Текст книги "Живые, пойте о нас!"

Автор книги: Всеволод Азаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

У начальника Петергофского отделения милиции Ивана Филипповича Цыганкова сохранились короткие записи о тревожных сентябрьских днях 1941 года:

«4 сентября. С комендантом города проверял заставы. Выделили дополнительный наряд милиции и красноармейцев, чтобы справиться с потоком эвакуированных из других районов и с проходящим военным транспортом.

6 сентября. В районе 7-го военного городка в Старом Петергофе сброшено 20 фугасных бомб. В районе аэродрома – беспрерывные воздушные бои несколько дней подряд.

16 сентября. Сильный обстрел военного городка. Задержан местный житель Комбура, дававший сигнальные ракеты. Расстрелян на месте.

В 21 час немцы заняли поселок Ленина и Волхонку.

17 сентября. Тяжело ранен милиционер Гаврилов. На Львовской улице Савченко, Зенин и Малярцев обнаружили и взяли в плен двух немецких автоматчиков.

Савченко, Сорокин и Волков пробрались на передовую линию военных действий и восстановили нарушенную телефонную связь со Стрельной.

В дом № 8 по Вокзальной улице вошли двое военных в форме командиров, переоделись в штатское и направились в сторону Петергофа. Были задержаны работниками милиции. При задержании сопротивлялись. Один убежал, другой был убит на месте. Оказался немецким офицером-разведчиком.

18 сентября. От сильного минометного и артиллерийского огня в Стрельне сгорело много домов. Военное командование предложило работникам милиции уйти из Стрельны.

Штаб организован в деревне Ижорка. Связь с Петергофом поддерживается.

22 сентября. В Петергофе большие разрушения и жертвы от разрывов фугасных бомб. Все районные организации выехали в Ораниенбаум. Сотрудникам милиции Дано указание перейти в помещение штаба МПВО.

В 20 часов получил распоряжение отойти в Мартышкино. Личный состав отделения отошел и остановился на границе Ораниенбаумского и Петергофского районов.

25 сентября. По указанию секретаря райкома партии сформирован партизанский отряд в количестве 53 человек. В него вошли руководящие работники района, сотрудники милиции. Я назначен командиром отряда».

Для Лиды Ивановой, уроженки Петергофа, сорок первый год начался счастливо.

В феврале ей исполнилось восемнадцать лет. В ночь на 22 июня, после выпускного вечера, Лида вместе с товарищами и подругами долго гуляла в петергофских парках. Они дошли до Розового павильона. Кроны деревьев, небо – все было заткано ясным сиянием белой ночи. Утром юноши и девушки разошлись, чтобы немного поспать, а затем снова встретиться в школе.

Отца не было дома. Он дежурил на электроподстанции. Едва коснувшись подушки, Лида уснула. Но, должно быть, спала она совсем недолго.

– Вставай, дочка! Война!

Лида не поверила матери. Но радиорупоры на площади подтвердили страшную весть.

Вчерашние школьники направились в военкомат. Им поручили разносить повестки. Призывники, а потом и раненые в госпиталях запомнили, должно быть, эту девушку, читавшую низким грудным голосом стихи о подвигах советских воинов.

Потом Лида вместе с другими петергофцами рыла окопы вокруг своего родного города.

В школе, которую она окончила, теперь размещался только что сформированный истребительный батальон. Почему-то верилось, что Петергоф не будет сдан.

С Красного проспекта, где жила Лида, семья переселялась в бывший церковный сад, в подвал водокачки.

Из окон подвала девушка видела, как уходили моряки на фронт.

– Девчата, – говорили они, – мы уходим, но мы обязательно вернемся, выручим вас!..

Осень сорок первого года была ранней. Холодный ветер гнал по улицам города багряные листья клена…

Утро 23 сентября казалось необычно мирным. Необычной была и тишина после недавнего грохота боя. Из булочной, что неподалеку от дома, пахло свежеиспеченным хлебом. В Ольгином пруду отражалось неяркое солнце. И вдруг откуда-то из-за угла показались три фигуры в чужой форме, в рогатых касках.

