Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
В марте 1966 года в Ленинград с Урала приехала группа работников Свердловской телестудии. Они снимали фильм об уральском рабочем, участнике петергофского десанта Павле Добрынине.
Путь их лежал в Петродворец, к местам отгремевших здесь четверть века назад боев. Со свердловчанами был парторг одного из заводов Павел Леонтьевич Добрынин.
Боль, волнение, тревога таились в глазах этого много пережившего человека.
Добрынин рассказывал:
– Седьмого октября, на третий день боев, в штыковой схватке с немцами я был ранен… Очнулся в каком-то подвале. Пахло конским навозом, сеном. Рядом тревожно ржали, били копытами о земляной пол лошади. Ко мне подошел солдат в гитлеровской форме. Я застонал от боли. Солдат стянул с меня задубевшие от крови и грязи бушлат и тельняшку, промыл и перевязал рану на плене, отвинтил крышку термоса, налил мне кофе, потом угостил сигаретой.
Я удивился – фашист и так ухаживает за мной!
Но тот сказал: «Я чех, – и добавил: – Многих ваших уже расстреляли».
Топоча подкованными сапогами, вошел автоматчик, приказал выйти из подвала. На улице было пасмурно, моросил дождь.
Меня привели в небольшой каменный дом, возле которого стоял часовой. Здание было старое, может быть какие-то дворцовые службы. Повели по лестнице вниз. В узком коридоре – двери. За одной из них, в камере с зарешеченным окошком, у стола сидел немецкий офицер. На погонах с белой каймой у него было по два выпуклых ромбика. Он так чисто говорил по-русски, что я сперва не поверил, что это немец.
На столе стояла бутылка вина. Он предложил выпить, я отказался.
Потом начался допрос:
«Как живут в Ленинграде?»
«Не знаю, я там не был».
«Сколько потоплено кораблей в Кронштадте?»
«Не знаю».
Тогда офицер хлестнул Добрынина кожаной перчаткой по лицу и отдал какое-то приказание.
К моряку подскочили два автоматчика, поставили его лицом к стене.
«Будешь говорить?»
«Я ничего не знаю!»
С Добрынина сорвали тельняшку; стянув руки и ноги проводом, положили спиной на топчан.
«Будут пытать», – подумал, вернее, почувствовал он каждой клеточкой своего тела. Моряк не боялся смерти. Может быть, она сейчас даже была мила ему на этом страшном, пахнущем кровью и потом топчане.
Человек не знает, никогда заранее не может знать, какие внутренние силы сопротивления живут в нем. Только одно желание владело в эту минуту Павлом: не струсить, не сдаться, не унизить своего человеческого достоинства, остаться верным своему званию бойца, балтийского матроса.
В руках одного из гитлеровцев был какой-то металлический предмет, напоминавший портсигар.
Фашист наклонился над Добрыниным. Страшная боль обожгла тело. Он не знал, что с ним делают, но чувствовал тошноту, запах горелого.
«Будешь говорить?» – опять крикнул офицер, стоявший рядом.
Снова острая, ни с чем не сравнимая боль…
Моряк потерял сознание. Он очнулся на цементном полу в том же подвале. Приподнялся, сел. На груди его справа и слева были выжжены две пятиконечные звезды. Теперь он будет их носить всю жизнь. А много ли ему осталось жить? И узнают ли мать, любимые товарищи о том, что комсомолец, балтиец Паша Добрынин не сдался и в плену, погиб, не нарушив присяги?!
Вскоре за ним пришли. Голова закружилась; тельняшка, которую он с трудом натянул, прилипла к кровавым ранам.
Гитлеровцы вывели вместе с Добрыниным еще двоих моряков. На улице возле дома они увидели танк. Был он горбат, приземист, на борту намалевана какая-то звериная морда,
На танке стоял фашист. Он ухмылялся, глядя на окровавленных советских бойцов. Сердце Добрынина заколотилось. Не помня себя, он стал взбираться вверх по гусеницам танка. Ему хотелось добраться до обидчика, ударить его. Эсэсовец сбросил израненного, шатающегося моряка с танка.
