Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
В сороковом году минный заградитель вместе с другими кораблями Краснознаменного Балтийского флота пришел в Таллин. Как только над башней древнего Вышгорода взвилось огромное красное полотнище, минзаг с большого рейда вошел в гавань столицы Эстонской Советской Социалистической Республики.
Молодой украинский рабочий, ныне краснофлотец, Павел Добрынин был среди тех, кто плечом к плечу с эстонскими трудящимися утверждал Советскую власть в Прибалтике.
Год службы на минзаге стал для него годом нелегкой школы.
Знания, полученные в Кронштадте, Павел применял на практике быстро, умело.
В июне минный заградитель стоял на малом ремонте в Лиепае. Здесь и застала Павла Добрынина война.
Теперь на корабль вместо учебных были погружены боевые мины. «Минировать воды фарватера Финского залива – оградить Ленинград от вражеских кораблей!» – таков был приказ командования.
Умение владеть оружием, быстрота, сноровка – все, чему требовательно и любовно обучали командиры, пришло на помощь.
Когда минный заградитель успешно выполнил первое боевое заданно и пришел в Кронштадт, Николай Иосифович Мещерский представил к награждению группу особо отличившихся моряков.
Десять человек с минного заградителя были направлены теперь Мещерским для участия в десанте.
Для Добрынина, так же как и для его верных дружков – Ивана Круташева, Ивана Музыки, Николая Гаврика и других минзаговцев, отобранных в десант, Учебный отряд был знакомым, родным.
Это сюда по путевке комсомола прибыл из Харькова рано потерявший отца слесарь трамвайноремонтного парка Добрынин. Осенью 1939 года он был зачислен в Кронштадтскую школу оружия имени Сладкова.
Павел высок, широкоплеч. Густые брови над зоркими чуть прищуренными глазами, мягкий овал подбородка на плечах синий воротник, на бескозырке по ленточке золотом: «Учебный отряд КБФ». Из горла рвется, стремясь слиться с дружными голосами товарищей, песня – задорная, матросская:
И сказал я Нюрке черноокой:
– Нюра, иду я в моряки.
Вот и сбылась твоя мечта, Паша. Выше голову, тверже шаг, кронштадтский моряк Добрынин!
Петрухин переводил взгляд с одного лица на другое.
– Товарищи! – сказал он. – Положение вы знаете. Враг рвется к Ленинграду. Мы будем выполнять опасное задание. Готовы ли вы к нему?
По огонькам, вспыхнувшим в глубине глаз, по молчаливым кивкам комиссар понял, что получил ответ, которого ждал.
В тот же день вечером, когда Павел вышел к воротам покурить, неподалеку, у Северного вала, он заметил мальчонку. Тот подошел к краснофлотцу и негромко сказал:
– Дяденька, я вас попросить хочу. Подарите мне… брюки. Не пожалеете?
– Зачем тебе?
Мальчик нс ответил. Только повторил:
– Прошу вас, подарите…
В голосе мальчика было что-то заставившее Добрынина внимательно посмотреть на него. Подросток лет двенадцати-тринадцати. Одет просто. Длинные брючки, курточка какая-то. Из-за того, что голова мальчика, ничем не покрытая, была опущена, лица не разглядеть. Добрынин не смог потом объяснить, отчего его сердце так сжалось. Он велел пареньку подождать. В казарме вытащил на вещевого мешка новые, очень хорошего сукна брюки. Они были сшиты на сбереженные деньги. «Когда демобилизуюсь, приеду в родной Харьков в таком клеше – все рты пораскрывают!..»
– На, возьми!
Мальчик испытующе поглядел на Добрынина, принял протянутый сверток, подержал в руках и вернул.
– Ты чего?
Боясь, что моряк рассердится или, может быть, уйдет, мальчик торопливо заговорил:
– Дяденька, спасибо! Мне не брюки нужны. Я хотел проверить, какой вы есть. Я хочу вам подарить свою самоделку. Вот, возьмите, дяденька, может быть, вам сгодится. Возьмите. Пусть он будет с вами, пусть ваш будет…
И, круто повернувшись, убежал, оставив в руках Добрынина самодельный нож. Ручка ножа была с цветным фибровым набором, хорошо отшлифована.
Добрынин возвратился в казарму.
