Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
А потом опять готовность номер один, новая артиллерийская дуэль!
Немцам чертовски мешал Кронштадт – форпост ненавистного им Ленинграда, мешал Ораниенбаум – брат Кронштадта!
Им казалось, что даже в названии этого городка таится какая-то насмешка. Какой там к черту Ораниенбаум – «апельсиновое дерево», когда на нем растут такие железные гостинцы! Форты, которым по военным нормам давно бы пора капитулировать, стреляют, самолеты взлетают с аэродрома под обстрелом противника, умирающая армия за ночь неожиданно оживает, бронепоезд, прорвавшись из глубокого тыла через оккупированную Латвию в Эстонию, а оттуда в Ленинград, начинает курсировать, действовать на ораниенбаумской «Малой земле». Вот почему так нужно фашистам любыми усилиями разгромить ораниенбаумскую группировку, подобрать ключи к Кронштадту. Пока стоит нерушимо Кронштадт, пока в боевой готовности его корабли и форты, Ленинград защищен и от нападения фашистского флота, надежно прикрыт со стороны моря.
…Неуютно, не спится фашистам в захваченном ими Петергофе. Днем и ночью видят они перед собою грозный, пышущий пламенем Кронштадт.
В одном из флигелей бывших царских конюшен расположился штаб немецкой 1-й пехотной дивизии. Здесь, сравнительно далеко от берега, у края каменной, старой, идущей от самого моря стены, за которой начинался парк Александрия, гитлеровцы чувствовали себя в относительной безопасности. Штаб размещался в подвале, куда тянулись серые и красные нити телефонных проводов. Телеграфисты, шифровальщики принимали и передавали приказы, донесения.
Поздно вечером 4 октября только что вернувшийся из расположения своих войск командир 1-й пехотной дивизии генерал-майор Клеффель занялся просмотром бумаг. На столе лежал небольшой белый листок с набранным готическим шрифтом названием солдатской газеты, с черным тевтонским орлом, державшим в когтях окаймленную кружком свастику.
«Солдаты фюрера! Вы слышите последние вздохи окруженного Ленинграда. Скоро вы вступите в этот богатый город. Ничто не может его спасти. Еще усилие – и армии группы «Север» отпразднуют победу…»
Завтра эти газеты раздадут солдатам.
Клеффель прислушался. Кронштадт не стрелял. Может быть, хоть в эту ночь удастся спокойно поспать.
При несомненном превосходстве своих сил фашистские дивизии несли на этих илистых, болотистых берегах значительные потерн.
Сроки, назначенные Гитлером для захвата Ленинграда, давно уже истекли, а немцы все еще топтались в лощинах у свинцовых, угрюмых вод Финского залива, у серо-красных, напоминавших крепостные, заводских стен огромного, ненавистного им города.
Город Октября поражал их своей таинственной, почти мистической силой сопротивления.
И среди слов, внушавших гитлеровцам особенный страх, наравне со словами «комиссар», «большевик» было грозное «матрос»!
Старики, бюргеры на покое, рассказывали внукам, волчатам из «гитлерюгенд», о схватках с красными моряками во время немецкой оккупации 1918 года. Они помнили русских матросов на бронепоездах в степях Таврии, помнили моряков Черноморского флота, которые предпочли утопить свои боевые суда, нежели сдать их врагу. Представление о революционных русских матросах сочеталось для немцев с воспоминаниями о красных немецких матросах, восставших в Киле, о моряках, шедших за Тельманом на баррикады Гамбурга.
…Старинные стенные часы, доставленные расторопным адъютантом из какого-то разграбленного дома, гулко пробили четыре удара. В этот час катера с кронштадтским десантом уже подходили к петергофской пристани. На катерах первой, согласно плану, шла флотская разведка.
Катер с группой разведчиков, которую возглавлял Иван Круташев, приближался к берегу. Моряки теснились в кубрике. Стоявший на борту краснофлотец делал промеры глубины лотом. Когда вместо лота в руках проверяющего оказался шест, разведчики один за другим появились наверху.
– Давай, ребята! Моря – по колено!
– Отставить разговоры. Докладывать глубину, – строго оборвал Круташев. Через несколько минут он тихо приказал: – Приготовиться к высадке!