– Тише, это немцы, – услышала Лида голос своего старого дяди.

Это было непостижимо, страшно.

Многое испытала после этого утра Лидия Иванова – отчаяние плена, голод пересыльных лагерей, немецкую чужбину, но эту первую встречу с врагом она запомнила на всю жизнь как самое безвыходное, самое лютое горе.

Фашистские разведчики ушли. Пронесся слух: немцы уже заняли здание вокзала. Пулемет с вокзальной вышки обстреливает площадь.

К вечеру в город вошли вражеские части. Немцы двигались в походном строю, в танках-амфибиях, на мотоциклах.

Вскоре на стенах домов появились приказы.

Вначале они были деловито-доброжелательными. Жителям предлагалось перебраться из разбитых домов в уцелевшие. Но не успели женщины привести в порядок жилища, как последовал новый приказ: в связи с тем, что ожидаются бои, обстрел со стороны Кронштадта, население должно покинуть город немедленно!

Петергофцы уходили за линию железной дороги, в Марьинский лес, в совхоз «Пятилетка» на Ропшинском шоссе. Но и там их не оставляли в покое. Полевая жандармерия – огромного роста детины с бляхами на груди – палками гнали жителей дальше – к Ропше, к Гатчине.

Впрочем, к моменту высадки кронштадтского десанта Петергоф еще не совсем обезлюдел. Некоторые семьи тайком возвращались в покинутые жилища, прятались в подвалах на окраинах.

Была среди них и та, о которой вспоминал перед высадкой кронштадтский разведчик Алексей Степанов.

Это она, Тоня Голубева, 8 или 9 октября отважилась пройти в Нижний парк.

Здесь все еще клубился удушливый пороховой дым. У самого берега чернели разбитые, изрешеченные пулями шлюпки. На волнах, ныряя, плавали весла.

Уткнувшись стволами в землю, стояли разбитые пушки. На ветках вековых, обожженных взрывами, иссеченных осколками деревьев каркало воронье.

Немцы успели похоронить своих убитых, а моряки лежали там, где настигла их смерть. И тогда Тоне показалось, что один из этих моряков, с почерневшим, залитым кровью лицом, – ее Алексей. Тоня накрыла его лицо мичманкой.

Вскоре и ее при очередной облаве фашисты угнали из Петергофа. Так всю войну, увезенная потом в Германию, Тоня Голубева прожила с мыслью о том, что дорогого ей человека уже нет в живых.

Оставалась в Петергофе в те страшные дни одна из его старейших жительниц – Елена Николаевна Веркина. У нее был свой домик на Прудовой улице. Во дворе росли яблони, посаженные ею еще в юности. Как от всего этого уйти? И в дни, когда в петергофских парках гремел бой, Елена Николаевна не покидала своего жилища.

По ночам из окна она видела багровые вспышки, белые огни ракет. Однажды ей послышался чей-то стон, негромкий стук в дверь. Надо открыть!

На пороге домика лежал тяжелораненый краснофлотец.

Елена Николаевна с трудом втащила его в дом. Расстегнув бушлат моряка, женщина охнула: вся тельняшка была покрыта бурыми пятнами крови.

– Ты откуда? – спросила она моряка.

– Из Кронштадта, – только и смог произнести он.

Елена Николаевна промыла раны, перевязала их лоскутами простыни.

Моряк тяжело дышал. К рассвету он начал бредить:

– Батя… Батя!..

«Отца вспоминает», – подумала женщина.

Моряк пытался встать, рвался в бои. А вокруг было тихо.

Внезапно женщина заметила, что глаза раненого прояснились. Поднесла к его губам воду.

– Мать, – проговорил он хрипло, – нас побили. И командира – Батю, и комиссара.

– Лежи, сынок, успокойся. Потом доскажешь.

– Мать, запомни их имена: Ворожилов – командир, я у него был связным… Он лежит там, на берегу…

Больше Елена Николаевна ничего не услышала.

В ту же ночь женщина похоронила моряка во дворе под старой липой.

Оставаться в доме ей было невмоготу. Едва дождавшись утра, она решилась выйти на улицу. Может, еще кого из моряков удастся спрятать, выходить.

