приехать сюда еще раз. Потом мы шли с ним вдоль берега от гранильной фабрики мимо дворцов Марли, Эрмитаж, Монплезир. Постояли у пирса. Мудров был взволнован, растерян.

– Как же так, неужели за эти годы все здесь так переменилось, что я и узнать не могу местности? – сетовал он.

Страшно ходить по заминированному полю воспоминаний. Трудно, но необходимо… И лишь когда мы вошли в Александрию, недоумение на лице Мудрова сменилось уверенностью.

– Да, здесь мы были! – Зоркий взгляд охотника схватывал все: старое дерево, поляну, ручей, уцелевший дом.

Как же сложилась дальнейшая судьба Николая Викторовича?

– Нас осталось трое: два Николая и Александр. Не знаю как, но утром седьмого октября сорок первого года мы неожиданно оказались вблизи поселка Ропша. У дороги, на суку осины, висел человек. По виду мой одногодок, хотя и оброс бородой. На груди табличка с надписью, я ее до сих пор перед глазами вижу: «Романов Николай Васильевич, 1918 года рождения. Повешен за связь с партизанами».

На дороге показались люди. Мы залегли в канаву. Это были беженцы. Впереди два немецких солдата. Больше конвоиров не видно. Сразу решили: надо затесаться в толпу. Как только прошли первые ряды, мы броском к ним. Тут же поскидали бушлаты, переоделись с помощью добрых людей в гражданское. Немцы проверяли: у кого короткая стрижка, сразу уводили в сторону. У нас были чубы. Каждый получил в руки деревянную бирку с красной печатью, со свастикой.

Так начался тернистый путь трех кронштадтских дружков, полный постоянной опасности.

Мудрову повезло: поселившись в деревне, он зарекомендовал себя мастером-механиком, одним починил часы, другим – швейную машину. Промышлял он и охотой: подстрелив однажды лисицу, Николай сделал себе из ее шкурки воротник. С той поры его стали называть в деревне «моряком в бабьей шубе».

Вскоре Мудров вместе со своими товарищами начал отыскивать пути к партизанам. В конце концов через пастуха, бывшего сельского учителя, наладить такую связи, удалось. Но в лес моряки не уходили. Выполняя задания партизан, они оставались в деревне, жили в разных домах. Трудно сказать, знала ли старуха, приютившая Мудрова, о том, что его собираются арестовать. Только накануне она, раскинув карты, неожиданно сказала Николаю: «Беда тебе грозит… Уходить надо…» Так спасся Мудров. Другого Николая и Сашу предали два брата-дезертира, позднее расстрелянные партизанами. Моряки отчаянно сопротивлялись. Когда у Николая отказал парабеллум, он, безоружный, ухитрился сбить с ног двух эсэсовцев.

Николая повесили вместе с хозяйкой дома, где он жил. Сашу живым закопали в землю.

В партизанском отряде Мудров участвовал во многих боях. И в том, когда партизанам Осьминского района удалось спасти советских людей, которых везли на расстрел. Тогда-то он и застрелил коменданта фашистского гарнизона.

Однажды Мудров вместе с группой из пяти человек получил задание взорвать мост, вблизи которого была расположена вражеская батарея.

Стоял декабрь. Партизаны продвигались на лыжах. Внезапно наступила оттепель. Пошел дождь со снегом. Лыжи пришлось снять. Оставив бойцов в засаде напротив немецкого караульного помещения, Мудров с товарищем взяли по пуду взрывчатки и узкой тропочкой пробрались к мосту. Взрыв был произведен удачно, но на обратном пути партизаны едва не погибли. Дорога завела их в болото. Больше суток пробирались бойцы вдоль трясины. Только опыт охотника помог Мудрову вывести товарищей к деревне. С боем прорвались они через фашистский заслон. Один из них был ранен. Ночью задворками удалось уйти.

С одного из дворов, где стояли постоем фашисты, Мудров увел огромного куцехвостого битюга. Взобравшись на лошадь, стал петлять, чтобы запутать следы, и в конце концов оторвался от группы, заблудился в лесу. Мучил голод. Проплутав день, Николай решился на крайнее: привязав коня к ели, завязал ему глаза и перерезал штыком горло. Горячая кровь возвратила Николаю силы. Через некоторое время он вернулся к своим.