Высаживались быстро. Прыгали, не чувствуя обжигающего холода, по пояс, по грудь в воде.
Берег молчал. Ни выстрела, ни ракеты. Держа наготове винтовки и гранаты, моряки, ускоряя шаг, цепляясь за скрытые под водой валуны, раздвигая камыши, падая, упорно продвигались вперед.
Павел Добрынин ступил на песок. Через несколько секунд рядом с ним появились Николай Применко и Иван Круташев.
Вдруг ослепительный луч прожектора, вырвавшийся откуда-то сверху, полоснул по берегу и медленно пошел вправо от них. Моряки прижались к земле. В это время второй катер с разведчиками ткнулся в песчаную отмель. Василий Веселовский со своей группой уже был в воде, на подходе к самой кромке берега. Он шел, крепко прижимая к себе ручной пулемет. Стучало в висках, сердце колотилось так сильно, что, казалось, окружающие слышат его стук. Глаза, привыкшие к мраку, видели лежавших за валунами товарищей. Веселовский различал белые полоски на их бушлатах. Неуклюже шагая по воде, он спешил к ним.
Где-то в городе, над Большим дворцом, взлетали и быстро гасли в небе осветительные ракеты.
Десантники кинулись к проволоке. Орудуя ножницами, рвали ее, проделывая ходы для идущих вслед. Враги были застигнуты врасплох.
В первые же минуты боя моряки смяли передовое вражеское охранение, уничтожили гранатами пулеметные гнезда. А к берегу подходили, сбавляя обороты моторов, другие катера, таща на буксире шлюпки с моряками.
Внезапно Нижний парк залило светом ракет. С вышки у пирса по десантникам застрочили пулеметы. Шрапнелью ударили орудия. Это враг после короткого замешательства понял: в Нижний парк ворвались матросы.
Рота старшего лейтенанта Александра Зорина уже на берегу.
– За мной, братва! – звал Зорин товарищей.
Непрестанно били фашистские автоматы.
Павел Добрынин почувствовал боль в виске. Его задело пулей. По щеке текла кровь. Через минуту он уже не помнил о боли, шел вперед.
Пробивая дорогу десанту, разведчики роты Зорина приняли первый бой.
В пепельно-черной пелене, поставленной дымзавесчиками, к берегу подходил катер, на котором шел Ворожилов.
Командир десанта первым прыгнул в воду, подняв в руке пистолет. Полковник был невысок, – волна захлестнула его с головой.
– Эх, – с досадой сказал командир катера старшина Константин Рыков, – не сумел дотянуть до более мелкого места!
Вслед за Ворожиловым моряки бросались в воду, подхватили командира. Вот он уже плывет саженками, загребая левой рукой.
Сделав несколько гребков, он встал и, широко шагая, двинулся впереди бойцов.
И тут произошло неисправимое: пуля пробила грудь командира десантного отряда. Он покачнулся и рухнул к плашмя в воду, успев произнести только:
– Вперед!
Моряки вынесли командира на берег, положили его на пирс.
Командование отрядом принял па себя комиссар Петрухин.
Узнав о гибели друга, он подбежал к Ворожилову и, сняв бескозырку, молча опустился на колени. Застегнул бушлат на груди товарища, провел ладонью по его поблескивающей сединой голове.
А десантники продолжали высаживаться на берег. Они опрокидывали шлюпки и, толкая их вперед, вели дружный огонь. Десятки пулевых пробоин превращали шлюпки в решето, но матросы не останавливались.
О гибели Ворожилова бойцы узнали не сразу, они думали, что идут за любимым командиром, хотя его тело уже остывало на дощатой петергофской пристани.
Перед командиром второй роты лейтенантом Николаем Приходько стояла задача: выбить немцев из Эрмитажа, а потом с помощью пехоты, которая подойдет со стороны Фабричной канавки, идти на соединение с остальными ротами десанта.
Лейтенант хорошо знал этот павильон. В мирные дни, когда праздничная толпа гуляющих устремлялась к Большому каскаду, к Аллее фонтанов, он любил уходить в ту часть парка, где не так людно, где близость моря располагает к раздумью.
