Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
– Взяли нас, – продолжал матрос, – раненными, обессиленными. Многих постреляли на месте… Одному звезды на груди выжгли. Вчера его на допрос снова увели, до сих пор не вернулся. Видать, расстреляли, гады… А может, повесили… Говорят, у гранильной фабрики и у вокзала на виселицах уже который день висят наши братки.
Юра вздрогнул. Ладонь старшего товарища легла ему на плечо.
– Верно, и мне с вами конец, – коротко сказал Расторгуев. – Вот только Юрку жалко…
– Слушай, – обратился к нему тот же моряк, – раз в день нас выводят. Может, удастся что для паренька сделать…
Договорить ему не пришлось.
Открылась дверь. В подвал вошли два эсэсовца. Они схватили раненого и поволокли его из камеры.
– Прощайте! Если кто жив останется, про все расскажите людям…
Больше в подвал он не вернулся.
Расторгуев и Юра пробыли в подвале трое суток.
Расторгуев все же решил спасти Юру. На клочке бумаги, сбереженном при обыске, огрызком карандаша разведчик написал несколько слов.
– Если повезет, – сказал он юнге, – передашь записку капитану. Куда бы только ее получше спрятать?
Давайте в шапку, – предложил Юра.
– Нет, не пойдет. Шапку потерять можешь.
Решено было заложить записку под воротник.
– Помни, – наставлял Расторгуев, – надо идти той же дорогой, что сюда шли. Доберешься до наших постов, там тебе путь открыт. Нас уже которую ночь встречают…
Вечером, когда совсем стемнело, пленных на короткое время вывели во двор.
В снежной мгле трудно было различить друг друга. Конвоир, зябко кутаясь в шинель, закуривал сигарету. Внезапно Юра почувствовал, как сильные руки подхватили его и, раскачав, перекинули через забор. Упав в сугроб, юнга сразу же привстал, прислушиваясь к тому, что происходило за забором. Там по-прежнему раздавались окрики часового.
«Кажется, не заметили», – подумал мальчик и внимательно огляделся вокруг. Снег сильно валил, и дороги не было видно. Ему стало страшно. Дрожа от холода, он пополз в сторону Нижнего парка. Ему удалось миновать завалы деревьев, проползти под колючей проволокой. Каждую минуту он мог подорваться на мине. Но, видно, счастье сопутствовало юнге в ту ночь. Лед на заливе был крепок. Стараясь как можно дальше отойти от берега, юнга сбился с пути. Вместо того чтобы идти в сторону Ораниенбаума, он направился по заливу туда, где в темноте таился спасительный, но такой далекий от него Кронштадт.
Юра Грязев. Фото 1944 г.
В. В. Карпов. Фото 1941 г.
Парадный дворик. Рисунок А. А. Трошичева.
Разрушенное здание школы. Рисунок В. В. Лебедева.
Английский парк. Рисунок В. Н. Бухарина.
Разрушенная дача композитора Рубинштейна. Рисунок А. М. Мелентьева.
Большой петергофский дворец в 1942 году. Снимок из немецкого журнала.
Здесь был враг… Фотографии, сделанные М. А. Величко в Петергофе.
Снимки из немецкого альбома, найденного в Петергофе.
М. А. Бонжус. Фото 1944 г.
А. А. Серебровская. Фото 1943 г.
Могила В. А. Веселовского в Милане.
Обелиск в честь погибших курсантов Военно-морского хозяйственного училища ВМФ.
Стела в память героев.
И. Л. Буняев. Фото 1940 г.
Н. М. Силкин. Фото 1941 г.
Г. Г. Титунин. Фото 1940 г.
Кадры из документального фильма Свердловской телестудии, посвященного П. Л. Добрынину.
На улице Морского десанта.
Возложение венков на братскую могилу.
Матросы Учебного отряда КБФ на торжественной церемонии опускания венков.
В возрождением Петергофе. Фото М. А. Величко.
Двигаться было все труднее. Лечь на лед, немного отдохнуть… Нельзя! Он должен дойти, должен передать записку.
…Печка в караульном помещении была жарко натоплена, сквозь высокое окно пробивался сумрачный зимний день.