Позднее Мудров стал командовать отрядом, входившим в 9-ю партизанскую бригаду. Здесь он был награжден орденом Красного Знамени и медалью «Партизану Отечественном войны» I степени.

Николай Мудров не любит вспоминать о пережитом. Вот почему и в Петродворце бывает он так редко. Но минувшее не оставляет его. И тогда, чтобы обрести душевный покой, Мудров обращается за помощью к природе.

В свободные дни Николай Викторович со своей охотничьей собакой отправляется в лес. Иной раз он возвращается домой без добычи. Спугнутая псом дичь свободно улетает. А человек идет, глубоко вдыхает запахи леса, свежесть ветра. Под ногами прелость опавшей хвои и листьев.

Он должен побыть один, отвлечься от того, что приходит во сне… Просто ходить, глядеть на темно-зеленые ветви, на облака, плывущие между верхушками деревьев. И тогда тени прошлого рассеиваются, отголоски выстрелов смолкают, Николай Мудров возвращается в сегодняшний – добрый и светлый – день.

На встречу ветеранов в Петродворец приехал невысокого роста худощавый человек. Все в этом городе было ему знакомо с детства.

Алексей Степанов – петергофский паренек. Уходя из Кронштадта в десант осенней ночью сорок первого года на катере, он думал о той, что осталась на занятом фашистами берегу. Тоня! Это она признала его убитым.

Но он не был убит!

– …У меня остался в руке штык, винтовку раздробило осколком. Я спотыкался о трупы наших и немцев, помню окоп в парке, где нас оказалось несколько человек. Мы видели немецкую зенитную батарею, стрелявшую в упор по морякам. Забросали артиллеристов гранатами. Я был тогда ранен в голову и руку. Рядом разрывной пулей убило товарища. Шли уже вторые сутки боя, а может быть и третьи.

«Попробуем доплыть в Кронштадт», – сказал мне кто-то.

«Нет, сил не хватит»…

В окопчике возле «Шахматной горы» мы пролежали еще несколько часов. Раненая правая рука горела, она вся распухла. Когда к нам приблизились фашисты, я поднял в левой руке пистолет, хотел выстрелить. Гитлеровец выбил его. Нас повели к Большому дворцу. В подвале за столом сидел офицер в черной шинели. На столе – патефон. Они всё заводили пластинку с одной и той же нашей, русской песней.

«Бой давно кончился. Где же вы были?» – спросил меня офицер. «В парке гуляли!»

Сперва пленных держали в Петергофе. Есть почти не давали, выгоняли на расчистку парка. Тех, кто падал, пристреливали. На голубой тележке с надписью «Мороженое» заставляли возить трупы расстрелянных.

Из Петергофа пленных перебросили в Красное Село… Потом был гитлеровский лагерь смерти, люди, шатающиеся от голода, огромные сторожевые псы.

Из этого лагеря Алексею удалось бежать.

Ему и сейчас мерещится банька на краю села, где жила старая женщина, спасшая ему, беглецу, жизнь.

Тяжек был путь петергофского юноши, моряка-разведчика. Много страшного ожидало его впереди.

Снова плен. Теперь в этом изможденном, обросшем бородой человеке никто, даже самый близкий, не мог бы узнать молодого балтийского моряка.

Когда его везли в эшелоне, Алексей вновь совершил побег. Спрятался на окраине города, в подвале. Он слышал разрывы снарядов – это приближалась Советская Армия. Грохот близкого разрыва оглушил его.

Обрушилась стена подвала, Алексея завалило обломками. Из носа, из ушей потекла кровь.

«Прощай, родная земля, прощай, Петергоф, – думал он. – Неужели теперь, когда освобождение так близко, мне суждено умереть?»

Но советские бойцы нашли Алексея, отправили в полевой госпиталь, подлечили, дали оружие. Он успел еще участвовать в последних боях с фашистами.

А родных его – матери, сестры – не было уже в живых. Они погибли в немецкой неволе.

Младший брат, служивший в советских войсках в Германии, только тогда поверил, что Алексей жив, когда тот прислал ему фотографию, заверенную в части.

Лишь спустя двадцать один год встретился Алексей с той, о ком он вспоминал в ночь высадки десанта.

Прошла юность, отгорела в грозном пламени войны любовь.

У каждого из них была теперь своя семья, да и жили они на расстоянии тысяч километров друг от друга.