В Эрмитаже он часто стоял у огромных, от пола до потолка, окон. Отсюда можно было любоваться и синими в ясные дни водами залива, и прямыми, как стрелы, нарядными аллеями парка.
Но сейчас Приходько не думал о красоте маленького дворца. Сейчас это был узел обороны врага, опорный пункт, который нужно во что бы то ни стало захватить.
…Проходы в проволоке были сделаны на большом расстоянии друг от друга, но это никого не останавливало. Срывая с себя бушлаты, матросы набрасывали их на проволоку и рвались к гранитным валунам, защищавшим Эрмитаж со стороны моря.
Лейтенант шел впереди роты. Мускулистый, юношески стройный, Николай Приходько обычно был застенчив, порою робок. Сейчас эта скованность исчезла. Он непрерывно стрелял из пистолета, торопливо перезаряжая его.
– Вперед! За мной! – все время повторял он.
Точно заговоренный от пуль, Приходько бежал в полный рост, не пригибаясь, слыша рядом с собой тяжелый топот сапог, хриплое дыхание, выкрики: «Бей гадов!»
Огонь с немецкой стороны все усиливался. Теперь фашистам приходилось удерживать не только советскую пехоту слева, но и моряков, непрерывно наступавших со стороны моря.
Фашисты… Какие они? С мальчишеским жадным любопытством Приходько хотел увидеть врага, бить его, мстить за родную землю.
Что-то красное полоснуло с балкона темного здания Эрмитажа. Николай сделал еще шаг вперед и упал мертвым.
Краснофлотец Михаил Тепляк швырнул туда, откуда била огненная струя, гранату. Кто-то за ним – другую. Тяжелое тело гитлеровца рухнуло с балкона. Фашистский пулемет смолк. Но вовсю били немецкие автоматы.
Разъяренных моряков нельзя было удержать. Десантники прыгали в разбитые окна, в проем развороченной стены, откуда зиял черный ствол орудия. Артиллеристы были перебиты.
В сумятице боя десантники сперва даже не заметили, что в Эрмитаже с ними вместо сражаются и красноармейцы. Это была группа бойцов, которой командовал лейтенант Петр Кирейцев. Они входили в сформированный за Ораниенбаумом, в Большой Ижоре, батальон, который потом влился в 10-ю стрелковую дивизию и пошел на помощь десанту. Но только незначительная часть его во гласе с Кирейцевым сумела пробиться в Нижний парк.
– За мной, товарищи, поможем морякам! – кричал командир сорванным голосом.
Они шли, преодолевая колючую проволоку, завалы из деревьев и противотанковые рвы, шли сквозь огонь и смерть.
В наступающем рассвете лейтенант разглядел разбитый оконный проем в северной стене какого-то старинного здания.
– За мной! – звал Кирейцев.
Теперь моряки и пехотинцы сражались рядом.
Бой шел в пороховой мгле, рассекаемой вспышками гранат и выстрелов.
Внезапно Тепляк услышал знакомый голос.
– Да це ж ты! – кричал одетый в армейскую форму здоровяк. Это был недавний кронштадтский моряк Петро Тацюля, ушедший на сухопутье. Он сражался в группе Кирейцева.
Матросы повеселели:
– Нашего полку прибыло!
Стреляя на ходу, бойцы продвигались вверх но деревянной лестнице.
Наконец выстрелы наверху смолкли. В груде щебня, у искореженных взрывом пулеметов, лежали тела убитых гитлеровцев.
– Кажется, всех уложили, – зло проговорил Тепляк.
Но из-за разрушенной стены вновь грохнула автоматная очередь.
Тепляк швырнул туда одну за другой две гранаты. Странной показалась ему внезапно наступившая тишина. Он вышел на чудом уцелевший балкон. В парке слышались хлопки выстрелов, подымался густой черный дым. Моряки наступали. Откуда-то из-за разодранной тучи мягким лучом брызнуло осеннее, уже высоко стоявшее в небе солнце. Полюбоваться этой картиной склонному к мечтательности Тепляку не удалось.
Через несколько минут началась новая атака. Взвизгивали пули, взбивая фонтанчики пыли. Фашисты стреляли из-за деревьев почти в упор.