Юра лежал на постели, прикрытый темно-серым одеялом.
«Куртка, где моя куртка?! – подумал мальчик. – Ведь там под воротником записка».
Юра не знал, у своих он или у фашистов. Может быть, немцы подобрали его, обессилевшего, на льду и сейчас попытаются выведать все.
– Очнулся, сынок? – дружелюбно пробасил кто-то. Голос был знакомый. Юра обернулся.
В белом полушубке, затянутом ремнями, и ушанке с кожаным верхом и «крабом», на него глядел багроволицый с мороза, немолодой командир.
Юра узнал его. Это был капитан с Ораниенбаумского «пятачка», посылавший его и Расторгуева в разведку.
– Где я?
– В Кронштадте, где же еще? Что – не веришь? Гляди, – указал он на ясно видную сквозь окно шапку Кронштадтского собора.
– Записка! – шепотом проговорил мальчик.
– Всё, всё нашли, – отозвался капитан. – Спасибо тебе, Юра! Лежи, отдыхай, поправляйся, ты свое дело сделал.
Записка, ради которой Юра шел через залив, стоившая, быть может, жизни тому, кто писал ее, дошла по назначению.
Ее содержание Юрий Михайлович так никогда и не узнал.
Не знает он до сих пор ничего и о судьбе Расторгуева и его товарищей по камере, спасших юному моряку жизнь,
Записка, доставленная Юрием Грязевым, была последней вестью о десантниках, которые в ночь на 5 октябри 1941 года ушли из Кронштадта на петергофский берег.
Разведчик Карпов вспоминает
Долгое время нам не удавалось отыскать тех, кто бы мог полнее раскрыть историю поисков высаженного в Петергоф десанта.
Лишь в тридцатую его годовщину дал о себе знать человек, имевший непосредственное касательство к судьбам героев этой повести.
В газете «Кронштадтский рабочий» были опубликованы воспоминания подполковника запаса Виталия Васильевича Карпова.
Старый заслуженный балтиец и сейчас живет в Кронштадте, передавая опыт, морскую выучку молодому поколению.
Мы встретились с Виталием Васильевичем, участником трех войн – испанской, финской, Великой Отечественной.
Карпову было двадцать пять лет, когда он в 1937 году добровольцем сражался в рядах интербрпгадовцев в Испании.
Молодой коммунист зимой 1939/40 года служил на линкоре «Марат», участвовал в боях с белофиннами.
Осенью 1941 года старший политрук Виталий Карпов и его товарищи обеспечивали высадку на занятый фашистами берег Финского залива корректировщиков артиллерийского огня кораблей Балтийского флота.
Наиболее ответственным заданием для группы Карпова стал поиск петергофского десанта.
– В момент высадки десанта, – вспоминает Виталий Васильевич, – мы находились в районе Морского канала. Нашему радисту поручили настроиться на волну передач десанта. Радист хорошо знал «почерк» своего товарища из отряда Ворожилова. Но уже к утру пятого октября связь оборвалась. Позднее мы получили боевой приказ скрытно проникнуть в Петергоф и узнать о судьбе моряков. В опасную операцию уходили ночью восьмого октября. Справиться с заданием было нелегко. На выполнение его полагалось тридцать шесть часов.
Если бы разведка к назначенному времени не вернулась, это означало бы, что моряки погибли. Но удача сопутствовала группе Карпова. Она благополучно высадилась на занятый фашистами берег.
Разведчики были одеты в гитлеровскую форму. Каски, маскировочные черно-желтые плащ-палатки, немецкого покроя сапоги, в руках трофейные автоматы.
Большинство людей в группе говорили по-немецки свободно. Разведчики должны были попытаться у самих же немцев узнать, что случилось с десантом.
Путь разведчиков был нелегким. Четырнадцать километров шли они по обочинам до окраин Петергофа.
Тяжелые мысли владели Виталием Васильевичем.
Почему уже четвертые сутки нет известий от десанта? С наблюдательного пункта на Кронштадтском соборе, с вышки здания штаба были видны вспышки выстрелов на петергофском берегу. Там бой! Но десант дерется один с превосходящими силами врага.