А вот встретились вновь в Петродворце, у здания школы на улице Аврова, где учились когда-то.

Он дал ей давний снимок… «Не похож

Я на того, с кем ты рассвет встречала?»

И передернувшая губы дрожь

Волненье человека выдавала,

Да колотилась жилка у виска

Того, кто умер и родился дважды,

А у нее в глазах была тоска,

И о любви сгоревшей думал каждый.

1966 г.

Его помнит Милан

Мимо светлых дворцов, мимо серых кладбищенских стен,

По Италии, желтой от солнца и синей от моря,

Мы прошли, вспоминая балтийца, попавшего в плен,

Коротавшего здесь в одиночке жестокое горе.

По таким же дорогам шли узники в скорбных рядах,

Капли крови горячие почва сухая впитала,

Где сегодня закатное солнце на спелых плодах

Отражается в меркнущей бронзе сиянием алым.

Да, мы тоже оттуда, мы помним суровый Кронштадт,

Где уходят на запад суда от крутого Буяна,

Где о храбром бойце, что уже не вернется назад,

Вспоминают друзья под печальную песню баяна.

Он погиб, защищая тебя, итальянский народ,

От гнетущего душу позора, от гибельной скверны,

И шиповника огненный цвет над могилой встает —

Благодарная дань моряку от товарищей верных.

Нам, седым, петергофский десантник годится в сыны,

Прислоните же к камню, где рдеют осенние розы,

Привезенную нами сюда от кронштадтской стены,

Дорогую для сердца матросского ветку березы!

1971 г.

Если бы начертить пути скитаний петергофских десантников по кровавым полям войны, они протянулись бы на тысячи километров.

От дорог в партизанских лесах России их маршруты идут в Восточную Пруссию, в Австрию. Но, пожалуй, самый дальний из всех пока известных нам маршрутов прочертила бы стрела необычного пути кронштадтского моряка Василия Веселовского. Того самого Веселовского, с которым мы расстались, когда бойцы отряда Ворожилова уничтожили в Петергофе фашистскую агитмашину.

Мы не знаем точно, как вышел из Петергофа этот человек. Быть может, он вместе с бойцами пехоты прорвался к нашим частям у Ораниенбаума. Может быть, долгими часами прячась в камышах за камнями прибрежной полосы в балтийской холодной воде, сумел миновать Урицк, выйти из окружения с бойцами 6-й бригады морской пехоты. Ведь, по свидетельству комиссара бригады Ксёнза, были и такие…

Единственное нам известно: Веселовский в ноябре 1941 года находился в Балтийском флотском экипаже. Оттуда он вновь ушел на передовую, па Пулковские высоты, где красноармейцы и краснофлотцы отбивали одну за другой ожесточенные атаки фашистов.

У Веселовского, ленинградского мастерового, парня с набережной реки Фонтанки, было одно желание: отстоять свой родной Ленинград.

Здесь, как и в Петергофе, он чувствовал, знал: Ленинград за его плечами. Суровый, многотрубный, словно дредноут, город, в котором Ленин в 1917-м возвестил победу Октября.

Моряк стрелял из автомата по врагам до последнего патрона, до той минуты, пока фашистский снаряд не разорвался поблизости и что-то черное, обжигающее, душное не швырнуло балтийца навзничь, засыпав мерзлой землей.

Потом был плен, страшный, гнетущий, переброска из лагеря в лагерь, сознание того, что тебя пытаются превратить в раба, бессловесное существо с многозначным номером.

Но не таким был Василий Веселовский.

Несколько раз совершал он побеги, но неудачно. Моряка ловили, нещадно избивали… И все же враги не смогли сломить его волю. Что давало Василию веру, внутреннюю силу? Память о свободе, о детстве, о том, что вошло в каждую клеточку его сознания.

«Мы не рабы. Рабы не мы…» – эти слова жили в нем с детства. И здесь, на «аппеле», когда их, голодных, в одежде каторжников, выстраивали для переклички, и в долгие часы бессмысленного, унизительного труда, и ночью в ящике черных нар, напоминавшем гроб без крышки, он повторял про себя: «Я не раб!»