И тут Добрынип заметил стоявшую поодаль женщину. Была она немолодая, в шали, в старом пальто. И чем-то вдруг до боли напомнила Павлу его мать.
«Не сдавайтесь, терпите, сыночки!» – выкрикнула она громко.
Гитлеровец грубо оттолкнул ее.
Потом моряков повели по улице мимо разбитых снарядами домов, мимо пруда, над которым низко склонились деревья. _
Много лет спустя Добрынин со своими товарищами опять пройдет этим путем. Он узнает дом, подвал, где его пытали, узнает один из флигелей бывших царских конюшен, в который втолкнули его к группе моряков.
В Волосовском лагере, куда Павла привезли из Петергофа, пленных почти не кормили. Люди шатались от голода, многие умирали. Некоторые, собрав последние силы, пытались бежать.
Лагерь стерегли эсэсовцы.
Когда случался побег, выстраивали всех. Каждого десятого расстреливали. Добрынин помнил этот страшный счет и чувство облегчения: на этот раз пронесло…
И за то, что в Чудове, где очутился позднее Павел, пленные, заманив, убили овчарку и съели ее, кара была такая же – каждый десятый.
Спали в специально вырытых траншеях, на трехъярусных нарах. И в сновидениях было то же: черные фигуры эсэсовцев, смрадные пасти овчарок, неумолимый счет: «Десятый!»
Добрынин просыпался в липком лоту. Тяжело дышали, глухо стонали во сне товарищи.
Фашистская неволя!
Иногда женщинам из окрестных деревень – солдаткам, у которых мужья воевали, а быть может, также маялись где-то в фашистской неволе, удавалось перебросить через проволоку что-либо съестное. Но за это тоже грозила пуля.
И пришел день, когда, набив до отказа теплушки, Добрынина и тех, кто был с ним, отправили на каторжный труд в Германию.
Их везли в лютый мороз. Замерзшие в пути оставались среди живых, которых ждала, скорее всего, такая же участь.
Прусский город Гумбинен, куда были доставлены русские пленные, в начале первой мировой войны стал ареной ожесточенных сражений. Богатые землевладельцы – «бауэры» – помнили, наверное, как отступали сюда от Шталлупёнена кайзеровские войска. Может быть, и битые вояки жили здесь на хуторах.
На бричках или в «фольксвагенах» прибывали они в лагерь. Богатые крестьяне выбирали людей поздоровее, смотрели не в глаза – на мускулы. Если бы они заглянули в глаза своих рабов, жгучая ненависть полыхнула бы оттуда.
На фермах работали от зари допоздна. Ночью возвращались в лагерь. В бараках, оставшись наедине со своей бедой, пели старинные, тоскливые песни. Была среди них и та, что сложили русские солдаты, попавшие в плен к пруссакам еще в ту войну. Песня горькая, щемящая:
Отбили мне руки,
Отбили мне ноги,
Наверно, придется умирать.
Как вырастут дети
И спросят у мамы:
– Скажи, где родимый отец?! —
А мать отвернется,
Слезою зальется:
– Отец ваш убит на войне.
Может, и о них так будут петь? Нет, не убитые здесь, а заживо погребенные… И все-таки теплилась в солдатских сердцах надежда. Ведь начиналась эта песня так: «Шли три героя из немецкого плена…»
Значит, можно и в плену быть героями…
Русские приближались к укреплениям Восточной Пруссии.
Пленные угадывали это по тревожным взглядам, по случайным обмолвкам немцев. А потом узнавали точно по бомбовым ударам наших краснозвездных самолетов. И по сводкам. Они уже научились с грехом пополам читать немецкие газеты, угадывать за геббельсовской брехней истинное положение вещей.
И настал день, настал благословенный час, когда красноармейцы-разведчики первыми ворвались в лагерь, когда Павел прижался небритой щекой к лицу молодого бойца и целовал его, как целовал бы родного брата.
В запасном полку, куда попал после освобождения моряк-десантник Павел Добрынин, он попросил у товарища лист бумаги, написал матери в Харьков: «Я жив!»
Так узнала Елена Ивановна, прочитавшая в сорок втором: «Ваш сын пропал без вести…», что не напрасно верила, не напрасно ждала она сына все эти годы.