Небо было ясно-голубым, таким далеким от крови и огня, от всего злого, что властвовало здесь. Невдалеке поблескивал Красный пруд…

Елена Николаевна шла недолго. Внезапно из-за угла показалась группа людей. По обеим сторонам шагали немцы с автоматами, а посредине босиком, оставляя кровавые следы, с трудом двигались пятеро матросов. Руки их были связаны за спиной. Вдруг одни запел:

Раскинулось море широко…

– Молчать! – закричал немец, замахнувшись на моряка.

Они подошли к Красному пруду.

Остальное произошло мгновенно. Матрос, высвободив руки, в два прыжка преодолел расстояние до пруда и кинулся в воду. За ним рванулись остальные, но фашисты преградили им путь.

Моряк плыл быстро, только голова в бескозырке виднелась над водой.

Из автоматов ударили струи огня. Елена Николаевна стояла оцепенев. Она не могла отвести взгляда от пруда, в котором теперь плавала лишь черная бескозырка… Она не слышала грубого солдатского окрика, и только когда над ее головой пронеслась горячая молния, женщина кинулась прочь от этого страшного места.

Немцы, переругиваясь, повели моряков дальше, к зданиям бывших царских конюшен.

Трясущаяся от страха Елена Николаевна с трудом добралась к себе домой. Она проплакала весь день. Лишь темной ночью женщина вышла во двор, опустилась на колени у матросской могилы и долго стояла, беззвучно шепча про себя молитву.

Как ни пытались впоследствии жители Петергофа узнать, где закопали фашисты убитых матросов, обнаружить это им не удалось.

Пройти в парк было невозможно. Всюду стояли немецкие автоматчики, Спуски к Нижнему парку были заминированы.

Двумя днями позже Елена Николаевна решилась снова выйти в город, чтобы попытаться отыскать свою знакомую, жившую невдалеке от вокзала.

Опираясь на суковатую палку, она брела по улицам. Разбитые снарядами дома, колючая проволока… На стене старинного дома екатерининских времен увидела белый лист: «К русскому населению Петергофа. Тому, кто укрывает или будет укрывать матросов, – расстрел…»

«Значит, не всех поубивали, – подумала Елена Николаевна. – Значит, не всех… Ну и слава богу…»

Дойдя до вокзала, она замерла в страхе: к фонарному столбу проволокой был привязан краснофлотец в рваной тельняшке и флотских брюках, босой. Русые волосы падали на окровавленный лоб. На фанерной доске, висевшей на его груди, было написано: «Матрос-партизан. Казней 7 октября».

Низко поклонившись герою, Елена Николаевна пошла прочь, страшась оглянуться.

Огненный берег

Помимо высаженного на петергофский берег десанта, в эти же дни в район Урицка и Стрельны с моря и с суши было послано еще несколько десантных отрядов.

Здесь, изматывая силы противника, во взаимодействии с войсками 42-й армии сражались 6-я отдельная бригада морской пехоты и 21-я стрелковая дивизия НКВД.

Большую активность тогда проявили и боевые корабли Краснознаменного Балтийского флота: линкор «Октябрьская революция», крейсер «Киров», канонерские лодки «Москва», «Аргунь» и «Кама», эскадренные миноносцы «Сметливый», «Опытный», «Славный», «Сильный», «Свирепый» и кронштадтские южные и северные форты.

Они били по огневым точкам и скоплениям войск противника в районах Нового Петергофа, Горелова, поселка Володарский, завода «Пишмаш», Луизина, Кузнецка.

Наша бомбардировочная и истребительная авиация бомбила и штурмовала гитлеровские войска в районах Ново-Панова, Сосновой Поляны, Нового Петергофа, парка Александрия, Сашина, Стрельны.

По берегу Финского залива, где гитлеровцы возвели оборону, лежали разбитые пушки, днем и ночью немцы убирали трупы своих убитых.

В начале октября из Гутуевского ковша Ленинградского торгового порта на четырех катерах и шестнадцати шестивесельных ялах в район завода «Пишмаш», занятый противником, был высажен десантный отряд в количестве двухсот пятидесяти четырех бойцов 6-й бригады морской пехоты.