В лагере люди не называли своих настоящих фамилий, своих профессий. Только самым проверенным, близким товарищам открывались – кто ты, откуда… Так требовали правила конспирации. Веселовский и в лагере был в числе самых непокорных. Там он обрел тех, кому верил, как самому себе, от которых мог не таиться.

Среди них был неунывающий рябоватый паренек. Фамилия у него была странная: Черный. Веселовский сперва даже подумал, что это кличка.

– Нет, в самом деле Черный я, и мой отец, и дед. А звать Семеном. Меня под Вязьмой взяли…

С Черным Василий стал неразлучен. Рядом спали, вместе ходили на работу.

Вскоре к ним присоединился третий – стрелок-радист с подбитого самолета Андрей Петров.

Теперь, уже втроем, они стали замышлять побег. Экономили, тщательно прятали каждый кусок эрзац-хлеба. Решили, что, когда погонят на работу в каменоломни, Петров высмотрит там место, где они втроем смогут укрыться, пока пленных поведут обратно.

А потом… На каменоломнях, после окончания работ, оставалась совсем небольшая охрана. Веселовский и его товарищи предполагали, что там будут всего двое или трое часовых, рассчитывали напасть врасплох и перебить их.

Казалось, все было подготовлено. Но произошло непредвиденное. Накануне намеченного дня побега всех заключенных выстроили возле бараков. С правого фланга отсчитали пятьдесят человек.

Под усиленной охраной их отвели в сторону. В этой полусотне оказались Веселовский, Черный и Петров.

Прошел слух о том, что фашисты в отместку за свое новое поражение на Восточном фронте расстреляют эту группу.

И тогда заключенные, тесно прижавшись друг к другу, запели «Интернационал».

Фашисты били беззащитных люден.

Нескольких тут же, на месте, застрелили, а остальных загнали в отдельный барак. Здесь каждому на руки были надеты стальные браслеты. Затем пленных построили по двое и повели по обледенелой дороге, прикладами загнали в товарный вагон. Поезд тронулся.

Гремели по стыкам рельсов колеса. Долгие, многочасовые остановки. Обрывки чужой речи. И снова равномерный, долбящий душу стук колес: «Про-па-дешь, про-па-дешь, про-па-дешь…»

И как бы наперекор этому гнетущему стуку Василий Веселовский, приподнимаясь на локтях, начал читать друзьям стихи. Он любил стихи с детства, знал наизусть строки Пушкина, Есенина, Блока, а здесь, в этом страшном мире уничтожения, поэзия была особенно нужна людям.

Может быть, тот, чьи стихи читал сейчас друзьям Василий, уже лежит засыпанный во рву, сожжен или расстрелян. Но слово его человеческое продолжает жить.

Что грустишь ты, моя дорогая?

Где сейчас ты, голубка моя?

Ты меня не кляни, забывая,

Презирать не позволю себя.

Нет, я раненым пост не покинул,

Нет, я трусом не сдался в бою.

Пусть меня этот плен не минул —

Я сражался в первом ряду…

Василий произносил эти строки, словно свою исповедь. И наверно, не знал, что сложил эту песню-быль такой же моряк, как он, мичман с крейсера «Киров» Василий Кучеренко, защищавший Таллин в рядах морской пехоты и тяжко раненным попавший в плен.

– Хорошо ты читаешь, друг, – вздохнул Черный, задумчиво грызя сухую травинку. – Скажи, Вася, а кто расскажет людям о тебе, обо мне? Как узнает мама, Наталка моя, что я и здесь был человеком, боролся?

– Узнают, непременно узнают, – сказал Веселовский убежденно.

Ехали несколько дней. Были немецкие селения на пути, кирхи с красными черепичными крышами, хутора, деревья, словно метлы, воткнутые в землю прутьями вверх. Все не русское, все чужое!

Когда вышли наконец под охраной эсэсовцев в каком-то тупике возле станции, изумились: зима, а солнце греет. Воздух какой-то необычный – пряный, деревья с необлетевшими серебристыми листочками и маленькими, тоже серебристо-серыми, шишечками…

Военнопленный, родившийся, верно, на юге, сказал:

– Это маслины.

– Эх, и забросило нас куда, ребята! – протянул Черный. – Отсюда и дорогу домой не сыщешь.

– Найдем! – ответил Веселовский с уверенностью.

Что за город? Какая страна?

В предутренней дымке тускло мерцали привокзальные фонари.

– «Милано», – прочитал кто-то надпись.