Совсем не бывал в Кронштадте до формирования десантного отряда другой его участник – Алексей Степанов. А ведь он родился невдалеке – в Старом Петергофе.
Отец Алексея, железнодорожник, отработал в этих местах тридцать пять лет. До войны служил дежурным слесарем на участке Ленинград – Ораниенбаум.
Алексей, как и все петергофские мальчишки, любил дворец, старинный парк. День открытия фонтанов был как бы и его личным праздником. Но особенно нравилось ему с прибрежных камней следить за стремительным движением военных катеров, мчавшихся по направлению к Кронштадту.
Незадолго до начала войны, закончив школу, Алексей определился на Кировский завод в Ленинграде. Он привык ездить в город ранними поездами. Подружился с товарищами, привязался к пожилому мастеру, своему наставнику и учителю.
Когда началась война, старший сказал молодому:
– Леша! Пойдем воевать.
Они вступили в Кировскую дивизию народного ополчения. Дивизия мужественно сражалась на близких – ох каких близких! – подступах к Ленинграду.
После кровопролитных боев кировцы, среди которых был и Степанов, в конце августа вернулись в Ленинград
В райвоенкомате Алексея Степанова направили во флотскую разведку.
В прифронтовой полосе возле Ораниенбаума будущих разведчиков обучали топографии, немецкому языку. После нескольких успешно выполненных заданий в тылу врага их включили в состав кронштадтского десантного отряда.
Перед отправкой в Кронштадт разведчиков собрали в ораниенбаумском Китайском дворце. Еще недавно Алексей был здесь со школьной экскурсией.
Тускло поблескивал под матросскими ботинками дворцовый паркет, по которому прежде разрешалось ходить лишь в войлочных тапках.
Леша вспомнил – здесь однажды, во время школьной экскурсии, стояла Таня Голубева, девочка из класса, которая ему очень нравилась.
Теперь в зале не было больше картин, старинной мебели. Только птицы на шелковых тканых обоях по-прежнему взмахивали золотисто-зелеными крыльями.
Разведчиков проинформировали:
– Вам придется высадиться в тыл врага, может быть в Петергоф…
Больно кольнуло сердце. Ведь прощаясь с матерью, Алексей говорил:
– Мама! Петергоф мы не сдадим.
…Приземистый, пыхтящий низкой трубою буксир доставил разведчиков в Кронштадт.
Им выдали бушлаты с нашитыми на спину белыми полосками. Надо, чтобы те, кто пойдет вслед, знали, что впереди свои. Десантникам по списку раздавали винтовки, уже послужившие, видать, не одному поколению балтийцев. Моряки получали гранаты, ножи, патроны…
– Бери, братва, продпаек на три дня: консервы, сухари, плитки шоколада, спирт во флягах, махорку.
И вот уже партийные и комсомольские билеты в несгораемых шкафах, письма и фотокарточки близких оставлены товарищам. Моряки были рады, что пойдут в бой во флотской форме. Ведь незадолго до того, когда прошел слух, что десантников переоденут в армейское обмундирование, политрукам, командирам рот, самому Ворожилову не давали прохода. На каждом шагу ловили Батю. Порою забывая субординацию, называя его просто Андреем Трофимовичем, просили:
– Ведите нас в бой только во флотском.
Ворожилов не мог сам принять такое решение. Только после согласия Военного совета флота он сказал своим бойцам:
– То, о чем вы просили, выполнено. Верю, не опозорите нашу форму, честь флота. Каждый из вас должен сдержать слово, данное Родине.
Флотская форма! Бушлат цвета черной ночи, золотые пуговицы на нем – как звезды. Бескозырки, мичманки. Сколько дорогого связано с вами и с тобой, полосатая тельняшка! Разве изменят вам моряки в свой грозный, в свой, может быть, смертный час?!
Прощание с Кронштадтом
В бой уходят ребята,
Бушлат нараспашку,
Уголок полосатый
Выступает тельняшки.
Ой, какие ребята!
Сила, удаль, сноровка.
Патронташ и гранаты,
Под рукою винтовка.
И с гранатой,
Вскинутой над головою,
В битву в черных бушлатах,
Слитых с черною тьмою.
Вдоль крутых буераков
Взвейся, Балтики ветер!
Краснофлотцы!
В атаку,
В наступленье,
в бессмертье!