В него входили, наряду с бывалыми, совсем молодые, еще не обстрелянные краснофлотцы Кронштадтского учебного отряда, курсанты Военно-морского медицинского училища. Был среди них и курсант Володя Токовой. В ту пору ему исполнилось семнадцать лет.

В июне 1941 года комсомолец Токовой упросил военкома послать его добровольцем на фронт. Токового направили в Кронштадт, в Военно-морское медицинское училище.

Будущих фельдшеров обучили в Петровском парке ползать по-пластунски, приняли у них экзамены по ускоренной программе.

Вскоре романтически настроенный украинский хлопец впервые попал в боевую обстановку. Нет, еще не в десант. Он был отправлен с курсантским отрядом на защиту Ленинграда – санитаром.

После короткого пребывания в Ленинграде курсантский отряд в составе 6-й отдельной бригады морской пехоты двинулся на передовую.

Передовая – район Автово – Урицк – начиналась сразу же за Нарвской заставой. Когда отряд прошел Нарвские ворота, он тут же попал под артобстрел.

Один за другим в строгой последовательности ложились снаряды, и именно эта методичность будила все возрастающее чувство страха.

Через двадцать пять лет врач Владимир Архипович Токовой, кандидат медицинских наук, скажет: «Именно тогда я понял, что такое страх». Но юноша из Запорожья, впервые попавший боевой грозной осенью 1941 года под Ленинград, сумел подавить в себе чувство, незнакомое ему, отвратительное…

Тихой теплой ночью 1 октября сорок первого года катера и шлюпки десантников двинулись от причала вдоль Морского канала. Высадились в районе Стрельны спокойно, зато потом стало горячо.

Несмотря на минометный и артиллерийский обстрел, моряки зацепились за берег и упорно продвигались вперед. Володя Токовой, перевязывая раненых, с гордостью и удивлением замечал, как бойцы и командиры, даже будучи тяжело раненными, после перевязки опять неустрашимо шли в бой.

Перед тем как Володю контузило взрывом снаряда, он слышал переданную по цепи весть: товарищи зашли в тыл немцам, перерезали шоссейную дорогу, уничтожили несколько фашистских мотоциклистов.

О том, как выходил Токовой и группа раненых моряков из боя, скрываясь в камышах, по горло в воде, ориентируясь по огромной трубе завода «Пишмаш», как перед рассветом, уже недалеко от порта, они по неопытности приняли морские краны за невиданные орудия, надо рассказывать особо.

А через несколько часов Володя снова ушел в бой, к Урицку.

Свидетельство другого участника первого стрельнинского десанта дополняет то, чего не мог знать Токовой. Сергей Иванович Долгов, командир взвода управления, вспоминает:

– Мы были высажены без потерь в намеченный пункт, на берегу залива. Перед нами стояла задача: нанести удар по совхозу «Лигово», где располагались резервы, тылы врага, с последующим нанесением удара с тыла по первой линии обороны противника. Бой начался на редкость удачно. Мы высадились без единого выстрела, но на прибрежной полосе попали на минное поле… Первый удар был нанесен по заводу, где нами была уничтожена четырехорудийная батарея, обстреливавшая Ленинград. Пробились к вражеским тылам, расположенным в Лигове. Нападение было для врага неожиданным. Мы перебили десятки гитлеровцев, сожгли много автомашин и три танка…

В «Истории 58-й пехотной дивизии», изданной в Западной Германии двадцать пять лет спустя, рассказано о том, как трудно было немцам даже при большом превосходстве сил держать оборону берега.

Книга свидетельствует: «Немецкие войска остановились под Ленинградом… Их полки окопались на достигнутой позиции… Так как возникает опасность, что русские, в связи с наступлением на Урицк, попытаются высадить десант западнее Урицка, дивизия вынуждена укрепить береговую оборону, перебросив туда часть сил».

И действительно, ожидаемый удар последовал. В день высадки десанта в Петергоф бойцы 20-й стрелковой дивизии НКВД высадились с моря в районе Стрельны.