В небе появились самолеты. Они летели низко над парком. Стремительные тени черными крестами падали на высвеченные солнцем аллеи. Вместе с небольшими бомбами опускались листовки. Ветер относил их в сторону моря. Одна упала в ров Эрмитажа, где отстреливались моряки. «Из Кронштадта будет море, из Ленинграда– поле», «Дамочки, не ройте ваши ямочки», – прочитали бойцы безграмотную стряпню белогвардейских холуев Гитлера, заготовленную впрок для ленинградцев, рывших оборонительные сооружения вокруг своего города.
Послышались насмешливый свист, хлесткая ругань. Отбомбившись, самолеты ушли. По земле стлался едкий пороховой дым. Он тяжелыми волнами окутывал деревья, оседал на ржавых листьях.
Выпала редкая минута затишья.
– Теперь бы, ребята, поесть…
Десантники грызли сухари, наспех открывая ножами банки консервов, доставали мясо, крупные желтые бобы.
И говорили обо всем на свете, только не о бое.
– Вот у меня… – сказал задумчиво Алексей Степанов.
– Опять про свою из Петергофа?
– Про нее…. Как подумаю, что здесь фашисты, сердце кровью обливается.
– Знаем – любовь!..
– А она, брат, не котелок, не потеряешь, – устало протянул моряк.
Молчал только Тепляк. Он лежал на спине и рассеянно смотрел в небо, тяжело переживая все случившееся: бой, гибель командира, товарищей…
Постепенно стихли и голоса других. Моряки услышали лязг гусениц. Танки круто развернулись на балюстраде Большого дворца и тут же открыли огонь по занявшим оборону десантникам. К небу взлетели черные столбы земли, в ноздри бил тошнотворный запах тротила.
Осколок ударил Михаила Тепляка в надбровье. Он упал головой на автомат. Володя подполз к другу, пытался приподнять его. Глаза Тепляка были полуоткрыты, глядели осмысленно. Но сердце уже не билось.
– Прощай! Фрицы за все заплатят… – Володя вытащил автомат Тепляка, поцеловал товарища в губы.
Танки продолжали обстрел Эрмитажа. Немецкие солдаты, прячась за деревьями, высматривали в парке черные бушлаты, следили за вспышками винтовочных выстрелов. Отстреливаясь, десантники отходили на юг. И там слышалась флотская «полундра».
В Эрмитаже в обороне залегли пехотинцы.
Комиссар Петрухин лежал за бруствером наспех вырытого окопа. Он был черен от копоти, словно шахтер, вышедший из угольной лавы.
Все, чему был верен этот человек, – его комсомольская юность, партийная зрелость, жизнь государства, которое и он помогал строить, – соединилось в последнем его назначении.
Петрухин думал о людях, которых он вел в бой.
Огромные пространства, где наш народ бился с фашизмом, сосредоточились для него на этом плацдарме, на перерытых траншеями, перекрытых завалами деревьев аллеях, где воздух, земля в пожухлых листьях были крещены струями огня и свинца.
В этом ожесточении, грохоте и лязге время словно остановилось. Но день все-таки длился, и где-то в его середине десантники уже заняли всю прибрежную линию обороны.
Группы моряков выбили немцев из дворцов Марли и Монплезир. Фашисты не принимали ближнего боя. Они отходили к Большому дворцу.
В окопе, рядом с Петрухиным, командир пятой роты Вадим Федоров. Петрухин и раньше, в предвоенные месяцы их совместной службы, по достоинству оцепил этого собранного, уравновешенного человека. Теперь они словно побратались.
«Если останемся живы, – думал Петрухин, – эта дружба уже навсегда!»
О чем беседовали они сейчас?
О том, что не работает рация. Она разбита. Связь с Кронштадтом не установить.
Петрухин тяжело вздохнул: «Ох, Вадим, Батю бы к нам…»
– Что будем делать? – как бы повторил он молчаливый вопрос Федорова. – То же, что делали до сих пор: драться! К ночи нам должны подбросить боезапас из Кронштадта.
– А если нет, – снова ответил он на непрозвучавший вопрос, – все равно будем пробиваться к Ораниенбауму.