В 1946 году Павел Добрынин демобилизовался. Работал в Белоруссии, потом вернулся в свой родной Харьков. Здесь стал железнодорожником, кочегаром в особом резерве железнодорожной колонны. И хотя молодость была загублена войной, Добрынину очень хотелось наверстать упущенное. Павел обрадовался, когда ему предложили поступить на курсы помощников кочегаров. По учиться ему не пришлось.
Бригады паровозного резерва передвигались по разным направлениям железнодорожной трассы. С ними попал Павел Добрынин на Урал.
Все ему там понравилось: суровая природа, степенные и сердечные люди. И особенно один человек – дочь участника гражданской войны, партизана, Аня. Она стала его женой.
Павел Леонтьевич поселился за Свердловском, в небольшом городке Егоршино. Сначала поработал в депо, а поздней перешел на завод.
В Егоршине родились его дети: сын Юра, дочери Лена и Танечка, любимица отца.
Б 1962 году Павел Леонтьевич Добрынин вступил в ряды Коммунистической партии. И все, что было с ним прежде, отступило, спряталось куда-то в тайники памяти, померкло перед ярким светом спокойного, счастливого дня.
Слесарь высокой квалификации Павел Добрынин добросовестным своим трудом, требовательностью к себе и другим снискал уважение товарищей.
У своего маленького домика Павел Леонтьевич разбил сад, высадил ягодные кусты. Четыре яблоньки, высаженные им, составляли его гордость. В землю он посадил зернышки. И каждая новая веточка, каждый листок вызывали в душе его нежность, радость. Он следил за тем, как неокрепшие деревья набирают силу, уходят корнями в землю. Нетерпеливо ждал, когда принесут они свои первые плоды.
В марте 1966 года мы встретились с Павлом Леонтьевичем в Ленинграде. Он и мечтал об этой поездке, и боялся ее. Побывать в Петродворце, пройти по дорогам, где до сих пор мерещатся ему разрывы гранат и снарядов, вновь прикоснуться к тому, что он старался и не мог забыть!
Ему казалось: вот он приезжает в Кронштадт и на одной из улиц встречает мальчика, который когда-то подарил ему самодельную финку. И хотя волосы Павла Добрынина были подернуты сединой, хотя время и страдания оставили на его лице неизгладимый след, мальчик в воображении моряка оставался таким же, как двадцать пять лет назад, – худеньким, с испытующими глазами.
Увидев город, за который он бился, воскрешенным, Добрынин словно помолодел. И даже то, что фонтаны еще не работали, что статуи были спрятаны, словно египетские мумии, в деревянных коробах, не мешало ему видеть этот город прекрасным.
И родное море, Финский залив тоже были рядом.
Из дому Павел Добрынин прислал нам две свои фотографии. На одной он снят в 1940 году в Кронштадтской школе оружия. А вторая была напоминанием о том, что с этим человеком сделал фашизм.
«Эти звезды, – писал Павел Добрынин, – мне выжгли фашистские варвары, но добиться от меня они не могли ничего… Эти звезды – моя родина, СССР».
В своих письмах к нам Добрынин вновь писал о пареньке из Кронштадта: «Я до сих пор его вспоминаю… Как хотелось бы мне его найти и женщину, что стояла тогда недалеко от танка».
Через несколько недель после возвращения ветерана домой мы получили от Анны Николаевны Добрыниной телеграмму о скоропостижной его смерти.
Словно мина замедленного действия, пролежавшая четверть века в земле, разорвалась у его ног. Или мертвый, невесть где закопанный в петергофском парке враг встал из-за своего уже, не существующего бруствера и поразил моряка проклятой давней нулей. Воспоминания опасны. Они убивают и тогда, когда война уже давно отгремела.
Павла Добрынина хоронили с почестями…
Теперь яблоньки будут расцветать уже без него. Он не успел увидеть розовую пену их первых цветов, собрать крепкие, созревшие плоды. И яблоньки, и все, что он создал в своем доме трудолюбивыми руками, осталось теперь как память о нем.