В жесточайших условиях осенних боев 1941 года 20-я дивизия, сражавшаяся на правом берегу Невы, выделила до батальона бойцов для нанесения врагу ударов со стороны Морского канала.

Свыше пятисот десантников-пограничников с боями продвигались на соединение с частями 42-й армии, наступавшей на Урицк.

Командующему 38-м армейским корпусом фон Хаппиусу пришлось доложить об этом в ставку.

С момента высадки петергофско-стрельнинских десантов прошла уже неделя, а выстрелы в тылу фашистских войск не прекращались. Разрозненные, разбросанные по всему побережью и вдоль железной дороги группы десантников продолжали сражаться. Они совершали налеты на штабы немецких войсковых частей, уничтожали их и скрывались в лесах, окружающих Петергоф с юга. Генерал фон Хаппиус высылал на ликвидацию «матросских партизан» эсэсовцев, но те возвращались ни с чем.

Решив, что моряков укрывают местные жители, гитлеровское командование приказало выселить из прифронтовой полосы мирное население.

Вдоль проселочных дорог потянулись бесконечные колонны жителей Петергофа, Стрельны, Урицка. Под конвоем фашистов женщины, дети, старики со своим скудным скарбом шли на запад. А тем временем в тылу врага рвались гранаты, гремели винтовочные выстрелы, обрывалась полевая связь.

Вопреки очевидности командующий прибрежными войсками докладывал командующему группы войск «Север» фельдмаршалу фон Леебу, что с матросскими десантами в его зоне покончено. Гитлеровской пропаганде надо было сказать что-то внятное об этих боях и у себя на родине: ведь немалое количество немцев уже нашло бесславную смерть у Финского залива. И 7 октября 1941 года верховное командование вермахта сообщило: «Попытка предпринять западнее Ленинграда высадку десанта мощных советских сил… поддерживаемых общим огнем кронштадтских фортов, а также корабельной и береговой артиллерией, окончилась полной неудачей…»

В этом сообщении не было сказано ничего о больших потерях самих гитлеровцев. Ни слова.

В книге бывшего руководителя военной пропаганды вермахта генерала Хассо фон Веделя «Германия в борьбе» (Берлин – Штольберг, 1941, вып. 51–52), в докладе о десанте, высаженном 5 октября 1941 года в районе Стрельны, говорилось: «Усиленный батальон, оснащенный легким и тяжелым оружием, в ночь на 5.Х-41 г. предпринял попытку высадить десант; попытка была поддержана советской артиллерией с мола Ленинградского морского канала. Немецкие войска подняли тревогу после того, как высадка десанта была почти закончена…»

Далее сообщалось, что бой десанта был поддержан восемнадцатью советскими бомбардировщиками и продолжался до рассвета. И опять-таки здесь не было ни слова о потерях немцев.

Министерство вооруженных сил ГДР, предоставившее нам эти данные, справедливо пишет в сопроводительной записке: «Десантные силы на суше вели героическую борьбу против численно превосходящего врага. Число больших потерь берегового соединения, а также указание на упорный бой свидетельствуют об этом».

Десанты в район Стрельны не прекращались и после высадки моряков в Петергофе.

Профессор кафедры вычислительной техники Ленинградского электротехнического института имени В. И. Ульянова (Ленина) Владимир Борисович Смолов рассказывает:

– Седьмого октября сорок первого года я и мои товарищи, студенты ЛЭТИ, участвовали в высадке десанта в районе Стрельны и завода «Пишмаш». В отряд входили краснофлотцы из шестой бригады морской пехоты, бойцы из двадцатой дивизии НКВД и мы…

Володя Смолов, студент третьего курса, не был новичком в военном деле. Он уже участвовал в зимних боях 1939/40 года на Карельском перешейке.

С уважением и гордостью вспоминает он сегодня о старших товарищах по дивизии НКВД, с которыми его свела в десанте военная судьба. Среди них было много кадровых рабочих Кронштадта, влившихся в дивизию из народного ополчения.

Тридцатилетние, сорокалетние люди с большим жизненным опытом, они представлялись молодым вузовцам ветеранами, служили для них образцом мужества.