А что, если фашисты с самого начала знали о готовящемся десанте? Не могло этого быть.
О нем знали лишь несколько человек на флоте.
Катерникам сказали, что их корабли уйдут на Лисий Нос для переброски войск в Ораниенбаум.
Краснофлотцы, отобранные в десант, из казарм больше не выходили. Каждому объяснили его задачу, рассказали об особенностях обстановки на берегу, сообщили возможные маршруты отхода.
– Забегая вперед, – вспоминает Карпов, – расскажу о том, как уже в конце войны, под Кенигсбергом, в руки балтийцев попал офицер абвера. Он сообщил о том, что находился в момент высадки кронштадтского десанта в Петергофе. Пленный показал: «Мы не ждали удара с моря. В Кронштадт нами был специально заслан человек, в задачу которого входило в случае обнаружения подготовки к выходу десанта оповестить нас сигналом. Такого сигнала не последовало».
…Светало. Разведчики группы Карпова вступили на окраину Петергофа. Здесь было множество землянок. В них еще недавно пряталось население, ушедшее из разбитых жилищ. Теперь землянки были покинуты, на дороге валялись брошенные пожитки. Где-то залаяла и испуганно смолкла собака.
– На шоссе, рядом с которым продвигался наш маленький отряд, появилась вереница фигур. Это шли раненые немецкие солдаты, направлявшиеся, как видно, в полевой госпиталь. Один солдат опирался на суковатую палку, у других были перевязаны руки, головы. К ним подошел патруль для проверки документов.
У Карпова мгновенно созрело решение: «Надо выдать себя за проверяющих. Немцы – народ дисциплинированный. Да и приглядываться к нам особенно не будут. Идут из разных частей, после боя…»
Повременив, пока первая встреченная ими группа скрылась из виду, разведчики приступили к выполнению предложенного командиром плана.
Двое бойцов встали на одной стороне дороги, еще двое – на другой.
«Проверка документов!» – строго произнес на отличном немецком языке один из разведчиков.
Солдаты стали послушно доставать удостоверения. Здесь были раненые фашистские вояки из-под Урицка, из Пскова и даже почему-то из-под Смоленска.
Карпов строго просматривал документы, величественным кивком разрешал продолжать путь.
Стало уже совсем светло, и командир счел за благо укрыться вместе со своими разведчиками в одной из оставленных землянок.
Некоторые полезные сведения они получили. Но главное, ради чего разведчики рисковали жизнью, продолжало оставаться тайной.
Посовещавшись, разведчики решили: выход только один – надо брать «языка».
Но как? Днем, при небольшом, но все же регулярном движении?
Смуглый, остроглазый парень – одессит Иосиф Боркевич предложил: «Уж если брать, так офицера, который пойдет из госпиталя в тыл».
Наступил пасмурный день. Откуда-то доносились автоматные очереди.
Бой?
Находившиеся в землянке решили, что сидеть в ней молчком будет подозрительным.
Один из разведчиков приложил к губам гармошку, остальные под его аккомпанемент загорланили солдатскую песню. Разведчик обязан знать песни, которые поет враг.
…Обер-лейтенант, правая рука которого была в лубке, приветствовал веселых солдат, стоявших у входа в землянку. Он очнулся связанным, в рот был втиснут кляп. В Петергофе оказаться в плену у каких-то солдат в форме рейха? Это было выше его понимания.
Десятидневный отпуск после ранения грозил превратиться в нечто другое. Он просто не понимал, как могли эти немецкие солдаты оказаться товарищами моряков-десантников, ранивших его в недавнем бою. Вскоре офицер здраво рассудил, что уж лучше рассказать все ему известное, чем быть убитым.
«Отдельные группы моряков еще дерутся с нами», – сказал он на допросе.
«Там?» – спросил один из допрашивающих, кивнув в сторону, где опять прозвучали автоматные очереди.
«Нет, не там».
Он пояснил, что это стреляют в «царском тире». Немец назвал по-старому здание, где еще недавно обучались стрельбе курсанты и летчики.
Фашисты превратили здание учебного тира в застенок. В нем пытали и расстреливали раненых, захваченных в плен десантников.