Моряк-балтиец спит в уральской земле.
Но если вдруг тот паренек из Кронштадта, теперь уже взрослый человек, или женщина, что помогла в черный день моряку добрым словом, узнают себя в этих строках, откликнитесь. Напишите семье Павла Добрынина, чтобы дети его могли вместо отца передать вам свою благодарность!
На рубежах славы
Вот и закончился затянувшийся на тридцатилетие поход в прошлое.
Случилось так, что из всего пережитого за военные годы этот оставшийся неизвестным до последнего времени подвиг, этот десант стал для нас самым сильным, самым мучительным воспоминанием. И люди, ушедшие и погибшие с ним, словно взывали к нашей памяти: «Расскажи, не оставляй неизвестным то, что обязаны знать многие. Нет, не для нас и даже не для наших детей, не для бренной земной славы. А для того, чтобы юноша, ставящий на заре здесь легкий парус, девушка в праздничном платье, приходящая в пору своих мечтаний побеседовать сама с собой, наедине с морем, все, кому дорог этот благословенный уголок земли, знали, чувствовали, что мы тоже причастны к их счастью, к их судьбе, незримо следуем за ними, направляем их путь.
Мы были разными – нежными душой и грубоватыми, образованными и закончившими лишь четырехлетку: мы рано начали самостоятельно трудиться, раньше, пожалуй, чем вы, современная молодежь, страдать и любить. Но мы такие же, как вы, со своими надеждами и мечтами, со своим упорством и стремлением повернуть жизнь по-новому. Мы лишь на тридцать лет, чем вы, старше и навечно моложе!»
В сердце каждого из живых голоса героев звучат денно и нощно.
Об этом хорошо сказал человек большого мужества, не раз водивший моряков в бой, комиссар бригады морской пехоты Петр Яковлевич Ксёнз.
Внук героя гражданской войны, соратника Серго Орджоникидзе, славных красных казаков Подтелкова и Кривошлыкова, балтийский комиссар Ксёнз обращается со стихами к тем, кто отдал жизнь за Родину, кто отстоял в бою завоевания Октября. И даже не со стихами, а с думой, какую пели кобзари, – непритязательной, простой, бесконечно искренней и чистой.
Не придирайтесь к корявости слов, неверным ударениям, неточным рифмам. Меньше всего думал комиссар Ксёнз о том, что он пишет стихи.
Это к зам, Ворожилов и Петрухин, к вам, дорогие командиры, комиссары, бойцы всех наших десантных отрядов, всех морских бригад, обращается ваш товарищ и соратник:
Помянем их тихим словом,
Человеческим теплом,
Обдадим дыханьем дома
Их могилы над леском.
Матерям спасибо скажем,
Кто воспитывал таких
Людей скромных, терпеливых,
И отважных, и лихих.
Помянем и командиров,
Кто водил матросов в бой,
Своей доблестной отвагой
Увлекал их за собой.
Помянем и комиссаров,
Кто с открытою душой
Слово партии нес к людям
В бой тот, страшный и большой.
Там, где отгремели бои, где земля и сегодня еще под зеленью лугов и желтизной нив таит в себе праведную кровь героев, в честь победы и тех, кто добывал ее, народ поставил памятники.
Они стоят на раздорожье, у приморских шоссе.
Подойдите к ним, вчитайтесь в надписи.
На дороге Ленинград – Петродворец, вблизи трамвайной остановки «Урицк», еще в войну, в 1944 году, был поставлен обелиск с подписью: «Здесь в жестоких сентябрьских боях 1941 года захлебнулись собственной кровью фашистские полчища, остановленные доблестными ленинградцами».
Далеко просматривается со стороны дороги Петродворец – Гостилицы и другой обелиск из розового гранита. Он воздвигнут на десятом километре шоссе в память о тех, кто шел на помощь кронштадтскому десанту, сражался в котловане у Английского дворца. Сверкают золотим буквы:
«На этом рубеже осенью 1941 года в составе войск 8-й армии вели ожесточенные бои и сдерживали яростные атаки противника, рвавшегося к Ленинграду, курсанты и офицеры Военно-морского хозяйственного училища ВМФ.