Участвовали в десанте и воины пограничных застав. Отряд был невелик, но хорошо вооружен. Рабочие завода имени Котлякова вручили десантникам сделанные ими автоматы. На каждое отделение выдавалось по ручному пулемету, хватало патронов и гранат.

Вспоминает Смолов и такое. На катерах, среди команды, находились люди, хорошо знавшие особенности южного побережья Финского залива, некоторые из них в мирное время были яхтсменами.

За катерами цепочкой тянулись привязанные к ним шверботы и ялы.

Позднее, в госпитале, Смолов, занимавшийся в мирное время в вузовском литературном кружке, напишет:

Тянулась за катером дымка.

Путь долгий, судьба моряка…

За город любимый так пылко

Сжимала винтовку рука.

Но тогда ему было не до стихов.

Бойцы знали, что их десант уже не первый, вспоминали высадившихся в Петергофе.

– Мы должны им помочь! – говорили они друг другу.

…В сумрачной дождливой тьме угадывался стрельнинский берег. Катера подошли совсем близко, были видны разведенные немецкими патрулями большие костры. По воде длинными щупальцами шарили фашистские прожекторы.

– Приготовиться!

Кронштадтцам, видно, это невпервой. Деловито осмотрелись, перемахнули через борт, с тяжелым снаряжением ушли в коварную тьму, к берегу.

Под ногами Смолова чавкает ил, в сапоги натекла вода, тело пронизывает ледяная дрожь. С берега по высаживающимся бьют минометы. Некоторых накрывает на подходе. Но большинство уже на берегу.

Смолов следует за высоким пограничником Хаджи-Муратом Бикбулатовым – это бывалый воин. Рядом молоденький студент ЛЭТИ Сергей Шипурев.

Натиск десантников ошеломил береговую охрану.

Через трупы врагов, мимо костров, высадившиеся стремятся вперед, в глубину немецкой обороны, восточнее завода «Пишмаш».

Асфальт! Ей богу, под ногами асфальт!

– Мы на Петергофском шоссе! – кричит товарищам Смолов.

Слева слышен рев мотоциклов. Десантники забрасывают фашистских мотоциклистов гранатами.

Впереди тускло светит окошками приземистое здание. От него идут телефонные провода.

Без шума подбираются туда бойцы. Пока одни перерезают провода, другие врываются в дом, расстреливают охрану штаба берегового батальона.

Наверное, немцы успели передать в тыл о высадке десанта. Ночь наполняется грохотом выстрелов. В небо взлетают разноцветные ракеты. На машинах из тыла спешит подкрепление. Десантники отходят к прибрежной лощине. Оттуда тянет тленом, шинели словно примерзают к рытвинам. Надо оторваться от земли, отстреливаясь, спуститься к берегу.

Враги теснят десантников.

Жалко, что мало сил! И все-таки фашисты не спали в эту ночь, не будут спать и в следующие.

Ленинград на страже, Ленинград учится сам наносить ответные удары.

Скрываясь в камышовых зарослях, вдоль берега отходят уцелевшие десантники к передовой, к своим.

Завтра Смолов и его боевые друзья вновь будут участвовать в сражении под Урицком.

…Восьмого октября 1941 года фашисты на берегу Финского залива испытали еще один грозный удар Ленинграда.

– В этот день, – вспоминает комиссар 6-й отдельной бригады морской пехоты Петр Яковлевич Ксёнз, – мы во взаимодействии с девяносто восьмой танковой бригадой участвовали в танковом десанте. Тридцать пять танков «КВ» вышли на Петергофское шоссе и двинулись в сторону Стрельны.

На танках находились бойцы. За ними продвигались подразделения двадцать первой дивизии НКВД и морской пехоты.

Мы шли вдоль залива по направлению к Урицку. Головная рота в штыковой атаке настигла немцев. Бой разгорелся около здания детского дома. В это время навстречу нам вышли три немецких танка. С нами был взвод собак – взрывателей танков. Одна из собак кинулась под танк и подорвала его.