Посовещавшись, решили, что временно штаб отряда лучше расположить в Монплезире. Там сейчас разместился перевязочный пункт.
Под сильным огнем, перебегая, отстреливаясь, Петрухин и Федоров добрались туда. Близость Монплезира к морю обеспечивала связь с катерами из Кронштадта, которые ждал комиссар этой ночью.
Петрухин передал по цепи местонахождение штаба. Но и немцам, просматривавшим весь парк, оно вскоре стало известно. У Монплезира начали рваться снаряды. Били танки, стоявшие у Большого дворца. От Воронихинских колоннад по морякам стреляло орудие. Десантники, занявшие оборону вокруг Монплезира, залегли в траншеях, откуда только что были выбиты немцы.
Уже темнело, когда в атаку на моряков пошли эсэсовцы.
– Не стрелять! – подал команду Петрухин. – Подпустить поближе.
Вадим Федоров уже был среди своих бойцов. Здесь же находился заместитель политрука роты Михаил Рубинштейн.
– Приготовить гранаты! – приказал Вадим Федоров.
И когда фашисты, стреляя из автоматов, были уже близко, звонкий молодой голос политрука, перекрывая шум стрельбы, отчетливо донесся до моряков:
– За Родину! Смерть фашистам!
Забросав гранатами наступавших, моряки поднялись в контратаку.
Из дворца с винтовкой наперевес бежал Петрухин. За ним с громким «ура!», обгоняя друг друга, устремились бойцы. Рвались гранаты. Слышался треск автоматных и винтовочных выстрелов. Бой длился недолго. В ход пошли штыки…
Впервые за этот день только какая-то часть десантного отряда во главе с Андреем Федоровичем Петрухиным столкнулась в штыковом бою с ненавистным врагом.
И враг не выдержал напора. Гнев, боль, ненависть были так сильны в сердцах балтийских моряков, что ни пушки, ни танковые атаки не помогли немцам.
Наступил вечер. Помогая раненым добраться до укрытия, подбирая убитых товарищей, оставшиеся в живых моряки снова заняли оборону у дворца Монплезир.
Так закончился первый день битвы матросского десанта на отвоеванном у немцев плацдарме – в прибрежной части Нижнего петергофского парка.
Красные ракеты
Катера из Кронштадта,
Разведчики с Малой земли
К морякам и солдатам
Пройти сквозь огонь не смогли.
Только сполох над сушей,
Захваченный берег молчит.
Горло яростью душит.
Волна ударяет в гранит.
Бинт кровавый и грязный,
Жестокое мужество лиц.
У расколотой рации
В землю уткнулся радист.
В беспокойном эфире
Не слышит Кронштадт голосов.
Жизнь и смерть – как две тяжкие гири
На чаше весов.
1965 г.
Эта и последующие ночи в Кронштадте были полны тревожным ожиданием.
Командиры плавсредств, возвратясь с задания, доложили руководившему высадкой десанта капитану второго ранга Ивану Георгиевичу Сватову: операция началась благополучно.
Связь командира отряда кораблей поддержки с командиром десанта должна была проводиться на волне 180.
С началом движения средств десанта была открыта радиовахта.
Между десантниками связь намечалась только визуальная. Были обусловлены и сигналы десантного отряда с берега: серия красных ракет вертикально вверх – «нахожусь здесь», две зеленые ракеты – «прекратить огонь», три белые ракеты в направления цели– «показ цели для попадания».
Но тщетно вслушивались в Кронштадте радисты. В наушники не пробивался писк морзянки.
Дальномерщики, корректировщики фортов усталыми от напряжения глазами вглядывались в петергофский берег. Во вспышках взрывов, во множестве цветных ракет, выпускаемых на берегу, невозможно было уловить световые сигналы десанта.
Огонь пулеметов, автоматных и винтовочных выстрелов свидетельствовал: моряки ведут упорный бон.
В комнате старого кронштадтского дома Прасковья Тимофеевна Ворожилова с детьми Галей и Юлием ждали мужа и отца, вслушиваясь в тиканье часов. Они, как и их владелец, честно, безостановочно трудились всю жизнь, не зная ни минуты отдыха.