С трудом сдерживаясь, Карпов сказал:
«Мы с удовольствием покончили бы с вами, но должны доставить вас живым. Если же…»
«Нет, нет», – испуганно проговорил немец.
Пленный показал: немецкое командование считает, что дни Ораниенбаума и Кронштадта сочтены.
«Мы и не думали, что десант пришел с моря. Скорее, что он сброшен с самолетов».
Но вскоре бои в Нижнем парке убедили врагов в противоположном.
– Как удалось вам доставить тогда «языка»? – спрашиваем мы Карпова.
– Фашисты, – рассказал он, – в то время были еще довольно беспечны. Защищая фланги, они не ввели сперва на захваченной территории у Финского залива пропуска. Это облегчило нашу задачу. Дождавшись темноты, мы доставили пленного без особых помех сперва к притопленным шлюпкам, потом на мол, а вскоре в Кронштадт.
Мне кажется, – сказал в заключение Карпов, – что десантников перешло через линию фронта больше, чем мы знаем. Они уходили в бригады морской пехоты на Невскую Дубровку, под Пулково. Помню нескольких замечательных ребят на госпитальных койках, в гипсовых и марлевых повязках. Моряки говорили: «Мы знаем, где братки! Дайте оружие, мы пойдем им на помощь!»
Пропавшие без вести – вечно живые в памяти!
Небольшого роста худенькая женщина, низко склонясь над штабной пишущей машинкой, печатала приказ, заготовленный начальником организационно-строевого управления штаба КБФ.
Пальцы тяжело ударяли по клавишам.
«Об исключении из списков личного состава КБФ младшего и начальствующего состава срочной и сверхсрочной службы, убитого и пропавшего без вести в войне с германским фашизмом…»
Слезы застилали женщине глаза. Ведь еще совсем недавно она печатала эти фамилии в списках живых, шедших в бой.
А сейчас?
«Десантный отряд КБФ под командованием полковника Ворожилова:
Абрамов Николай Александрович, краснофлотец, комендор, пропал без вести.
Абросимов Михаил Васильевич, артиллерист, пропал без вести.
Анисимов Петр Яковлевич, главстаршина, пропал без вести.
Антошин Александр Михайлович, краснофлотец, котельный машинист, год рождения 1917, пропал без вести.
Арестов Николай Иванович, краснофлотец, строевой, год рождения 1920, пропал без вести».
Фамилии следовали одна за другой, и перед ее глазами словно проходил строй этих юных, полных жизни людей.
В списке было четыреста восемьдесят шесть человек. Отдельно перечислялись имена командиров и разведчиков, приданных десанту.
Этот приказ, пошел на подпись командующему КБФ только тогда, когда все попытки узнать какие-либо подробности о судьбе отряда были исчерпаны.
Вскоре после этого Прасковья Тимофеевна Ворожилова, Анна Александровна Петрухина, мать Федорова Александра Николаевна, его жена Зинаида Александровна и многие, многие другие отцы, матери, жены, дети прочитали в «похоронных»: «Ваш муж… отец… брат… сын… в боях с немецко-фашистскими захватчиками пропал без вести…»
Страшно узнать о гибели близкого в бою. Еще горше годами хранить свидетельство о такой судьбе.
Но пропасть без вести еще не означает, остаться безвестным.
Когда сын Ворожилова Юлий приходил в Учебный отряд, немногие оставшиеся еще там ветераны звали одетого во флотское подростка на камбуз, старались от своего скудного пайка уделить ему кусок хлеба, миску супа.
– Это сын нашего Бати, – говорили они молодым.
Сын, жена, мать… Они никогда не забудут того, кто ушел и не вернулся.
Мать Вадима Федорова Александра Николаевна вспоминает:
«От Вадима я имела в начале войны только одну открытку от 18.IX-41 г. В ней он написал, что состоит в Краснознаменном Балтийском флоте и, как всегда: «…я бодр, здоров, готов к борьбе с врагом». Так же как Вадим, настоял на отправке на фронт и другой сын – Евгений, который пошел добровольцем. Его задерживали и тылу из-за крайне слабого зрения. Старший сын был призван в августе сорок первого как артиллерист. Я знала своих сыновей, знала, что они верные сыны Родины и будут ее защищать. Сначала о Вадиме мы ничего не знали, письма, телеграммы куда-то тонули без всякого ответа. Тяжело это было. И хотя меня успокаивали, я чувствовала, что случилось что-то непоправимое, но старалась в то же время поддерживать надежду на лучшее. И теплилась эта надежда долго, даже после Победы. Я обгоняла при встречах каждого моряка: не сын ли это?