Танки «КВ» развили большую скорость, морская пехота отстала от них. Только позднее мы узнали о тяжелом бое, который приняли наши танкисты, бое, в котором многие из них пали смертью храбрых…

Это сражение описано и в «Истории 58-й пехотной дивизии»: «8.Х. Начинается в 3 часа утра опасная атака русских, при которой двадцать сверхтяжелых танков прорвались на побережье через позиции двести девятого пехотного полка и вышли на запад. Танки, прорвавшиеся на запад, шли вдоль берега через поселок Ленина и таким образом находились уже на рубеже пятьдесят восьмой пехотной дивизии. В то время как сигнал тревоги поднял все подразделения разведотряда на ноги, последовал новый сюрприз: старший лейтенант фон Грамм сообщает, что на берегу высадилось двести пятьдесят русских и атакуют в направлении к югу. На шоссе начался жестокий бой с танками. Теперь все силы направляются на то, чтобы воспрепятствовать соединению вражеского десанта с танками…»

В штабе фельдмаршала узнали и о десантах, и о потерях немецких войск, стоявших в Новом Петергофе, Стрельне, Урицке.

Это была последняя капля, переполнившая чашу ярости фон Лееба. Он давно грозился снять и отдать под суд командиров дивизий, застрявших под Ленинградом.

Из штаба группы войск «Север» пошла шифровка в Берлин, приведшая в бешенство фюрера.

В начале 1942 года фон Лееб, не выполнивший приказ Гитлера о взятии Ленинграда, был смещен. Вместо него командующим группой «Север» был назначен фельдмаршал Кюхлер.

Перед ним была поставлена задача любой ценой удержать позиции под Ленинградом. Этот приказ фактически означал поражение гитлеровцев. Те, кто, отдавая свою жизнь, способствовал этому поражению, будут всегда бессмертны в благодарной памяти потомков.

Огонь и лед

Боль и радость по-братски деля,

Соль и корку промерзшего хлеба,

Жажду снега куском утоля,

Мы глядели в косматое небо,

Угадав там, за тьмою, рассвет,

Ожиданьем победы пьянящий,

С нами многих товарищей нет,

С поля битвы в бессмертье входящих.

Сколько пройдено, город, с тобой

Этой огненной долгой зимой!

1943 г.

Зимой сорок первого – сорок второго года на Финском заливе балтийские моряки создали ледовую оборону. Участок, расположенный напротив Петергофа, охраняли бойцы стоявшей в Кронштадте 260-й (ранее 4-й) отдельной бригады морской пехоты.

Это были товарищи тех, кто не вернулся в октябре сорок первого из Петергофа.

У бригады был славный боевой путь. В нее входили опытные воины из отряда легендарного капитана Гранина, защищавшие полуостров Ханко, моряки, что бились на Невской Дубровке.

Саперы 260-й поставили минное поле. Шесть километров проволоки отмечали его границу.

Из льда были сооружены огневые позиции для пулеметов, 45-миллиметровых орудий, минометов. Телами своими, горячими комсомольскими сердцами закрывали подступы к Кронштадту моряки.

Каждые трое суток из Кронштадта на лед поочередно отправлялись роты 260-й бригады. Выходили вечером. Восемнадцать километров – по льду, в темноте, на ветру – шли пешком. Шинели надеты поверх ватных телогреек, под ушанкой – шерстяной подшлемник. Белые маскхалаты. У многих валенки. За плечами винтовки. На волокушах – топливо для печурок, продукты, боеприпасы…

В боевое охранение выходили по двое. Через четыре-пять часов сменившиеся отдыхали в поставленных на льду будочках. У каждого взвода своя будка, охраняемая часовыми. Разместиться в такой сторожке могло не более восьми человек. Бойцы с винтовками в руках, с лицами, багровыми от мороза, старались подсесть поближе к печке, погрузиться в короткую сладкую дрему, пока удар по плечу и возглас «Горишь!» не будили их.

Страшно человеку на светлом от лунного блеска льду.

Впереди, за фашистским минным полем, петергофский берег. Над ним желтые, зеленые ракеты, горящие, словно волчьи глаза…

У ледяных амбразур совершили свой подвиг комсомольцы Василий Сиротин и Алексей Федоров.