Ворожилов глядел с портрета на стене – подтянутый, строгий, с орденом Красного Знамени на флотском кителе. Жена и дети не знали, что он убит фашистской пулей, а бойцы, оставшись без своего командира, ведут в Нижнем парке смертный, беспощадный бой. И командует теперь ими не Батя, а его верный друг Андрей Петрухин.
Обо всем этом семьи Ворожилова и Петрухина узнали только много лет спустя.
По приказу командующего флотом 5 октября, в 10 часов 30 минут и в 17.00, катера пытались доставить в Петергоф сражающимся десантникам боезапас. Но сильный артиллерийский и минометный огонь противника помешал нм подойти к берегу.
В этой операции был потоплен «морской охотник»-412.
Враг понимал, что и в дальнейшем Кронштадт будет предпринимать попытки помочь своему десантному отряду. Беспокоила его и прекращающаяся активность войск со стороны Ораниенбаума.
Там, где еще недавно возле извилистых оврагов, у безымянного ручья, захлебывались одна за другой ожесточенные атаки гитлеровцев, сейчас яростно рвалась в район Нового Петергофа советская пехота.
Атакующие части 10-й стрелковой дивизии и противодействующие им немцы несли в этих боях большие потери.
Нашим войскам помогала артиллерийская группировка 19-го стрелкового корпуса. Ее батареи малых и средних калибров находились непосредственно в боевых порядках. Недаром в ходе этих боев фашисты, засевшие в Петергофе, стали называть овраги, тянувшиеся у безымянного ручья, оврагами смерти.
Большую помощь сражавшимся оказывала артиллерия Кронштадта и Ижорского укрепленного сектора.
Над головами моряков проносились 12-дюймовые снаряды, каждый из которых весил полтонны. Таких снарядов было выпущено свыше трехсот.
Всего за дни, когда десант насмерть бился с врагом в Петергофе, на опорные пункты немцев было обрушено 2976 снарядов от 100– до 305-миллиметрового калибра.
Не допустить прорыва наших войск со стороны Ораниенбаума, не дать им соединиться с моряками-десантниками было основной целью немцев.
Гитлеровское командование прилагало особенные усилия, чтобы уничтожить весь десантный отряд моряков. Командующий 38-м армейским корпусом Стрельнинско-Петергофской группировки генерал фон Хаппиус запросил у ставки группы армий «Север» помощи.
Немцы вынуждены были перебросить в Петергоф войска, предназначенные для штурма Ленинграда.
От Стрельны и Урицка к исходу дня 5 октября на позиции прибыли эсэсовский батальон 154-го полка с полковым штабом, разведотдел 269-й дивизии, саперы, части противотанкового дивизиона, полк пехоты.
Моряки, разгромившие береговую охрану и тыловые части 1-й и 291-й пехотных дивизий, израсходовав большую часть своего боезапаса, потеряв многих своих товарищей, столкнулись теперь со свежими силами врага.
В Нижний парк со стороны гранильной фабрики на выручку десанту прорвались не только бойцы, которыми командовал лейтенант Кирейцев.
Виктор Александрович Бобиков, слесарь-инструментальщик Ленинградского Адмиралтейского завода, пошел, как и его товарищи, в народное ополчение.
В сентябре сорок первого года он сражался у деревни Луизино н у Розового павильона, командуя пулеметным взводом.
Ленинградец, с детства влюбленный в прекрасные пригороды, он не успел удивиться или ужаснуться тому, как быстро эти места со старыми причудливыми названиями – село Поэзия, Заячий Ремиз – превратились в опустошенную зону военных действий.
Еще совсем недавно, вчера или позавчера, к ополченцам приезжали их близкие, привозили немудреные пожитки, рассказывали семейные новости.
Иногда, с разрешения командиров, жены оставались ночевать в комнатах опустевших санаториев, домов отдыха. Жители, обслуживающий персонал были отсюда выселены…
Женщины возвращались в Ленинград со свеженакопанным картофелем, кочанами капусты, которые все равно некому было убирать.
Однажды, когда к Виктору приехала его Ксана, он велел ей не задерживаться. В тот день раскаты артиллерийской грозы тревожно отдавались в голубом небе.