…Вы, конечно, понимаете, как велико мое горе, горе матери, потерявшей почти одновременно двух сыновей.
Горе пережито, но любовь к ним и память о них навсегда в сердце матери.
Хотелось больше и лучше работать. Кроме того, если я раньше работала как беспартийный большевик, то в сорок пятом году я подала заявление о приеме меня в Коммунистическую партию. Была принята…»
Александра Николаевна Федорова писала это, когда ей исполнилось семьдесят пять лет. Из них пятьдесят восемь отдано педагогической работе.
Были на флоте люди, которые память о бойцах отряда Ворожилова сберегали всю войну, да и поныне хранят свято.
Это адмирал, член Военного совета ВМФ Василий Максимович Гришанов, служивший в юности вместе с Ворожиловым и Петрухиным в Учебном отряде. Он многое сделал для семей погибших моряков, для увековечения их памяти.
Это военный моряк, ныне живущий в Липецке, флотский литератор Сергей Панюшкин. Он, словно реликвию, сохранил маленький любительский снимок своего погибшего друга – политрука одной из рот отряда Михаила Рубинштейна. Панюшкин пишет нам: «На днях в воем архиве я обнаружил его фото. Фото, прямо скажем, неважное. Зато я вижу в нем каждую черточку своего друга, умного и отважного молодого коммуниста Миши Рубинштейна. Возбуждать в других добрые начала было органической чертой его характера… Да, конечно, это он писал записку. Это его характер, это почерк его души! И подпись «Мишка»! Все его так любовно звали, и он так привык к этому, что и себя называл «Мишка». Кто же мог другой подписаться так! Больше того, подписать предсмертную записку просто именем – это опять-таки в его характере: скромный воин, умирая, не заботился о том, чтобы как-то прославиться…»
Тайна гибели петергофского десанта волновала и Всеволода Вишневского. В 1943 году, работая над пьесой «У стен Ленинграда», писатель вновь обратился к этой теме.
Командир бригады морской пехоты, стоявшей насмерть осенью сорок первого на защите города Ленина, читает своим бойцам записи из дневника захваченного в плен фашиста: «Заняли Петергоф – живописное место, где жили русские цари летом. Поход подходит к концу. Чистим взятый город. Русские сами себе вырыли могилы. Экзекуции подверглось семьсот пять русских обоего пола. Потерь во взводе нет». Зная метод работы Всеволода Вишневского, мы не сомневаемся в том, что здесь приводится выдержка из подлинного дневника.
И одержанная героями пьесы Вишневского победа над врагом – это как бы продолжение, исполнение того, что не удалось осуществить кронштадтским десантникам.
Долгие годы нами накапливался, собирался материал для этой повести. Нас поддерживали в поисках многие бывшие фронтовики, присылавшие правдивые свидетельства, воспоминания.
Сергей Васильевич Беляев воевал на Балтике. Осенью 1941 года он шел на поддержку десанта с подразделением морской пехоты, а потом был на Ораниенбаумском плацдарме. Беляев пишет:
«Форпостом Малой земли у Старого Петергофа стал Английский дворец. Вблизи дворец представлял собой печальную картину. Весь израненный, без крыши, он тем не менее, как богатырь, еще стоял твердо. Вокруг – траншеи, пулеметные точки. Цитадель стояла. В ней никогда не были гитлеровцы. Но каждый день, подвергаясь обстрелам и бомбардировке, дворец все больше и больше разрушался, все ниже и ниже опускал седую голову, однако на колени не становился…»
Фашистов приводила в бешенство стойкость защитников Английского дворца. Его подвергали обстрелу из тяжелых орудий. Только в течение одного из зимних артиллерийских налетов гитлеровцы выпустили по дворцу свыше трехсот снарядов.