Вечная слава героям, павшим в боях за свободу нашей родины!
Боевые друзья-однополчане».
За обелиском – березки. Вокруг – скрепленные цепью якоря. На мраморе список фамилий.
На окраине Петродворца, за оврагом, разделяющим Старый и Новый Петергоф, неподалеку от братских могил моряков и солдат, в двадцатый год победы над фашистской Германией поднялась десятиметровая стела из серого гранита. «На этих рубежах в 1941–1943 годах воины Ленинградского фронта и моряки Балтийского флота в жестоких боях с немецко-фашистскими захватчиками отстояли Приморский плацдарм. Отсюда и со стороны Пулковских высот в январе 1944 года начался разгром врага, завершившийся освобождением Ленинграда от блокады. Вечная слава героическим защитникам Ленинграда».
Там, где у Ропши и возле Красного Села, в районе Гостилиц и Петродворца в сентябре 1941 года проходила линия обороны, усилиями многих тысяч ленинградцев высажены парки и сады, воздвигнуты монументы. Они-то и составляют в своей совокупности величественный мемориал – Зеленый пояс Славы. Он начинается от Петродворца и уходит к Копорской губе, в даль бывшего Ораниенбаумского плацдарма.
Надписи на памятниках говорят: здесь сражалась морская пехота, бились насмерть воины 8-й армии, бойцы народного ополчения, курсантский батальон.
«Приморский», «Атака», «Якорь», «Январский гром», «Дальний рубеж», «Берег мужественных» – все эти названия могли бы стать заголовками стихов, здесь ими названы поэмы из гранита и бетона. И под каждым спят герои!
Фашисты пытались перед уходом уничтожить следы своих преступлений. Обугленная лепка парадных залов дворца, стены школы, превращенной в концлагерь, где на штукатурке пленные выводили перед расстрелом слова прощания, все было предано огню. Мертвые молчат, должны молчать и камни.
Но удар советских армий был так стремителен, что гитлеровцам не удалось довести до конца свои злодеяния.
Молодой советский офицер переступил порог помещения, где сложены были штабелями книги из дворцовой библиотеки, предназначенные, очевидно, для отправка в Германию.
Стекла огромных окон плавились от огня, серые капли, словно слезы, застыли на почерневших рамах. Лютый январский холод успел уже выстудить опустошенный зал. Командиру показалось в первую минуту, что книги целы. Можно было прочитать на листе раскрытого фолианта ровные ряды букв.
Но стоило дотронуться до страницы, стоило зимнему ветерку ворваться в выгоревшее помещение, и слова на сожженной бумаге распадались, исчезали.
Может быть, с подобными страницами приходилось иметь дело нам, когда мы по клочкам собирали историю исчезнувшего петергофского десанта.
Мы убежденно верили, что жизнь позволит, пусть не сразу, раскрыть подвиг десанта.
И вот первое издание книги вышло в свет. Но история коллективного поиска истины на этом не прекратилась. Только теперь запрашивали уже не мы. Свидетели событий сами находили авторов повести.
В истории судеб участников петергофского десанта, о которых нам сообщали после выхода повести, не все удалось расшифровать до конца.
Есть среди них недосказанные, оборванные на полуслове. Но и такие, они представляют, нам кажется, значительный интерес. Мы публикуем их на заключительных страницах в надежде, что сможем узнать продолжение.
Вспоминают моряков, служивший на краснознаменном крейсере «Аврора» (он стоял в грозную годину войны в Ораниенбауме), откуда в петергофский десант влилась целая группа.
Вот письма бывших авроровцев военных лет – трюмного машиниста Николая Арсеньевича Кострюкова и начальника санчасти крейсера Владимира Алексеевича Веселова.
Веселов вспоминает с грустью и любовью об ушедшем в десант своем боевом помощнике – санитаре Николае Михайловиче Силкине.
Он помнит моряка-комсомольца в дни, когда на «Аврору» пикировали фашистские бомбардировщики, когда корабль осыпали снаряды гитлеровских орудий.