– Знаешь, Ксюша, скорей уезжай, – сказал Бобиков жене.
Старший сержант, отслуживший срочную, он каким-то внутренним чувством ощущал роковую красоту, неблагополучие этого безоблачного, теплого осеннего дня.
Назавтра возле дачной платформы, где они с женой прощались, где говорили о доме, о сынишке, разорвался первый фашистский снаряд.
Виктор Бобиков участвовал во всех боях батальона, видел, как падали сряженными его товарищи, поднимался с оставшимися в живых для новой атаки.
Он различал немцев совсем близко, следил, как шли они, что-то крича, в расстегнутых шинелях, строча во все стороны из автоматов. Это и была хваленая их «психическая». Впрочем, их ли? Виктору довелось видеть в любимом фильме «Чапаев», как шли в «психическую» белогвардейцы, каппелевцы, под грохот барабана.
И Виктор, словно чапаевский пулеметчик, держа руку на станковом, ждал мгновения, чтобы раскаленной очередью срезать эту наглую, ворвавшуюся на родную землю погань.
Испытывал ли Бобиков в момент атаки страх? Нет. Страх приходил позднее, когда атака была отбита, когда в окопе в коротком тревожном сне он заново переживал свершившееся.
В конце сентября небольшая группа оставшихся в живых ополченцев-корабелов влилась в ряды 10-й и 11-й дивизий 8-й армии.
– И ты здесь! – обрадовался Бобиков, увидав долговязого парня в очках, студента-первокурсника Кораблестроительного института Льва Видуцкого. Оба они попали во вторую роту первого батальона 204-го полка 10-й дивизии. Бобиков был назначен командиром роты.
Они лежали в окопе под непрекращающимся автоматным и пулеметным огнем. Перед ними высилась занятая немцами старинная гранильная фабрика. Между окопом и фабрикой чернела канава с перекинутым через нее деревянным мостиком.
Наши бойцы знали – позиция ненадежна. С минуты на минуту могут появиться фашистские танки.
Рядом в блиндаже пряталась группа петергофских жителей – женщины, дети, старики. Поздней ночью 27 сентября воины 10-й дивизии вывели их из-под огня к дороге, ведущей на Ораниенбаум.
В это же время был получен приказ захватить здание фабрики.
Светало, когда но сигналу ракеты бойцы выбежали из укрытия. Они врывались в здание через разбитые окна, выломанные двери.
Фашисты открыли жестокий огонь. Но опоздали. Передовая группа, в которой находились Бобиков и Видуцкий, уже вела бой в первом этаже.
Здание фабрики простреливалось. Нельзя было приподняться выше уровня подоконников.
Бибикову запомнился светловолосый парень, лежавший рядом. На ломаном русском языке стрелок-латыш спросил:
– Скажи, товарищ, это правда, что здесь, – он обвел глазами разоренный зал, – шлифовались рубиновые кремлевские звезды?
Бобиков твердо не знал, но ему захотелось ответить утвердительно.
И эта быль или легенда согревала души, заставляла еще теснее сплотиться у простреленных стен, у черного, а может быть бурого от крови и огня, видневшегося из окон оврага.
Еду из подвала Английского дворца удавалось получать лишь раз в сутки. Часто такая вылазка кончалась трагически. И когда старшина посылал людей за пищей, товарищи прощались с ними, понимая, что, может быть, видятся они в последний раз.
– И все-таки, – вспоминал позже Видуцкий, – наше сопротивление не слабело. Мы даже расширили занимаемый плацдарм. Помню захват домов, расположенных справа на пригорке. Я любил книги. Даже в батальоне, наряду с обязанностью бойца, исполнял должность библиотекаря. В вещевом мешке, не знаю зачем, я носил сотни формуляров. Не было больше книг и тех, кто их читал. А здесь книги валялись, сброшенные с полок, в грязи, в известке. Толстой, Пушкин, Маяковский… Больно было на них смотреть.
Когда вторая рота захватила расположенный на холме дом заводоуправления и несколько жилых домов, она оказалась в непосредственной близости от немецких позиций. Иногда советских бойцов и немцев разделяло расстояние в тридцать – сорок метров.