Авиабомбы врага варварски уничтожили творение архитектора Кваренги. Лепные золоченые потолки, мраморные колонны, уникальная стенная роспись – все было сметено беспощадным огнем.
В те годы бойцами на Малой земле была сложена песня:
Вспомним, товарищи, мы ветеранов,
Героев смертельных атак,
Кто в Петергофе погиб у фонтанов,
Врага не пустил в Ленинград!
А люди сражались!..
Здесь, у этих руин, с конца сентября 1941 года и до победных дней января 1944 года, когда наши войска нанесли по врагу удар с Малой земли южнее Ораниенбаума, проходил передний край Приморского плацдарма.
Ораниенбаум под защитой мощных орудий фортов Красная Горка и Серая Лошадь, ощетинившийся матросскими и солдатскими штыками, продолжал оставаться неприступной крепостью. Здесь действовали морская пехота, артиллерия, соединения балтийских летчиков, штурмовщиков и истребителей. Была на Ораниенбаумском «пятачке» и своя железная дорога, по которой в тыл врага прорывались бронепоезда. На одном из них – «Балтийце» – среди других орудий стояло и снятое с крейсера «Аврора». Глаза и уши Ораниенбаумского плацдарма день и ночь следили за врагом. Метко били по фашистам снайперы.
Рядом была отторженная врагами, искалеченная родная земля.
Мы имеем возможность на страницах этой книги привести редчайшие свидетельства – зарисовки трагических и героических мест Старого Петергофа, сделанные фронтовиками-художниками на передовых позициях.
Их было пять человек – командиров и бойцов 48-й стрелковой дивизии имени М. И. Калинина, сражавшейся на Ораниенбаумском плацдарме: А. Трошичев, А. Мелентьев, М. Кузеванов, В. Бухарин и В. Лебедев. Находившиеся непосредственно в боевых порядках, они выполняли и раньше по заданиям командования натурные зарисовки на переднем крае, занося на них огневые точки противника, отмечая глубину эшелонирования.
Весною 1913 года по инициативе Александра Александровича Трошичева политотдел дивизии поручил художникам создать серию документальных рисунков – свидетельств того, во что превращены фашистами эта земля, прекрасные строения, возведенные здесь когда-то гением русского народа. Художники делали зарисовки в зоне обстрела, на «ничейной» земле, рядом с врагом.
Виктор Васильевич Лебедев, ныне преподаватель Института живописи имени Репина Академии художеств, работал тогда в дивизионной газете. Он и его товарищ – сержант Владимир Никитич Бухарин, теперь доцент Московского высшего художественно-промышленного училища, под прицелом немецких снайперов пролежали несколько часов, не поднимая головы, но рисунки все-таки сделали.
С волнением рассказывает доцент Института имени Репина Александр Александрович Трошичев о самом молодом своем товарище – студенте Ленинградского строительного института Михаиле Кузеванове.
Зарисовки Старого Петергофа стали его последней работой. Он погиб в зимних боях 1944 года, освобождая Ленинград от блокады.
Приближался час возмездия за муки Ленинграда, за преступления, которые совершили гитлеровцы на опустошенной, поруганной петергофской земле.
И снова на передовой перед боем воины вспоминали о тех, кто «погиб у фонтанов, врага не пустил в Ленин-град».
Много я видел и много я знаю,
С братьями долю деля.
Только всех памятней сердцу родная
Малая наша земля.
Здравствуй, пристанище сильных и смелых
На потаенной тропе,
«ИЛы», летящие в бой под обстрелом,
Вкопанный в землю КП…
Утлой печурки горючее пламя,
Нары, за дверью метель…
Песня, что сложена здесь моряками,
Не позабыта досель.
Пела ее молодая пехота,
Что, погрузясь на суда,
С танками, по справедливому счету,
Шла для возмездья сюда.
Балтика в зимней ушанке, в бушлате,
В блеске литых якорей,
Пела ее на воскресшем «Марате»
И у стволов батарей.
И, долетая в плененные дали,
В черных чащобах, в лесах,
Грозную песню ветра распевали,
Сея в захватчиках страх!