Пусть блеснут с бескозырок
Снова грозные искры,
Наше гордое —
«Краснознаменный Балтийский»!
И ни шагу назад,
Страх балтийцам неведом.
Лозунг наш – Ленинград,
Наша клятва – победа!
Октябрь 1941 г.
Многие на флоте – разведчики, действовавшие по ту сторону линии фронта, корректировщики главного калибра фортов, летчики, летавшие в тыл врага, – приносили в штаб, как пчелы в улей, капля по капле драгоценные сведения.
Благодаря им удалось нанести на карту почти все огневые точки противника в Петергофе.
Десантный отряд был разбит на пять рот по четыре взвода в каждой: два стрелковых, один пулеметный и один минометный.
В тяжелые дни обороны Ленинграда флот выделил максимум того, что мог: пулеметы Дегтярева, «максимы», минометы. 19 снайперских и 75 автоматических винтовок получили лучшие стрелки. Командному составу и разведчикам были выданы пистолеты «ТТ». Боезапас десанта насчитывал 1908 гранат, 560 мин, 33 тысячи ружейных патронов.
Поздно вечером 4 октября командиры в своих ротах разъяснили боевую задачу: в ночь с четвертого на пятое высадиться в занятый врагом Новый Петергоф.
Вопросов почти не задавали. Задача была понятна каждому.
Моряки сознавали, какая опасность угрожает Кронштадту, флоту, Ленинграду после захвата немцами Петергофа.
В боевом приказе от 2 октября, подписанном командующим КБФ вице-адмиралом В. Ф. Трибуцем, членом Военного совета дивизионным комиссаром Н. К. Смирновым и начальником штаба вице-адмиралом Ю. Ф. Раллем, говорилось:
«1. Противник оказывает упорное сопротивление в районе Петергоф наступлению частей 8-й армии и удерживает рубеж Троицкое, слободка Егерская, аэродром, Эрмитаж и дальше побережье Финского залива до Сосновая Поляна.
2. 8-я армия силами 19-го стрелкового корпуса ведет бой за овладение Петергоф, Знаменка, Луизино, нанося удар вдоль побережья Финского залива.
3. Скрытно высадить морской десант в районе Петергоф» при поддержке корабельной и береговой артиллерии. Нанести удар во фланг и тыл противника, имея целью совместно с частями 8-й армии уничтожить противника, действующего в районе Петергоф.
Командиру морского десантного отряда, высадившись на участке от Каменной стены включительно до дома отдыха, прочно закрепиться с востока и юго-востока по западному берегу безымянного ручья восточнее Знаменки, с юга перехватить перекресток дорог восточнее Новый Петергоф, имея главной задачей во взаимодействии с частями 8-й армии нанести удар во фланг и тыл противнику, окружить и уничтожить его группировку в районе Новый Петергоф, аэродром».
Перед самым выходом десанта Ворожилов зашел к себе на Октябрьскую проститься с женой и детьми. По старому флотскому обычаю он надел перед боем все чистое.
Ворожилов обнял жену, детей Галю и Юлия, снял когда-то подаренные ему самим Фрунзе часы, положил их на комод.
– Если что, – сказал он жене, – передай их Юлию. Но ты не волнуйся: через три дня вернусь. Мы пойдем по тылам, чтобы дать жару фашистам.
Дверь за Ворожиловым закрылась. Только часы тихонько тикали на комоде.
Немного ранее побывал у себя дома и Петрухин.
– Сегодня уходим, – сказал он Анне Александровне.
Они стояли в темном углу бомбоубежища. На тюфяке, принесенном из дому, спали дети – больная дочка и четырехлетий сын. Петрухин не стал будить их и, чтобы отвлечь жену от мысли о предстоящей разлуке, начал рассказывать о тех, с кем идет на задание:
– Если бы ты знала, какие к нам пришли парни! Орлы, просто орлы! С такими не пропадешь!
Петрухину пора было уходить, и Анна Александровна поднялась по крутым ступеням бомбоубежища проводить мужа.
Пока он был рядом, Анна Александровна старалась сдержать слезы. Но вот он скрылся за углом, смолкли шаги. Прижав ко рту угол шерстяного платка, которым она была укутана, Анна Александровна повторяла про себя: «Больше я его не увижу».
Ночью десантники собрались на свой последний митинг.