Вода поступала в трюм. На корабле было много раненых и убитых. Молодой санитар оказывал помощь товарищам. Светловолосый, стройный моряк не терялся, он был незаменим в этой страшной обстановке. Трудолюбивый, дисциплинированный, Силкин проявлял спокойствие, умел подбодрить друзей шуткой.
Веселов виделся с ним в последний раз уже в начале октября в Кронштадтском учебном отряде, куда была переведена почти вся команда крейсера.
Веселов знал, что часть авроровцев была отобрана для выполнения какого-то ответственного задания. Целыми днями они отсутствовали, проходя подготовку.
«Я уверен, – пишет бывший командир Николая Силкина, – что и в десанте он был смелым, честным, настойчивым.
Прошло тридцать лет, но я его часто вспоминаю, отличного матроса».
Другой старый авроровец – Николай Арсеньевич Кострюков – помог нам узнать о судьбе участника десанта волжанина Василия Яшина.
Многие близкие друзья Кострюкова, в том числе и Яшин, ушли в морскую пехоту.
Котельный машинист Василии Яшин незадолго до ухода в десант оставил своему балтийскому дружку фотокарточку с надписью: «Дарю копию, но помни оригинал. B. Яшин. Саратов».
Все эти годы Кострюков берег фотографию, помнил друга.
В саратовской газете «Коммунист» он опубликовал статью о петергофском десанте, рассказав в ней о своем друге.
Там было напечатано и обращение редакции: «Просим всех, кто знал Василия Яшина, откликнуться и сообщить все, что известно о нем и его семье».
И такие люди нашлись! Вскоре многотиражная газета саратовского нефтеперерабатывающего завода имени C. М. Кирова «Кировец» опубликовала целую полосу, посвященную бывшему слесарю ремонтно-механического цеха завода Василию Леонтьевичу Яшину.
Мы прочли выписки из книги личного состава завода, воспоминания заводского товарища Василия Кузнецова. «Я вместе с ним строил завод, вместе служили на Балтике. Я хорошо знаю его жизнь, его родных».
Первые годы пятилетки, комсомольская стройка… Вот где ковались верность и мужество. Ведь от пуска первого крекинга, от занятий военно-морским делом в заводском кружке Осоавиахима до последней, яркой, как вспышка выстрела, минуты жизни Василия Яшина один последовательный, прямой путь.
Живут в Саратове две младшие сестры Василия Яшина. Клавдия Леонтьевна работает на заводе щелочных аккумуляторов, Антонина недавно закончила техникум.
Отец и мать Василия, потерявшие на войне и второго сына – Александра, умерли, так и не узнав обстоятельств гибели моряка.
Отец – участник гражданской войны, сын – герой Балтики. Это тоже одна честная, прямая дорога!
Кострюков пригласил Клавдию Леонтьевну в Ленинград. Она побывала в Ломоносове, откуда Василий ушел на фронт, в Петергофе, где он погиб.
На «Авроре» сестре балтийца подарили книгу о крейсере с надписью: «Пусть этот альбом напомнит Вам о службе Вашего брата на легендарном корабле с 1937 года по 28 сентября 1941 года. В этот день он сошел, с крейсера и покинул его навсегда…
В наших сердцах вечно будет жить память о моряках-авроровцах, отдавших свою жизнь в боях за город Ленина в суровом 1941-м».
О другом десантнике рассказало нам письмо, присланное в 1970 году из Харькова Анатолием Францевичем Наркелюком.
«…Я хочу назвать имя своего любимого дяди, Буняева Михаила Леонтьевича, 1911 года рождения, призванного на флот из Харькова.
В кипе ответов на запросы он числится пропавшим без вести, но мне кажется, что погиб он именно в кронштадтском десанте моряков в Петергоф в октябре 1941 года.
Вот письмо, которое получила его жена от фронтового друга моего дяди».
Смятый бумажный треугольник с адресом: «г. Харьков, ул. Ворошилова, № 102, тов. Буняевой Ю. Ф.». Обратный адрес: «Полевая почта 23000 «а». И. И. Ефименко»,
«3 сентября 1944 года.
Здравствуйте, Юля!