1966 г.
В освобожденном Петергофе
Долгожданное январское наступление 1944 года. Войска 2-й ударной армии, переправленные на кораблях Краснознаменного Балтийского флота на Ораниенбаумский плацдарм, нанесли врагу сокрушительный удар.
В ночь перед наступлением фашистскую оборону бомбардировала авиация дальнего действия. Затем утром 14 января заговорили орудия артиллерии 2-й ударной армии, обрушившей на врага свыше ста тысяч снарядов и мин.
В этом огневом ударе участвовала и артиллерия главного калибра фортов и кораблей Балтийского флота. Перед ней была поставлена задача – сопутствовать наступающим войскам в пределах дальности своего огня, помогать Приморской группе войск силами морской авиации.
Разве забудут ленинградцы, сражавшиеся на Малой земле, то грозное январское утро?! Грохотали небо и земля. Над аэродромом балтийских штурмовиков, готовившихся к боевым вылетам, с тяжким шуршанием проносились в снеговых облаках снаряды.
Погода была нелетная, видимость нулевая, снеговая завеса окружала выруливающие на старт «ИЛы». Но самолеты поднимались один за другим. Они шли вершить возмездие.
Два объявленных фашистами неприступными оборонительных пояса, душившие Ленинград целых девятьсот дней, были прорваны. Фронт прорыва наших войск на всю глубину обороны противника расширился на десятки километров.
Освобождены Пушкин, Павловск, Петергоф, осадная артиллерия в районе Дудергоф – Воронья гора уничтожена, у врага захвачено двести стволов.
Двадцать пять тысяч солдат и офицеров потерял противник за эти шесть дней наступления Ленинградского фронта.
Какую страшную память оставили о себе фашисты!
Чтобы сейчас вернуть ощущение пережитого в этот счастливый, но такой горький день освобождения Петергофа от гитлеровских убийц, обратимся к фронтовой корреспонденции. Вот ее текст:
«Немцы называли Ораниенбаум «котлом». Они разглядывали его в дальномеры, расстреливали из орудий. Тяжелые испытания выпали на долю этого старого маленького города.
Да, Ораниенбаум был котлом, в котором бурлила наша ненависть, наш гнев. И вот котел раскрылся, и огненная лава выжгла фашистскую нечисть.
Мы выходим на Петергофское шоссе. Более двух лет оно было мертво, и только разрывы снарядов да свист пуль наших снайперов напоминали о том, что множество пристальных, ненавидящих глаз следит, охотится за врагами.
Теперь шоссе ожило, в снег вдавлены квадратики автомобильных шин, по дороге идут бойцы, обозы.
Старый Петергоф… Искалеченные деревья, красные пирамиды – памятники бойцам, павшим здесь на границе Ораниенбаума и Петергофа.
Надолбы, слева затянутый льдом залив, дорога все суживается.
Дальше машины не идут. Сейчас кончится земля, еще недавно бывшая «ничьей». И вот мы входим в Новый Петергоф.
Деревья без вершин, кроны срезаны снарядами. Разрушенный, сожженный Петергофский дворец. Это зрелище так жестоко, так страшно, что сначала кажется почти нереальным. Только уродливые клетки стен с провалами окон глядят на взморье. Нет пленительных статуй «Самсона», «Нептуна», «Львиного каскада»… Все истреблено фашистскими варварами.
…Проходящие мимо бойцы глядят на безобразные развалины и что-то безмолвно шепчут. Это слова гнева, слова проклятия.
Перегоняем саперов. Красный проспект – теперь улица руин.
Здесь немцы еще совсем недавно ходили, гадили, смеялись, рассказывали друг другу плоские анекдоты.
Спускаемся в подвал – здесь они жили.
Штабеля наколотых дров – это изрублены деревья петергофского парка. На столе парафиновый светильник, тарелка с едой, какие-то мази и кремы. На стенах – вперемежку – сентиментальные и порнографические открытки.
Ветер шелестит листами новогодних немецких газет…
Кресты, черные траурные рамки…
В центре Петергофа немецкое кладбище – лес желтых крестов.