Моряки в полной боевой готовности. Настроение у всех приподнятое. Придирчиво осматривали друг друга, подтрунивали над «особо отличившимися».
В первом ряду на правом фланге выделялся своим огромным ростом Борис Шитиков. Его добродушное лицо, освещенное белозубой улыбкой, как-то не соответствовало всему грозному виду моряка. Широкую грудь перекрестили пулеметные ленты. Из-под бушлата были видны подвешенные к поясу гранаты, на боку в кожаных ножнах висела финка.
Каждому десантнику полагались четыре гранаты, но этот великан, флотский чемпион по боксу, ухитрился прихватить целых семь.
Смотри, Борис, пояс лопнет, – подшучивали ребята. – Надо будет фрица за глотку брать, а у тебя руки заняты…
– А я еще парочку гранат в карманы сунул, – весело ответил Борис.
– Во дает! – загрохотала вокруг братва.
– И я набил карманы патронами…
Шитиков посмотрел на стоявшего рядом товарища. Карманы его бушлата были оттопырены. Борис лихо подмигнул своему дружку Володе с «Октябрины»:
– Слышишь, Володька, покажи ему свой «карман».
У Володи, электрика с линкора «Октябрьская революция», как-то подозрительно раздулся живот.
– Патроны, друг, – сказал, улыбаясь, Володя, – можно и в тельняшку засыпать. Так-то…
Пока еще не открыли митинг, кто-то из моряков запел:
Даль синеет на просторе,
Не скучай, не плачь, жена, —
Штурмовать далеко море
Посылает пас страна.
Эта песня из популярного перед войной фильма «Семеро смелых» отвечала настроению тех, кто готовился уйти в свой опасный путь. И, как всегда бывает, за одной песней следовала другая. Казалось, все песни, которыми так щедра была мирная краснофлотская жизнь, вспомнились им сейчас.
Солнечный довоенный Кронштадт, построение, походный марш, дальние плавания – всюду была с моряком подруга-песня. А сейчас из такого знакомого мотива, дорогих слов рождалось главное – тоска по утраченному, вера, что все, чем полон был счастливый день, вернется…
Среди моряков-комсомольцев, чьи песни громче всех звучали па плацу, были и курсанты Военно-политического училища. Вот коренастый, румяный, веселый, недавно закончивший училище политрук Михаил Рубинштейн. Двадцатишестилетний молодой коммунист, он был назначен в конце сентября 1941 года инструктором комсомольского отдела ПУБАЛТа и очень гордился тем, что и его зачислили в десантный отряд.
Товарищи обычно называли его Мишкой. Рос он без родителей.
Главной трудовой школой для Михаила стал московский завод «Серп и молот». Здесь закончил он фабрично-заводское училище, получил специальность электроаппаратчика. На заводе стал комсомольским вожаком. Отсюда был послан комсоргом в одну из средних школ Москвы.
Теперь же комсоргу выпала другая боевая дорога – флотская.
Михаил шел в десант заместителем политрука пятой роты. И его дружок, младший политрук Петр Киреев, был рядом с ним.
Он родился на Днепропетровщине, в бедняцкой семье. В Кронштадт попал по комсомольской путевке. Одновременно со службой на флоте он учился на вечернем отделении Ленинградского педагогического института имени Герцена.
Комсомольцы ценили и уважали Киреева. В 1938 году его избрали членом пленума Ленинградского горкома ВЛКСМ.
И песня, подхваченная моряками, об орленке, взлетевшем выше солнца, была и о них, орлятах комсомола, оба всех, с кем пойдут они сегодня в десант.
Показались командиры.
– Сми-и-ирно!
Впереди шел высокий, в длинной шинели, в адмиральской фуражке с золотыми лаврами комфлота Трибуц. Его знали все. Морякам был хорошо знаком и бывший когда-то таким же краснофлотцем, как они, член Военного совета Смирнов.
Трибуц, Смирнов, Лежава, Батя – Ворожилов, Петрухин и другие командиры взошли на пологий деревянный помост.
– Балтийцы! – взволнованно начал свою речь Ворожилов. – Пришел долгожданный час. Немало врагов довелось нам повстречать на своем веку. Всех одолели. И фашистов одолеем. А кто из нас погибнет, тех народ не забудет. Я иду с вами, многих из вас знаю лично. Мы, ваши старшие товарищи, уверены: ни один в этом бою не дрогнет.