Возле позиции, где находились бойцы, появилась большая группа фашистов, шедшая со стороны Петергофа. Двое голодных, пытаемых холодом кронштадтских парней бились до последнего патрона, последней гранаты, но не пропустили фашистов. Когда моряки подоспели к друзьям на выручку, оба краснофлотца были смертельно ранены. За торосами лежали трупы сраженных ими врагов.

Ночь… Сливаясь со льдом, навстречу друг другу шагают два бойца. Если впереди появится кто-либо, следует окрик: «Стой! Пропуск!» Нет ответа – огонь! Один остается для прикрытия позиции, другой должен незамедлительно предупредить своих.

…Но вот занимается день. Теперь бойцы обороны лежат прижавшись ко льду.

Над заливом появляются «мессеры». Артиллерийские обстрелы Кронштадта, ответный огонь фортов.

Огонь и лед!

Иногда внезапно наступает оттепель. Тогда бойцы лежат на подтаявшем снегу, в воде. Халаты обледеневают… А потом вновь шуга, ветер. И снова ночь, тревожная, холодная…

Но еще более опасное и трудное доставалось на долю разведчиков. Недаром в разведывательную роту отбирали только старослужащих, закаленных огнем. Костяком разведроты бригады были всю войну гранинцы.

…В темную, просвистанную балтийским ветром ночь посты ледовой обороны были предупреждены: сегодня пройдут к Петергофу разведчики.

На лыжах, в маскхалатах, как привидения, пронеслись они, низко пригнувшись, по только им известным тайным проходам. Синевато-белые тени пропали, слившись с сумеречным льдом.

Вдруг шедшему впереди послышался то ли стон, то ли плач. Через несколько минут моряки увидели, что с места сдвинулся маленький холмик. Изготовив автоматы, разведчики окружили сугроб.

– Кажется, человек! Мальчик!

Он был без сознания.

Для того чтобы понять, каким образом мальчик попал на лед залива, необходимо вернуться к событиям, происходившим после неоднократных, но безуспешных попыток узнать о судьбе бойцов десанта, высаженного в Петергоф.

Ранним декабрьским утром наши передовые посты пропустили со стороны Ораниенбаума на «ничейную» полосу двух человек. Один из них был разведчик-балтиец Расторгуев. Другой – тринадцатилетний юнга, воспитанник экипажа эсминца «Страшный» Юра Грязев.

Расторгуев, сам родом из Петергофа, и его юный спутник были в гражданской зимней одежде. Они должны были пройти за линию фашистской обороны.

Ночь разведчики провели на окраине Нового Петергофа, в полуразрушенном сарае. На рассвете, сгорбившись, стараясь казаться незаметными, они направились в город.

Петергоф тонул в глубоких снегах. В разбитые окна домов врывался ветер.

Расторгуев торопился: он хотел побывать на улице Аврова, где жила его мать. Сын еще не знал, что к тому времени все население было угнано из Петергофа.

Разведчики не дошли до намеченного дома. Откуда-то из-за угла разбитого, мертвого квартала на них вышел немецкий патруль. Морякам не поверили, что они беженцы…

И все-таки они встретились с теми, кого искали. Правда, это произошло совсем не так, как хотелось того смельчакам.

Избитых во время допроса, но не открывших, кто они такие, Расторгуева и Юрия Грязева втолкнули в подвал гестапо. И там они увидели лежавших на соломе израненных балтийских моряков.

Юрий Михайлович Грязев – сейчас аппаратчик одного из ленинградских научно-исследовательских институтов – хорошо помнит изнуренного матроса с забинтованной головой.

Расторгуев не мог, не имел права рассказывать о себе и Юре, но по каким-то неуловимым приметам пленные, вероятно, догадались, откуда они.

Лежавший рядом с Расторгуевым спросил:

Вы кто?

– Местные мы. С братишкой за вещами пришли к себе домой, да вот и попались.

– А мы, – сказал парень с гордостью, – из Кронштадта. Десантники. Слыхал, может, какой бой вели мы здесь? Немного нас уцелело. Большинство там осталось. – Он показал рукой на зарешеченное окошко, за которым простирался заснеженный петергофский парк.