За три дня до высадки десанта Видуцкий был тяжело ранен.
В ночь на 5 октября вторая рота, которой командовал Бобиков, находилась в окопах у Фабричной канавки, в непосредственной близости от моря. Командир батальона передал Бобикову приказ: в 2.00 начать атаку с целью захвата Нового Петергофа.
В батальоне в ту ночь было около двухсот пятидесяти человек – двадцать восемь корабелов, кадровые бойцы 10-й дивизии, железнодорожники, моряки с Ораниенбаумского плацдарма.
Вместе со второй готовились к атаке первая и третья роты. Приказано было наступать и бойцам 320-го полка 11-й дивизии, оборонявшимся в Старом Петергофе.
Вторым батальоном этого полка командовал старший лейтенант Михайлов, еще недавно заместитель командира батальона судостроителей по строевой части.
Уроженец Петергофа, в 1932 году закончивший в Ленинграде Пограничную школу имени К. Е. Ворошилова, Михайлов был опытным воином. В декабре 1939 года он командовал под Выборгом ротой. Сейчас старший лейтенант шел со своими бойцами па занятый фашистами Новый Петергоф.
Подразделения 219-го и 320-го стрелковых полков 11-й дивизии, 204-го полка 10-й дивизии завязали бой у первых вражеских траншей. Артиллерийская подготовка была явно недостаточной, не хватало снарядов. Где-то громыхнули разрывы бомб, сброшенных нашими «ночниками».
Саперы под огнем проделали проходы в проволочном заграждении, бойцы рванулись в атаку.
Лишь отдельным подразделениям на левом фланге удалось преодолеть мощный пулеметный и минометный вражеский огонь и завязать бой в Нижнем парке. Воины услышали со стороны центральной части парка сильную перестрелку, взрывы гранат.
Там сражались бойцы морского десанта. Каких-то триста метров отделяли их от пехотинцев, но каждый метр грозил смертью.
«Полундра!» – доносилось издалека.
«Мы здесь!» – хотелось крикнуть Виктору Бобикову.
Голоса тонули в грохоте.
Немцы не принимали ближнего боя. Они стреляли – казалось, отовсюду – и отходили.
Перед наступавшими открылся новый оборонительный рубеж, расположенный по другую сторону ручья, немцам так и не удалось его достроить.
Бобиков с бойцами стал пробираться вверх по парку. Их была горсточка.
Во время прорыва группа потеряла многих убитыми и ранеными. И все же бойцам удалось в том бою вместе с другими подразделениями отбить у немцев небольшой плацдарм глубиной в пятьсот метров, выйти в Новом Петергофе к красным зданиям бывших казарм.
Но продвинуться дальше пехотинцы не смогли.
Это тогда, рассказывает в своей книге «В сердце и памяти» Михаил Павлович Духанов, генерал-лейтенант Шевалдин, командовавший в то время 8-й армией, приказал: «Ни шагу назад! Все командиры, до командиров дивизий включительно, в боевые порядки!»
Командовавший 19-м корпусом Духанов понимал исключительность и в то же время опасность такого приказа. Он не мог его оспаривать и решил сам следовать ему, но командующий остановил комкора.
Он знал, как и Духанов, что дивизии несут большие потери, что боевые порядки надо было бы отвести на наш рубеж обороны.
«Это было бы разумно для пехоты, – сказал командующий, – но осложнит крайне тяжелое положение десанта…»
Чувством трагизма и высокого гражданского и боевого долга проникнуто свидетельство М. П. Духанова о решении комиссара корпуса В. П. Мжаванадзе:
«Я сообщил ему приказ командарма. Мжаванадзе быстро надел плащ-палатку, взял свой автомат и сказал:
– Пойду с бойцами десятой дивизии».
Попытка Духанова остановить комиссара встретила решительный отпор. Он ушел с солдатами в бой.
…Атаки подразделений 10-й и 11-й дивизий продолжались и в последующие дни.
Взвивались и гасли красные ракеты. Пополнявшиеся за день роты таяли, как снег под дождем, пытаясь снова и снова пробиться на помощь десантникам в Нижний парк.