Нижний парк. Ходы сообщений, позиции, откуда вели огонь вражеские артиллеристы. Валяются картонки с обозначением секторов обстрела, с именами солдат – убийц женщин и детей.
Мы возродим наш Петергоф из пепла развалин.
Снова помчатся с Балтийского вокзала голубые электропоезда.
И моряк, держась за поручни вагона, скажет девушке:
– Отсюда раненым я уходил в 1941-м, сюда я пришел в 1944-м.
Ленинградский фронт, 27 января (по телеграфу)»[3].
К этим давно написанным строкам хочется добавить еще многое, вспоминающееся сейчас.
Бурые каменные коробки разбитых домов на Красном проспекте. Напротив разрушенного здания школы фашистское кладбище. Огромный тевтонский крест со свастикой в центре. Множество одинаковых, по-немецки аккуратных могил. Даты смерти. Большинство из них относится к сорок первому году. Это память о залпах кронштадтских фортов, это и след от львиных когтей балтийского десанта.
В подвалах, где жили гитлеровцы, брошенные эсэсовские мундиры со знаками черепов. Эрзац-елочки с маленькими свечками, перевитыми серебряной и золотой фольгой.
Все тупо-однообразно, унифицированно, заштампованно: и эти идиллические свечки, и аккуратно уложенные в коробки грошовые часы – рождественские подарки солдатам…
Нам попалась в подвале толстая книга – справочник «Что нужно знать немцу на Востоке».
Немецкие фразы, русский перевод в латинской транскрипции. На обложке надпись: «Только для внутреннего употребления в германской армии».
Большинство страниц этого «словаря» было заполнено требованием еды, обуви, одежды.
«Двадцать еиц, свиное сало, мы изготовим иаишницу глазуниу».
Вот страница, посвященная… гусям.
Мы не прибавляем ни слова.
«Да, этот, как следует гусю быть. Мы вазмиом фсех. Толико зареш нам, некогда ждать. Периа можеш взять себе».
В этом «периа можеш взять себе» вся гнусная сущность циничного грабежа.
И это в городе – сокровищнице мировой культуры!
Вот найденный в одном из подвалов журнал. Фотография – маленькие фигурки немцев рядом с плененным, но не покорившимся «Самсоном». Дата – 1943 год…
И еще одна находка – небольшой альбом. Снимки: самодеятельный оркестр у стены Монплезира, пропеллер над входом в старинное здание, превращенное то ли в склад, то ли в мастерскую. Полуобнаженный гитлеровец, блаженно греющийся на солнышке.
Да, им хотелось видеть себя такими, хотелось где-нибудь – в Кёльне или Мюнхене, дома или в кабачке – вспоминать о «зимней петергофской кампании», хвастаться трофеями.
Но есть в этом альбомчике фотография, отбрасывающая зловещую тень на все остальные. Фашистское военное кладбище. Тот, кто его снимал, снял ненароком и тень гитлеровского солдата, стоящего возле надгробия.
Нет, «петергофская кампания» закончилась совсем по-другому, чем предполагали враги.
Пещерная тьма, тусклые огоньки светильников, неистребимый запах дешевого чужого одеколона, табака, сапожной мази, копоти.
Скорее на свежий воздух!
От солнца, от яркого снега слепит глаза. Голубое зимнее небо глядит сквозь проломы окон Большого дворца.
Книжка в темно-красном переплете на снегу – томик Гейне с печатью дворцовой библиотеки. А внизу гигантская, страшная воронка. Словно и не было Большого каскада, не было мускулистого, сверкающего, точно отлитого из расплавленного солнца, гиганта. И не было позолоченных наяд, сирен и тритонов, льющих хрустальные водяные струи.
Всюду лишь снег и лед, бесформенные, уродливые глыбы. И колючая проволока, мерзость запустения и аккуратные дощечки с надписью по-немецки: «Опасно. Мины!»
В Нижнем парке стояли замаскированные фашистские орудия, постоянно нацеленные на Кронштадт. А рядом с ними, у заминированной прибрежной полосы вилась зловещими змеями проволока, на шипах которой кое-где висели еще с тех трагических осенних дней клочья первых, с позеленевшими пуговицами матросских бушлатов.