Это письмо пишет вам Ефименко Иван, товарищ по работе, а затем по службе вашего мужа Миши Буняева. Уважаемая Юля! В последний раз я видел Мишу в 1940 году, в июне месяце. В этом же месяце я с ним расстался.
В 1941 г., в декабре, я вернулся с Ханко сюда, где служил вместе с Мишей. Здесь я встретил своего друга Васю Цветкова, который рассказал мне такую историю: в октябре месяце отряд моряков был высажен десантом в Петергоф, где уже находился немец. Из этой операции мало кто вышел живой, мой друг Вася Цветков был тяжело ранен, его вынесли с поля боя, а Миша остался там. Хочу вам еще написать, что у Миши был друг Толя Шишаев, друг по футболу и по службе. Он убит. Все это мне рассказывал мой друг Василий Цветков, который высаживался с десантом на Петергоф с Мишей и Толей.
Вот и все, что я мог вам сообщить, Юля.
Откровенно говоря, шансов на то, что Миша жив, очень мало, потому что он не из таких, чтобы быть к плену.
На этом свое письмо кончаю. Примите наилучшие пожелания в вашей жизни.
Ваня Е.».
Каким же он был, этот моряк из отряда полковника Ворожилова?
«До призыва на Балтику, – сообщает А. Ф. Наркелюк, – мой дядя работал электромонтером, хорошо играл в футбол в составе харьковской футбольной команды.
На флоте, куда его призвали в 1937 году, учли его специальность и направили в Электромеханическую школу.
Программу школы быстро сдал. По-прежнему играл в футбол, а зимой был хорошим игроком в русский хоккей. Зимой 1941-го он даже играл в составе ленинградского «Динамо», в ту пору чемпиона СССР по хоккею,
Служил он в Электромеханической школе в должности командира отделения, играл в футбол и за Учебный отряд и за сборную КБФ, участвовал в спартакиаде имени ХХ-летия РККА.
Игроков сборной на флоте хорошо знали, любили. И на грамоте, врученной Михаилу, не просто подписи, а подписи будущих героев Великой Отечественной войны…»
Анатолий Францевич прислал нам эту грамоту с подписями командира Учебного отряда Лежавы и комиссара Петрухина.
Дорогие для нас подписи. И на увольнительной, сбереженной в семье, подпись начальника школы Ворожилова.
Людей нет, а тоненькая пожелтевшая от времени бумага цела.
И фотография, снятая 15 сентября 1940 года в Таллине на футбольном поле, куда выбегает флотская команда.
Фото команды Электромеханической школы, в центре – Михаил Буняев с кубком.
Анатолий Наркелюк в семнадцать лет, после освобождения Харькова, пошел на фронт, первый бой принял 22 июня 1944 года южнее Петрозаводска, последний – в Германии в 1945 году, у Свинемюнде.
И то, что память о близком человеке, балтийском десантнике, всегда с ним, подтверждают заключительные слова письма: «Теперь мне сорок четыре года, а память о героях войны живет и в грусти и в долгу перед ними».
В грусти и в долгу перед павшими… Это чувство владеет всеми, кто откликнулся на наш рассказ.
Среди ушедших в десант политруками и замполитруками было много воспитанников Ленинградского военно-морского политического училища.
В политучилище на Малой Охте учились и Герой Советского Союза Александр Посконкин, и участники десанта в Петергоф Михаил Рубинштейн, Александр Гомульский, Михаил Винокуров, Константин Федоров и другие.
Бывший начальник училища капитан первого ранга в отставке Алексей Романович Ващенко передал нам сбереженное им с марта 1945 года письмо участника десанта Константина Федорова.
Вот что говорится в этом письме:
«…5 октября 1941 года я ушел в десант в тыл к фашистам с отрядом полковника Ворожилова и комиссара Петрухина.
В данное время я серьезно ранен, нахожусь в Ленинграде в госпитале. Мой адрес: Ленинград, 11, почтовый ящик 838«а».
Очень прошу вас посодействовать мне вернуться в КБФ.
Извините, что пишу неподробно и неразборчиво, виной тому рана».
В 1944 году, бежав из плена, Федоров командовал стрелковым, а потом пулеметным взводом, с боями дошел до Кенигсберга.