– Не Милано, а Милан, – поправил Петров. – И поверьте мне, друзья, как бывшему учителю, это – Италия.

Их вывели к полотну железной дороги. Семен Черный совсем обессилел, еле держался на ногах.

– Держись, Сема, – шепнул Петров. – А то пристрелят.

Друзей поставили в строй первыми, и Веселовский увидел, как много с этапом прибыло пленных.

Раздалась знакомая команда, и пленные, вытянувшись, нестройной колонной двинулись к виадуку.

Идти было тяжело, и Веселовский поддерживал плечом вконец обессилевшего Семена.

Сначала шли окраиной, где вдоль железной дороги тесными рядами стояли заводские и фабричные здания, лепились друг к другу дома. Остановок не было. Конвой подгонял отстающих. Свернули на большую улицу.

Можно было догадаться, что пленных ведут к центру города. Зачем? Верно, чтоб поиздеваться, показать итальянцам, как жалки пленные русские.

А они не хотели оставаться жалкими.

И хотя они были голодны, хотя их распухшие руки были закованы в кандалы, а тела избиты о железные настилы вагонных клеток, – с людьми что-то случилось. По цепочке, один другому, они передавали: «Выше голову!»

В рваной одежде шагали по улицам Милана несдающиеся солдаты и моряки. Василий громко запел песню, знакомую еще с детства:

И без страха отряд поскакал на врага,

Завязалась кровавая битва.

И боец молодой вдруг поник головой —

Комсомольское сердце пробито.

Уже наступило утро. Улицы оживали. Встречалось много прохожих. Итальянцы не знали, о чем поет этот бородатый русский, но по лицу поющего и тех, кто вторил ему, угадывали смысл песни.

…Это произошло возле кафе «Эспланада», где на высоком пьедестале, набычась, выставив непомерно крутой подбородок, стоял высеченный из грязновато-зеленого камня дуче.

Конвойный в стальной каске заметил, как при виде чванливого каменного Муссолини блеснули злой усмешкой глаза высокого русского. Он наотмашь ударил пленного по лицу. И тогда русоволосый гигант шагнул к фашисту и обрушил на него удар с такой силы, которая казалась немыслимой в этом изможденном человеке. Цепь, соединявшая браслеты на его руках, лопнула…

Выстрелы, звон стекол разбитых витрин, крики патрулей, топот сапог итальянских карабинеров…

Раненые пленные лежали на мостовой, заливая со кровью.

В этой схватке уцелели немногие. Но судьба, видно, решила дать Веселовскому и его товарищам последнюю отсрочку.

Их привели в какой-то дом, где окна нижнего этажа были заделаны решетками. Веселовского бросили в карцер, в котором можно было только стоять.

Лишь после суточного пребывания и одиночке его перевели в общую камеру. Он упал на руки товарищей.

А в Милане о подвиге русских военнопленных уже слагалась легенда.

На другой день после уличного боя итальянская полиция обнаружила на бычьей шее каменного Муссолини накинутую кем-то пеньковую петлю и картонку с надписью: «За русских!»

В эту зиму налеты англо-американской авиации на город стали особенно частыми. Не хватало рабочих рук для того, чтобы разбирать завалы. На работу во время бомбежек стали посылать русских.

Однажды ночью нескольких военнопленных направили в парк рыть щели.

Наметанный взгляд моряка-разведчика Веселовского, находившегося в этой группе вместе со своими друзьями Петровым и Черным, обнаружил скрытую деревьями и макетом колоннады, искусно замаскированную соломой мощную зенитную батарею,

…Налет авиации союзников был внезапным. Фашисты даже не успели спять маскировку со своих дальнобойных зениток.

И тогда русские пленные демаскировали батарею. Сбросив с себя рваную одежду, они облили ее маслом для чистки орудий и подожгли. В костер полетели и соломен…

[Здесь глава обрывается на 225 странице, отсутствуют страницы 226–227]

Яблоньки на Урале

И еще одна судьба – Павел Добрынин.

Мы расстались с ним, когда балтийский разведчик, подорвав гитлеровское орудие, вел вместе со своими товарищами неравный бой против численно превосходивших сил врага. Мы не нашли его в списках высадившихся десантников. Позднее выяснилось: он значится в списке флотской разведки.

Где же этот отважный боец?