Выступает с напутственным словом адмирал Трибуц. Нелегко ему отправлять в эту опасную операцию флотскую юность.
– Мы верим в вас, дорогие друзья-моряки! Вы не посрамите чести отцов, покажете врагу, как умеет воевать Краснознаменная Балтика!
В ответ по рядам прокатывается громовое флотское «ура!».
– Балтийцы выстоят! – крикнул политрук Ефимов.
Его слова потонули в громогласном: «Выстоим!»
Говорят десантники. Их речи тоже коротки, суровы, как клятва. Вот один, кареглазый. Из-под бескозырки – непокорная прядь волос. Ото комсорг роты, смельчак, заводила.
– Заверяем – никто не дрогнет! Только вперед! На том держались и будут держаться русские матросы.
Среди провожающих – писатель-моряк Всеволод Вишневский. Он глядит на комсорга и словно узнает в нем свою юность. У певца героического флота за плечами десанты на Волге и в Крыму, высадки во вражеский тыл, в которых он, тогда молодой балтийский матрос, принимал огневое крещение. А сейчас уходят в битву сыны.
– Молодые друзья! – говорит он тихо. Голос его дрожит. Участник четырех войн, капитан второго ранга, он с трудом сдерживает волнение. – …Четверть века назад отсюда, из флотского экипажа, уходил я на фронт в отряде Анатолия Железнякова. Я помню его слова: «Драться будем до тех нор, пока рука сможет сопротивляться. Да здравствует то, чего не сокрушит ни штык, ни пулемет, ни сама смерть. Да здравствует революция!» Командиру моему Анатолию Железнякову было тогда двадцать три года.
Он был делегатом Второго Всероссийского съезда Советов, участвовал в штурме Зимнего дворца. Имя Железнякова – легенда, о его боевых делах друзья говорили с восторгом, враги – с ненавистью. Это он с небольшой группой моряков гнался на паровозе за белогвардейским бронепоездом, взял в плен вооруженную команду, под красным знаменем привел бронепоезд в Москву.
Смерть боялась этого смелого, сильного, красивого человека. С наганом, висевшим сбоку, с карабином за плечом – таким появился он в январскую ночь восемнадцатого года на трибуне Таврического дворца, где заседало контрреволюционное Учредительное собрание. Железняков произнес слова, ставшие историческими: «Караул устал. Прошу прекратить заседание и разойтись по домам».
…Друзья! Вы покидаете сегодня Кронштадт, идете на сушу защищать дело революции. Бейтесь так, как дрался за Родину Железняков. Будьте достойными своих отцов! Удачи, счастья вам, дорогие! – Вишневский срывающимся от волнения голосом напутствует тех, кто повторит непреклонное «Мы из Кронштадта!».
– Жаль, что всех вас обнять не могу. Но вот тебя, – обращается Вишневский к стоящему рядом моряку-комсомольцу, – обниму за всех.
Митинг окончен. Перед десантниками распахиваются старинные, с коваными якорями ворота. Впереди – Ворожилов и Петрухин. Часовые отдают честь уходящим.
Отряд под командованием полковника Ворожилова шел по улицам родного города.
Было далеко за полночь. Кронштадт спал после трудного боевого дня. Только у ворот домов стояли небольшие группы дежурных противовоздушной обороны да раздавались шаги комендантских патрулей.
Вот один из них поравнялся с головной шеренгой отряда.
Так и шли они какое-то время рядом: по тротуару – патруль, по булыжной мостовой – десантники. Словно хотелось этому командиру и двум краснофлотцам влиться, войти в ряды вооруженных моряков, отправляющихся сейчас на фронт.
– Победы вам, ребята! – окликают патрульные.
– Спасибо, – отвечает кто-то из рядов.
А люди глядят вслед морякам. С надеждой и щемящей грустью.
Взрослые и подростки – помощники старших, маленькие бойцы МПВО.
И ты, мальчик, подаривший десантнику Добрынину свой самодельный нож.
И девочка, дочь моряка, протянувшая Ворожилову букетик осенних цветов.
Кронштадт провожает своих сыновей. Провожают улицы, и старинные, циклопической кладки стены петровских цейхгаузов, и затемненные окна невысоких домов…
Любовь, верность, щедрая на отцовскую ласку, морская твоя душа, Кронштадт!
Черная, вязкая, словно смола, неподвижна вода в канале. Молчалив парк. И город на какое-то мгновение кажется так тих, так спокоен, словно не бушует рядом с ним война.
Отряд вытянулся вдоль пустынной, ведущей к Ленинградской пристани улицы.
Берег рядом.
«Тихо, до чего тихо, – думает Добрынин. – Нет ветра…»
Небольшие волны подходят к пирсу, тычутся в него, за ними набегают другие. В темном небе звезды. Петрухин на ходу смотрит на светящиеся стрелки ручных часов. Двадцать семь минут второго. Все, как рассчитано. Бойцы уже подошли к пристани.
– Отряд, стой!
Ленинградская пристань! Ты провожала в семнадцатом матросов, идущих на помощь революционному Петрограду. Отсюда отправлялись в девятнадцатом кронштадтцы на борьбу с Юденичем. И потом столько раз уходили отсюда твои военморы на Волгу и на Украину, на Урал – туда, где раздавался грозный клич: «Революция в опасности!»
А сейчас ты провожаешь, старая, самых молодых своих сыновей!
Возглавлять операцию высадки десанта Военный совет Краснознаменного Балтийского флота поручил командиру ОВРа[1] КБФ капитану второго ранга Ивану Георгиевичу Святову, бригадному комиссару Рудольфу Викторовичу Радуну и начальнику штаба ОВРа капитану второго ранга Валентину Алексеевичу Саломатину. Командиром высадочных средств был назначен капитан второго ранга Георгий Семенович Абашвили.
Все эти люди, командиры и личный состав кораблей, на которых шел десант, тщательно готовились к боевой операции.
За несколько часов до выхода десанта у пирса Ленинградской пристани было сосредоточено двадцать катеров типа «КМ», каждый из которых мог принять двадцать пять человек со стрелковым оружием, пять сторожевых катеров – «морских охотников», бронекатер для охранения и артиллерийской поддержки морской пехоты при высадке на берег.
Святов, один из опытнейших морских командиров, за решительность характера и густые усы прозванный Чапаем, требовал высшей степени ответственности, мастерства и хладнокровия от всех и каждого, а в первую очередь от самого себя.
Десантники различают стоящие поодаль «морские охотники», прижавшиеся к пристани «каэмки», множество шлюпок, на которых им предстоит сделать переход.
Моряки снимают с плеч винтовки, приклады глухо стучат о деревянный настил.
– На посадку становись!
Радисты – с переносными радиостанциями. У нескольких моряков под теплым сукном бушлата почтовые голуби, у других – ракетницы.
Балтийцы глядят на противоположный, в тьме и мятущихся сполохах ракет, занятый врагом берег.
А. Ф. Петрухин. Фото 1941 г.
А. Т. Ворожилов. Фото 1941 г.
В. В. Федоров. Фото 1940 г.
В. Н. Ефимов. Фото 1941 г.
Б. И. Шитиков. Фото 1941 г.
Н. В. Мудров. Фото 1941 г.
Г. К. Васильев. Фото 1940 г.
П. Л. Добрынин. Фото 1940 г.
В. А. Веселовский. Фото 1941 г.
А. С. Степанов. Фото 1941 г.
М. П. Духанов. Фото послевоенных лет.
В. П. Мжаванадзе. Фото 1942 г.
Ю. Г. Никитин. Фото 1941 г.
В. А. Токовой. Фото 1941 г.
Фрицис Пуце. Фото 1941 г.
Гонсалес Эулохио Фернандес. Фото 1940 г.
Овраг возле гранильной фабрики. Фото М. А. Величко.
А. П. Зорин. Фото 1940 г.
Н. А. Приходько. Фото 1941 г.
В. А. Бобиков. Фото 1941 г.
П. Е. Кирейцев. Фото 1942 г.
Г. В. Труханов. Фото 1941 г.
И. З. Мишкин. Фото 1941 г.
Б. И. Михайлов. Фото 1941 г.
П. С. Зубков. Фото 1940 г.
Десантники ведут бой. Рисунок участника петергофского десанта Г. К. Васильева
Записки, найденные и освобожденном Петергофе.
А. Ф. Петрухин, В. Н. Лежава и А. Т. Ворожилов. Фото 1940 г.
В. М. Гришанов, А. Ф. Петрухин (первый и второй слева), В. Н. Лежава (четвертый слева), А. Т. Ворожилов (крайний справа) у обелиска в честь моряков, погибших на Карельском перешейке. Фото 1940 г.
Посадка продолжается. Она идет в полной тишине. Лишь изредка, ударившись о гранату или винтовку, звякнет фляга на ремне.
Матросы уже на шлюпках и катерах. Винтовки зажаты между нот. Гудят моторы «каэмок». Они будут буксировать шестивесельные шлюпки с десантниками.
Последними на разные катера садятся командир и комиссар десанта.
В это время откуда-то из темноты, с высокого пирса, донеслось:
– Ребята, помните, вы из Кронштадта! Победы вам!
Это был голос одного из краснофлотских воспитателей – мичмана Алексея Петровича Борзова. Ох как хотелось ему отправиться в бой со своими учениками! Но командование не дало «добро».
До последней минуты Алексей Петрович ждал, надеялся. А теперь, когда наступила минута прощания, напутствовал их кронштадтским приветом.
– Победа! – донеслось к нему с уходящих катеров.
И вот уже катера и шлюпки слились с темнотой, взяв курс на Петергоф. Смолкли голоса моторов, успокоились расходившиеся волны, опустел причал.
Катера то клевали носом, то словно взбирались на волну, натужно шумя моторами.
Андрей Трофимович Ворожилов шел на катере, которым командовал старшина Константин Рыков. Полковник был весел, шутил с бойцами. Советовал десантникам запасаться патронами:
– В противогазные сумки кладите, в карманы, за пазуху. Помните, это наш хлеб.
Патронов было много. Они лежали россыпью в ящиках, на корме.
Андрей Трофимович зашел к командиру катера в рубку:
– Хорошо ведете катер, старшина! Небось Машинную школу кончали?
– Вашу, товарищ полковник.
Ворожилов, размышляя о чем-то своем, промолчал. В воображении его вставал петергофский берег, парк, где им предстояло высадиться. Зажатый между каменной стеной Александрии и Фабричной канавкой, круто всходящий к расположенному выше дворцу, этот плацдарм таил в себе угрозу.
Думал Ворожилов и о том, что они высаживаются без артиллерийской подготовки. «Пожалуй, так оно и лучше… Свалимся на немцев внезапно».
И ему вдруг отчетливо представилась ночь, когда он, молодой боец Красной Армии, шел на штурм Перекопа.
Он словно ощущал под ногами зыбкие солончаки, видел Сиваш, гиблое, гнилое место, где сбившегося с проторенного пути всадника вместе с конем затягивала мертвая соленая вода.
«И все-таки мы победили в этом штурме», – думал Ворожилов.
Под монотонный, ровный шум мотора полковник размышлял в эти минуты и об армейцах, бойцах стрелкового корпуса, с которыми морякам надо было вступить во взаимодействие.
Ворожилов знал о больших потерях 8-й армии, куда входил и этот корпус. Из последних сил бьются они на рубеже между Старым и Новым Петергофом, преграждая немцам путь на Ораниенбаум.
Ворожилову называли в штабе флота имя командира корпуса генерал-майора Михаила Павловича Духанова.
«Добрый солдат, славный боевой товарищ», – говорили в армии люди, знавшие его лично.
«Главное – пробиться нам и армейцам друг к другу, выбить фашистов из Петергофа!» Ворожилов твердо надеялся на это.
Швыряло шлюпки, соленые брызги били в лица десантников.
На заливе было холодно. Моряки тесно прижимались друг к другу. Хотелось курить, но строгий приказ Ворожилова: «На переходе ни огонька!» – свято выполнил каждый.
Десантники говорили вполголоса. Вокруг лишь тьма, пробитая осенними звездами, да огненные вспышки над Ленинградом. Снова, наверное, авиационный налет…
– Нам бы только вырваться на берег, – услышал Добрынин, – будут знать моряков!
Павел посмотрел на сидевшего рядом незнакомого краснофлотца. Он его, кажется, где-то видел раньше. Точно. Светлая полоска на бушлате – разведчик!
На последнем инструктаже, который вчера проводил лично Батя, они были вместе. Напутственные слова командира всплыли в памяти: «Смелость, смелость и еще раз смелость – вот что требуется от вас. И помните: вы глаза и уши отряда!»
Бывает так: в минуты опасности захочется поделиться самым сокровенным с человеком, который находится рядом с тобой, пусть даже незнакомым.
Вот и сейчас к Павлу обратился сосед:
– Тебя как зовут?
– Павел.
– А меня Алексей. В Петергофе моя любовь осталась. Тоней звать. Мы с ней вместо в школе учились.
– А почему ты думаешь, что она там?
– У нее больная мать. Наверное, не успели вывезти.
– Разговоры!.. – негромко окликнул командир, стоявший на корме.
Прямо на берегу – теперь, видать, уже недалеком – взвилась, разбрызгивая искры, цветная сигнальная ракета.
– Себя подбадривают.
Удивительно, как явственны в соленой ночной свежести моря посторонние запахи. Так и теперь откуда-то дохнуло горькой, стелющейся над водой гарью.
– Город жгет!..
Слово «фашист» не произносили, говорили коротко «он», но по интонации угадывалось, о каком лютом, ненавистном враге идет речь.
Голоса сами собой стихли. Катера заметно сбавили обороты моторов.
Прошло несколько томительных минут ожидания…
Прощайте, шлюпки, палубы катеров, последняя частица Кронштадта, последняя связь с ним!
Кронштадтцы в Петергофе
«За Ленинград!» – пронесся зов,
И в ледяную воду, в пламя
Пошла атака моряков
На берег, занятый врагами.
Здесь каждая тропинка, дом
Встречали автоматным громом.
Бойцы промчались бережком
Знакомым, ой каким знакомым.
Уже, казалось, не поднять
Голов, но побеждает смелость,
И к тем, кто встретил день опять,
Пришла из пекла боя зрелость.
1942 г.
Немцы вошли в Петергоф, таивший в себе и сейчас угрозу для них.
Фашистам, захватившим Петергоф, была страшна зловещая близость столицы Балтийского флота – Кронштадта, его северных и южных фортов, этих цитаделей с мощной артиллерией, подземными крепостями и арсеналами, с одетым в черное гарнизоном.
«Черные комиссары» – так стали называть враги балтийских матросов. Позднее немецкая солдатня говорила о балтийцах суеверно-панически: «Черная смерть».
За безымянной речкой у Петровской гранильной фабрики, где сражались, сдерживая силы врага, бойцы 10-й стрелковой дивизии, в начале октября стали твориться непонятные для немцев вещи. Их разведчики доносили, что дивизия обескровлена, что помощи ей ждать неоткуда. И все-таки дивизия продолжала вести бои. На смену погибшим приходили живые. Они были в обычной одежде советских солдат, шли в бой с таким же оружием. Но к кличу, рвавшему воздух: «За Родину!» – присоединились страшные для немцев: «Даешь!», «Полундра!» – это флот с Ораниенбаумского «пятачка», с фортов, кораблей посылал своих бойцов на передовую.
Петергоф, со слепотой выбитых взрывами дворцовых окон, с мертвыми фонтанами, с пересекавшими парк окопами и поваленными деревьями, был дик и зловещ.
Словно гигантские муравьи, ползали в парке за укрытиями немцы, натягивали на колья колючую проволоку, ставя заграждения у берега в три, а то и в четыре ряда. В Верхнем саду и Нижнем парке, как огромные пятнистые жабы, глядели из-за деревьев, прятались на бетонированных площадках замаскированные пушки, стояли раскоряками минометы. И одежда солдат тоже была палево-грязной, как пожухлая осенняя листва, лица – тускло-серыми, как накатывающаяся на прибрежные валуны, шипящая в камышах морская вода. Низко надвинутые каски, казалось, срезали лбы.
Солдаты подносили снаряды, заряжали пушки, бившие по Кронштадту, потом прятались, зная, что возмездие неизбежно, что через минуту, словно курьерский поезд в небе, прошуршит посланный с одного из фортов гигантский снаряд. И другой, и третий… Только когда ночь осветится вспышкой взрыва или зоркий корректировщик, находящийся на берегу в непосредственной близости от врага, подаст сигнал подавления цели, комендант форта передаст батареям короткое: «Дробь!»[2]