Об этом он рассказал Ващенко, навещавшему его в госпитале. У Федорова, по словам Ващенко, были записи о десанте.
Итак, Константин Федоров рассказывал своему начальнику о десанте. На глазах Федорова погиб командир отряда Ворожилов. В бою Федоров был ранен. Где-то в петергофской земле остался его орден Красного Знамени, полученный в финскую войну. Это было, как вспоминал он, невдалеке от фонтана «Самсон».
Потом, истекая кровью, он лежал в сарае, где находились жители Петергофа. Какой-то мальчик давал ему пить.
Несколько раз пытался Федоров бежать из гитлеровских лагерей.
В первый раз это было под Таллином. Побег был неудачным. Федорова схватили. И все же он снова бежал, попал в ряды Красной Армии.
После войны Федоров искал в парке Петродворца место, где закопал орден, но безуспешно.
Константин Федоров, Василий Цветков, шедшие с Ворожиловым в десант, после окончания Отечественной войны были живы. Мы очень хотим, чтобы эти строки попали им на глаза и чтобы они откликнулись. Тогда наша повесть пополнится двумя ценными свидетельствами новых, ставших известными участников десанта.
«В грусти и в долгу…»
А вот новые страницы, связанные с запиской «Живые, пойте о нас!».
В повести мы назвали предположительно имя того, кто мог ее написать, – политрука, комсомольского вожака Михаила Рубинштейна.
В двадцать пятую годовщину освобождения Ленинграда от вражеской блокады на торжественный вечер ленинградского завода «Знамя труда» были приглашены участники описываемых в повести событий. Там среди других заслуженных фронтовиков был и заведующий заводским кабинетом политического просвещения, балтиец-моряк, однокашник Михаила Рубинштейна по Военно-морскому политическому училищу Иван Михайлович Раснюк.
Раснюк был направлен в училище с Тихоокеанского флота. Он вспоминает, как 22 июня вместе с Мишей и другими курсантами они выехали рано утром в Петергоф для участия в традиционном открытии фонтанов.
– Миша, – рассказал нам Раснюк, – был обаятельным человеком. Высокий, плотный, с крупными чертами лица. немногословный, любил внимательно слушать собеседника. А глаза его в это время светились доброжелательством. Нетрудно было заметить, что он взвешивает каждое слово, поддерживая все доброе, верное и критически, с юмором отсеивая наносное, надуманное.
Мы учились в разных классах, но в кубрике наши койки стояли рядом.
В последний раз мы встретились с ним в конце сентября. Он рассказывал о своей работе в Политуправлении. За день или за два до высадки десанта в училище зашли на короткое время товарищи, отобранные в отряд Ворожилова в качестве политруков.
Миша Винокуров, Саша Гомульский, Авдеев… На них были бушлаты, брюки, заправленные в сапоги. Они рассказывали друзьям-однокашникам, в том числе и мне, о своем назначении в оперативный морской отряд, которому предстоит пройти но тылам врага и возвратиться в Кронштадт.
«Вышибем из гадов фашистский дух!» – говорили друзья. Куда предстоит им высадиться, моряки на знали…
Иван Михайлович Раснюк твердо уверен, что записку «Живые, пойте о нас!» написал его товарищ Михаил Рубинштейн. Это в его характере.
По-иному думает подполковник запаса Константин Константинович Грищинский.
В то время Грищинский служил в разведотделе штаба КБФ. Ему довелось дважды, днем 5 октября и ночью 6 октября 1941 года, участвовать в попытке высадить балтийских разведчиков на занятый фашистами петергофский берег для того, чтобы связаться с десантом. Попытки эти не увенчались успехом. Один из кораблей был подбит; высаженные ночью с бронекатера на шлюпке разведчики не вернулись.
К. К. Грищинский считает, что автором записки мог быть командир группы разведчиков, шедших с отрядом полковника Ворожилова, лейтенант Михаил Зельтер.
После опубликования очерка Грищинского «Петергофская быль»[5], связанного с событиями, описанными в нашей повести, он получил из Кишинева письмо от брата лейтенанта Зельтера:
