Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
На командном пункте батальона внезапно зазвучал зуммер. Дежурный телефонист взволнованно крикнул комбату:
– Вызывает Никитин!
Командир батальона Бондаренко и те, кто стоял рядом с ним, отчетливо услышали молодой громкий голос: «Мы окружены. Немецкие автоматчики засыпают нас гранатами. Почти все ранены, но не сдаемся!..»
В телефонной трубке что-то щелкнуло, связь оборвалась. Это была последняя весть из дзота.
По огненным взрывам в ночи ополченцы догадались о судьбе своих товарищей.
Оставшиеся в живых продолжали сражаться, как герои. И таких было много – не упомянутых в то время в сводках Совинформбюро, скромных защитников города Ленина.
…Они приехали в Ленинград из Одессы – братья Женя и Ростислав Мармуры. Учились в Кораблестроительном институте, вместе пошли в народное ополчение. Когда немецкие танки наступали в районе Ропшинского шоссе, уверенные в своей легкой победе, внезапно перед танком, шедшим впереди, появился боец. Это был Евгений со связкой противотанковых гранат. Он уже был ранен, голова обмотана бинтом… Гитлеровский танкист даже опешил, притормозил ход. Но потом хлестнул по смельчаку из пулеметов. Евгению не хватило нескольких секунд, чтобы, войдя в мертвое пространство, бросить под танк гранату. Товарищи видели, как упал Женя Мармур, чтобы больше не подняться…
Ополченцы стойко защищали свои позиции. Там был и шестнадцатилетний доброволец, боец охраны штаба батальона испанец Гонсалес Эулохио Фернандес, учащийся Судостроительного техникума. Гонсалес лучше, чем его товарищи по батальону, знал, что такое фашизм. Враги полонили его родной город Авиедо в Астурии.
Мальчику было двенадцать лет, когда его отец, железнодорожник, взял в руки винтовку, вступил в армию республиканцев.
Сын тоже хотел воевать с франкистами. Он видел в небе итальянские фашистские «кондоры», желто-черные немецкие «юнкерсы» с крестами на плоскостях, которые несли смерть его родине.
Сейчас же он видел, как раскалываются от ударов гитлеровских бомб дома, загораются дворцы на его второй родине, куда тоже ворвалась смерть.
Лео – так называли его в батальоне – вел под Ленинградом свой особый счет мести фашистам.
Глядя на почерневшую гладь Финского залива, прислушиваясь к близкой перестрелке и к тяжким, точно удары исполинского молота, залпам батарей фортов, Лео говорил:
– О, это хорошо. Это – Кронштадт!
Молодой испанец смело ходил в атаки на врага. Бил из ручного пулемета спокойно, короткими выстрелами и только по ясно видевшимся целям. Это были хладнокровие и воинская расчетливость. Когда под Петергофом разгорелся жаркий бой, Лео со своим пулеметом внезапно вырос на левом фланге батальона и заставил надолго залечь фашистов.
В конце сентября ополченцы вынуждены были отступить из города в парки Петергофа. Гонсалес заплакал, увидев горящий Большой дворец, поверженные скульптуры, поваленные взрывами снарядов и бомб вековые деревья.
– Такого нельзя простить…
Он еще не знал, что скоро перешагнет «огненный рубеж» – фабричную канавку и станет бойцом 10-й дивизии, которой прикажут: «Ни шагу назад!» А пока его батальон отходил. Он истекал кровью. Многих его товарищей уже не было в живых. Погибли сотни бойцов, и никто не мог прийти на помощь батальону в его неравной схватке с врагом. Пе смогли в эти тяжелые минуты помочь ему и находившиеся у Розового павильона, где размещался штаб батальона ополченцев, моряки-зенитчики под командованием лейтенанта Григория Занько.
Батарея отходила к Петергофу от Стреляны, захваченной фашистами.
Теперь она стреляла не только по воздушным, но и по наземным целям. Тяжело было зенитчикам вести огонь по родным местам.
– Что скажешь, Лаврентьев? – обратился Занько к комендору, уроженцу Стреляны.
– В Стрельне мой дом, в нем остались мать и сестра. Но там немцы. Я устанавливаю трубку. Открывайте огонь, товарищ командир!
В этом бою батарея выпустила по врагу около четырехсот снарядов.
Возле Розового павильона батарея сама оказалась в критическом положении. К тому времени расчеты ее были уже неполными. Многих бойцов пришлось похоронить тут же, рядом с их пушками. Еще не гвардейцы, просто рядовые бойцы, зенитчики Занько не думали о том, что их борьба войдет в историю бессмертной обороны Ленинграда. Они просто выполняли свой долг.
Если бы Григорию Занько, преподавателю истории в селе Миролюбовка, комсомольцу, предсказали тогда его будущее, он поразился бы и не поверил. Страшную тяжесть принял молодой артиллерист осенью 1941 года на свои плечи, принял и понес.
…На Занько пикировал «юнкерс».
Бойцы, казалось, слились с орудиями. Они знали – победит быстрота. Кто же первым нанесет удар – воющая, неотвратимо пикирующая грозная машина или же зенитный расчет балтийцев?
«Юнкерс» не успел сбросить бомбы. Сбитый зенитным огнем, он свалился в двух километрах от батареи.
Зенитная батарея, досаждавшая немцам, подверглась обстрелу фашистских орудий. Только во время одного из артиллерийских налетов в расположении ее разорвалось шестьдесят снарядов. Были разбиты баллистический преобразователь, дальномер. Теперь батарея могла стрелять только но наземным целям.
Фашисты решили уничтожить батарею, взять зенитчиков живыми. Они пошли в атаку. Но моряки огнем своих пушек и пулеметов сорвали ее. Вскоре все-таки батарея оказалась в окружении врага.
– Неужели будем подрывать орудия? – с тревогой спрашивали артиллеристы своего командира.
– Ни за что!
Батарея решила вырваться из окружения.
Была ночь, безостановочно шел холодный дождь. Он леденил душу. Батарея отступала по железнодорожному полотну к Ораниенбауму.
Воя, проносились мины, враг стрелял по путям отхода. Первое орудие прошло через железнодорожный мост, второе пробило его настил и, зацепившись колесом за доски, повисло в воздухе. Пушку вытягивали под шквальным огнем.
Неимоверными усилиями к утру батарейцы сумели прорваться к своим.
За шесть дней непрерывных боев батарея Занько уничтожила до тысячи немецких солдат и офицеров, подавила шесть минометных и две артиллерийские батареи. Это был подвиг!
Вместе с ополченцами и моряками-зенитчиками на подступах к Петергофу вел бои 79-й истребительный батальон. В нем насчитывалось около двухсот человек. Сформирован он был из коренных жителей Петергофа – школьников старших классов и совсем пожилых людей, не подлежащих призыву. Их задачей была охрана внутреннего порядка в городе. Но сейчас, когда враг вплотную подошел к их родному Петергофу, батальон был выдвинут на передовые позиции.
Из штаба 10-й дивизии «истребители» получили приказ держать оборону на участке: железнодорожное полотно – Красный проспект. Во что бы то ни стало надо было приостановить гитлеровцев, рвавшихся в Петергоф, помочь отходившим с тяжелыми боями нашим войскам.
…Ранним утром, чуть забрезжил рассвет, немецкая пехота, поддерживаемая танками, повела наступление вдоль участка железной дороги Стрельна – Новый Петергоф. Истребительный батальон своим левым флангом вступил в бой. Пускалось в ход все – пулеметы, винтовки, гранаты. Бойцы связывали вместе по три ручных гранаты, чтобы бросить их под танки врага. Яростная стрельба велась из каждого окопа. В одном из них лежали Владимир и Глеб Горкушенко – старшеклассники Петергофской средней школы, вооруженные ручным пулеметом. Владимир и Глеб увидели, что на них идут немецкие автоматчики. Все ближе, ближе… Молодые пулеметчики уже отчетливо различали лица врагов.
– Давай! – крикнул Глеб брату, лежавшему за пулеметом.
Пулеметная очередь заставила гитлеровцев залечь. Вскоре позиция, с которой стреляли братья Горкушенко, подверглась минометному обстрелу. Был убит старший брат – Володя. Теперь по фашистам стрелял раненный в голову Глеб. А когда в пулемете остался последний диск, юноша пошел навстречу врагам во весь рост.
– Комсомольцы не сдаются! Я отомщу за брата! – крикнул он.
Кровь застилала глаза. Но Глеб стрелял из пулемета, пока не упал, сраженный автоматной очередью.
В ночь на 23 сентября остатки 79-го истребительного батальона после упорного сопротивления вынуждены были отступить.
К первым числам октября обстановка в Петергофе сложилась тяжелая. Почтя не стало батальона ополченцев. Фактически не было и 79-го истребительного батальона. Зенитная батарея Занько прорвалась к своим лишь с двумя орудиями. А в самих 10-й и 11-й дивизиях, куда они влились, тоже было всего по нескольку сот бойцов.
Судьба Ораниенбаума и Кронштадта находилась в смертельной опасности. Бойцы понимали это. Среди них было много балтийских моряков, особенно в 10-й дивизии, Всматриваясь в грозный затуманенный Кронштадт, в минуту редкого затишья между боями они говорили:
– Эх, братвы бы нашей сюда побольше!..
Несмотря на отступление, гибель товарищей, потерю пригородов Ленинграда, никто не думал отходить дальше занятого ими теперь рубежа.
«Выстоим, товарищ командир!»
Немало погибнет нас,
Но будем тверды, как сталь. (Надпись на знамени 6-го социалистического латышского полка времен гражданской войны)
Прощайте, Революции стрелки!
Как гильзы, золотых ромашек кипы.
Пыльцой опорошили вам виски
Мятежно расцветающие липы.
От дома и от Латвии родной
В борьбе за красный Петроград, за Волгу
Шли смелые стрелки на смертный бой,
Навеки сохраняя верность долгу.
Прорезали салюты небосвод,
И братья в восемнадцатом не знали,
Что здесь, на поле Марсовом, взойдет
В гранитной чаше алый цвет печали,
Что будет отсвет Вечного огня
И в Латвии сиять на братской тризне
В честь тех, кто счастье радостного дня
Для нас завоевал ценою жизни.
1964 г.
Вечером в один из последних сентябрьских дней сорок первого года в полуразрушенном цокольном этаже Английского дворца, где держали оборону моряки из 10-й дивизии, появился невысокий, с веселой улыбкой человек в странной одежде – не то гражданской, не то военной. Моряки лежали за пулеметами, до боли в глазах всматриваясь в противоположный берег Английского пруда, где находился враг. Они даже не заметили, как сюда вошел этот человек. Тронув одного из пулеметчиков за плечо, он сказал:
– Я Фрицис Пуце.
– Ну и что же? – равнодушно, не поднимая головы, отозвался пулеметчик. Его черный бушлат и брюки были перепачканы глиной. На порыжевшей бескозырке ело угадывалось слово «Марат».
– Мы латышские стрелки, – сказал Пуце.
Моряк обернулся к нему:
– А-а-а, слыхал… Ребята что надо!
В войсках 19-го корпуса восхищались подвигами стрелков латышского полка. Теперь, пройдя неповторимый свой путь, латыши влились в 10-ю дивизию.
Фрицис Пуце был командиром полка. Сейчас он шел к командиру дивизии, чтобы доложить, что полк хотя и понес большие потери, но до конца будет стоять на этих новых боевых рубежах.
– Латыши, говорите? – повернув к нему лицо, спросил моряк. – Видеть не видел, а в газете про вас читал. Молодцы! – Он крепко пожал Пуце руку. – Спасибо вам, друзья, или, по-нашему, братки.
Моряк указал, как найти КП командира дивизии, и повторил:
– Спасибо! Мог бы от всей Красной Армии сказать такое, сказал бы. Ей-богу, сказал бы!
Латышские стрелки под Петергофом… Нелегкими дорогами дошли они сюда.
Когда-то их отцы и старшие братья – красные латышские стрелки – по призыву Ленина насмерть стояли за Петроград и Москву, громили белогвардейцев в мятежном Ярославле, уничтожали интервентов на полях Украины. Прах красных стрелков покоится в Ленинграде на Марсовом поле.
В сорок первом оружие получали их сыновья, чтобы бороться против немецких фашистов.
– Мы можем погибнуть, но революция победит. За это стоит сражаться, – говорил в начале воины первый секретарь Лиепайского горкома партии, член Центрального Комитета Компартии Латвии Микелис Бука.
По призыву Бука были сформированы первые полки латышских рабочих. Пролетарские отряды латышей сражались, превращая свои дома в крепости, отстаивая каждую пядь родной земли.
В середине июля 1941 года полк, родившийся в Лиепае, был переименован в 76-й отдельный латышский полк. Он стал кадровой частью Красной Армии.
…В израненном парке Александрия вместе с ополченцами Ленинграда, с бойцами 8-й армии мужественно бились латыши. Их боевой счет рос с каждым днем. Но приходилось туго. Порой бойцы унывали – отступаем… В такую минуту в одной из землянок появился командир полка Фрицис Пуце.
Фрицис был не только смелым бойцом, но и хорошим агитатором. В Испании, в Интернациональной бригаде, он руководил культурной и политической работой среди латышей.
…Увидев Пуце, стрелки забросали его вопросами. Их мучило одно – тревога за Ленинград. Что будет дальше?.. Казавшийся еще более молодым, чем он был на самом деле, неторопливый в движениях, Пуце молча слушал, сидя у порога на венском стуле, кем-то подобранном и принесенном сюда. Потом он встал, прошелся но землянке, почти касаясь низкого потолка, усмехнулся:
– Никак отходную сыграть задумали, а? Эх, латышские стрелки…
И, немного помолчав, начал говорить медленно и убежденно:
– Ваши отцы были верны Ленину, оберегали его от врага в Москве и красном Петрограде. И сейчас, когда Ленинграду грозит опасность, мы должны быть такими же, как красные стрелки семнадцатого-восемнадцатого годов.
Командир полка остановился, взглянув на краснофлотцев, пришедших к латышам – своим соседям по окопам.
– Ваша кровь, товарищи балтийцы, и наша кровь проливается на одной земле. И называется эта земля советской. Ленинград и Рига – наши родные города. Под Ленинградом мы бьемся за свою Ригу!
Перед уходом из землянки Фрицис Пуце сказал:
– Вижу, трудно вам, друзья, а держаться надо. – И еще раз повторил: – Надо держаться!
– Выстоим, товарищ командир! – почти хором ответили бойцы.
В тот же день Фрицис Пуце выстроил свой полк. Он читал на родном языке: «Мы, командиры, политработники и бойцы 76-го латышского стрелкового полка, торжественно клянемся защищать колыбель Октябрьской революции – город Ленина и до последней капли крови, не жалея сил, обещаем бороться до окончательной победы над фашизмом и изгнания последнего изверга с нашей земли. Фашистам не покорить нашего любимого города Ленинграда…»
То, что увидели латышские стрелки сейчас в умирающем Петергофе – горящие дома, разбитые фонтаны, вздыбленные бомбами и снарядами улицы, будило в их сердцах ненависть к врагу. Надолго запомнятся им бои за Лиепаю, за многие другие города и поселки, но бои в Петергофе и его окрестностях запомнятся по-особому.
Деревня Агакули… Командующий 8-й армией генерал В. И. Щербаков приказал латвийскому полку выбить из нее гитлеровцев. Латышами была предпринята ночная атака. Командир полка Фрицис Пуце шел впереди бойцов, сжимая в руке пистолет, не оглядываясь, твердо веря, что все идут за ним. Командир полка звал:
– За мной, за свободную Латвию!
Теперь они сражались на рубеже между Старым и Новым Петергофом.
В этом бою вражеская пуля пробила плечо Фрициса Пуце. Но он не покинул поле боя.
Немцы сопротивлялись отчаянно. Несколько раз дело доходило до рукопашной схватки. И все-таки деревня была занята латышами. Но Фрицису Пуце не удалось увидеть победу своего полка. Его сразил осколок вражеской мины. Это было 3 октября сорок первого года.
Полк возглавил Янис Паневиц. В землянке, за столом, наскоро сколоченным из неотесанных досок, он писал приказ, не стыдясь слез: «Добрую намять о Пуце сохранят командиры и бойцы нашего полка, как об отзывчивом товарище, смелом и отважном командире и преданном бойце за великое дело Ленина…»
Утром приказ был объявлен бойцам полка. На последней строке его чтение было прервано возгласом:
– Отомстим за командира!
Казалось, весь строй выкрикнул эти слова.
Вскоре латышские бойцы закрепились у гранильной фабрики. Здесь уже находился пришедший в Петергоф другими дорогами войны отдельный латышский батальон, которым командовал тоже участник освободительной войны в Испании – коммунист Жанис Фолманис (известный латышский писатель Жан Грива).
Сын батрака, Жан с юности посвятил себя делу борьбы за свободу. В Риге вступил он в подпольную компартию Латвии, написал свои первые революционные стихи.
У батальона была примечательная особенность – он боролся с гитлеровцами под флагом, вытканным и подаренным Жанису Фолманису ткачами Валенсии в 1937 году.
Жан пронес его с собой через концлагеря оккупированной гитлеровцами Франции, привез в родную Латвию, когда она стала свободной. И вот теперь это знамя здесь, под Петергофом, осеняет его бойцов. Командир батальона, сражаясь в этих местах, не раз размышлял: «В Россию было вывезено много испанских детей. Неужели никого из них нет среди защищающих Ленинград? Вот бы встретиться… Не могу забыть Испанию тех дней…»
А через несколько дней он прочитал во фронтовой газете о молодом испанце-ополченце, сражавшемся почти рядом, под Петергофом, Гонсалесе Эулехио.
«Надо встретиться. Дети! Испанские дети…»
Но пока было но до этого. Батальон не выходил, из боя. Храбро сражался он за Большой дворец, за каждую улицу, за каждый дом. Но латыши несли потери. В одном из тяжелых боев они потеряли сразу двадцать бойцов. Хоронили убитых с воинскими почестями, под троекратный оружейный салют. С непокрытыми головами у могилы стояли товарищи. Среди них был и Гонсалес, о котором писала газета и которого так хотел повидать командир латышского батальона. Каким-то путем Гонсалес узнал, что латыши сражались и на его родине. Лео не мог успокоиться, пока не увидит их своими глазами. И вот он стоит среди бойцов батальона латышей в трагическую минуту – на похоронах убитых. Лео смотрел на склоненное над свежевырытой братской могилой знамя – подарок испанцев и еле сдерживал слезы.
Жанис Фолманис, стоявший рядом с ним, видя, что Лео плачет, обнял его за плечи, сказал по-отцовски, ласково:
– Успокойся, сынок. Крепись!
Вперед выступил политрук роты Андрей Балодис, известный в батальоне поэт:
– Я скажу вам стихами.
Пусть ночь как лед, не задрожат солдаты.
Нас ненависть ведет, в руках винтовки сжаты.
И на огонь завеса тьмы упала.
Несется черный конь, и стужа сердце сжала.
Отходит враг, и тишина смертельна.
Над Володаркой мрак, и догорает Стрельна…
Новый обстрел вражеской артиллерии не дал ему дочитать стихи. Опустив тела друзей в братскую могилу, латыши снова залегли в свои окопы, чтобы отбивать вражеские атаки.
…В то время мало было минут затишья. Но когда они появлялись и полковая рация сквозь вой, музыку, разряды улавливала ясный и спокойный голос Москвы, латыши затаив дыхание слушали:
«На Ленинградском фронте продолжаются ожесточенные бои с наступающим противником. Весь город участвует в обороне.
Летчики Ленинградского фронта, войска, корабли и подразделения Краснознаменного Балтийского флота наносят по врагу сильные контрудары. Воины Н-ской части в течение нескольких дней удерживают в своих руках обороняемый насоленный пункт».
– Это о нас! – торжественно утверждали латышские стрелки, хотя речь шла не только о них.
К концу сентября сорок первого года их полк был рассечен надвое. Устоять против сильно вооруженного врага было невозможно. Отдельными подразделениями латыши отходили на запад. Отступая почти одновременно с ополченцами, зенитчиками и «истребителями», латыши закрепились за Фабричной канавкой. Они встали здесь рядом с русскими, украинцами, белорусами, казахами, чтобы больше не сделать ни шагу назад. Отходить дальше было нельзя. Позади был Кронштадт – огневой щит Ленинграда.
На небольшом участке ораниенбаумской земли уже в это время стала создаваться Приморская оперативная группа. Враг еще не знал, какой грозной силой станет она в будущем!
Полковник Ворожилов получает задание
Вы легендой покажетесь будущим людям.
Никогда мы кронштадтских ночей не забудем.
К темным брустверам вал набегает сурово.
Отблеск месяца лег на штыке часового.
Кто идет? Для врага здесь дорога закрыта.
Ленинград! Мы – твоя огневая защита.
Мы в бою друг за друга встаем, брат за брата,
Это стойкость и гнев, это верность Кронштадта.
Я узнал заряжающих гордую радость,
Как бойцы, торопясь, подносили снаряды.
Я увидел, как били врага комендоры,
Защищая тебя, Революции город.
За священное Марсово поле, за Смольный
И за каждую горстку земли твоей вольной.
Ленинградский боец – это мужества имя,
Пусть гордятся потомки отцами своими.
Вы легендой покажетесь будущим людям.
Никогда мы кронштадтских ночей не забудем!
1941 г.
В районе Стрельни и Петергофа фашистские дивизии прорвались к Финскому заливу. Теперь враг находился совсем близко от Кронштадта.
Для защитников города-крепости Петергоф был не просто одним из прекрасных пригородов Ленинграда. Позолоченная статуя Самсона, раздирающего пасть льву, славила Полтавскую победу. В довоенные годы в День Военно-Морского Флота моряки Кронштадта демонстрировали здесь свою боевую выучку.
Словно сказочные богатыри, лихо бросаясь со шлюпок с поднятыми над головами винтовками, по пояс в воде устремлялись участники показательных учебных десантов на петергофский берег.
«Ура балтийцам!», «Слава морякам!» – звучало в многотысячной толпе ленинградцев и гостей города, съехавшихся на морской праздник. Школьники, подростки с завистью и восхищением глядели на моряков, мечтая стать такими же.
Теперь петергофский Большой дворец, Константиновский и Львовский дворцы в Стрельне захвачены фашистами. Берега опутаны колючей проволокой. Замаскированные орудия бьют по кораблям и улицам Кронштадта. Кронштадтские форты ведут по ним ответный огонь.
С началом темноты и до рассвета над Петергофом мертвенно вспыхивают освещающие береговую полосу ракеты. Проносятся трассы пулеметного и автоматного огня.
В последних числах сентября, в одну из темных кронштадтских ночей, полковника Ворожилова и военкома Учебного отряда Петрухина вызвали в штаб Краснознаменного Балтийского флота.
Служба в Учебном отряде КБФ сдружила их, и сейчас, направляясь по вызову командующего, моряки беседовали о близких их сердцу делах.
Они явились немного раньше назначенного времени. Постояли во дворе штаба, закурили. За темной полосой залива угадывался настороженный Ораниенбаум, зловещими красными сполохами пожаров вырисовывался Петергоф.
Командующий флотом вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц поднялся навстречу пришедшим. Моложавый, быстрый, он широко ступал по ковровой дорожке своего кабинета. Серые ясные глаза глядели проницательно и спокойно.
Крепко пожав руку командиру и военкому, Трибуц пригласил их сесть.
– Мы вызвали вас сюда, товарищи, по неотложному делу. После взятия немцами Петергофа обстановка на этом участке фронта очень осложнилась. Товарищ Фрумкин, прошу вас, доложите, – обратился вице-адмирал к начальнику флотской разведки.
– У Петергофа, по нашим данным, стоят первая и двести девяносто первая пехотные дивизии, полк СС, танковая бригада и артиллерийские части. Командующий группой «Север» фон Лееб поставил перед ними задачу выбить из Ораниенбаума отступившие сюда части Восьмой армии и морскую пехоту.
Член Военного совета Николай Константинович Смирнов также присутствовал здесь. У его глаз лежали тени от бессонных ночей. По-вологодски окая, Смирнов сказал:
– Восьмая армия измотана в боях, фашисты жмут что есть силы. Форты Красная Горка и Серая Лошадь помогли армейцам закрепиться. Мы должны удержать Ораниенбаумский плацдарм.
Адмирал, затянувшись папиросой, порывисто встал:
– Перед нами стоит важная боевая задача: Военный совет Ленинградского фронта приказал высадить тактический десант. Ораниенбаумский плацдарм и полоса обороны КБФ – это часть общей круговой обороны Ленинграда. Конечная задача десанта – рассечь петергофский «клин» и помочь Восьмой армии, находящейся в Ораниенбауме, соединиться с нашими частями под Ленинградом возле Урицка. Не скрою, дело опасное. Мы посоветовались и решили поручить руководство этой операцией вам, друзья, – сказал комфлота, обращаясь к Ворожилову и Петрухину. – Формируйте отряд, отбирайте людей по вашему усмотрению. Орлов отбирайте.
– Балтика орлами славится, – заметно обрадованный, ответил Андрей Трофимович. – Не подведем, товарищ командующий!
Петрухин благодарно взглянул на комфлота. Трибуц, уловив этот взгляд, сказал Ворожилову:
– Лучшего комиссара, чем Петрухин, вам не подобрать. Я слышал, вы с ним давнишние друзья.
– Так точно!
– Очень хорошо. А теперь обсудим детали.
Разговор продолжался долго. Уточнялось все: количество людей, вооружение десанта, средства высадки…
Выйдя из штаба флота, Ворожилов и Петрухин несколько минут молчали. Велика была мера ответственности, сроднившая их. Обняв Ворожилова за плечи, Петрухин произнес:
– Ну вот, Трофимыч, а ты горевал, что нет работы настоящей. Да ее, этой работы, на всех хватит.
В эти дни в Учебном отряде, на кораблях, на кронштадтских фортах, в Военно-политическом училище шел отбор моряков в отряд полковника Ворожилова.
Зачисляли только тех, кто сам просил об этом. Желающих было много. Ворожилову, Петрухину, командирам и политработникам подразделений, откуда шел поток добровольцев, предстояло отобрать лучших – самых дисциплинированных, физически сильных.
Рослые, мускулистые… Были среди них и спортсмены, имевшие разряды по боксу, гребле, плаванию.
Гудели коридоры Учебного отряда, гремели подковки ботинок по цементному полу. В кубриках пела гитара, заливалась гармошка. Моряки окликали своих знакомых.
Многих прибывших в те дни в Учебный отряд Ворожилов и Петрухин знали лично. И не мудрено. Ведь отряд был кузницей кадров флота. Теперь комендоры, электрики, минеры, обучавшиеся здесь, становились морскими пехотинцами.
Никто еще не знал, какие боевые задачи будут поставлены перед ними, но каждый уже видел себя десантником, идущим па фашистов, в бушлате, перекрещенном пулеметными лентами, с высоко вскинутой над головой гранатой, как ходили на врага матросы в гражданскую войну.
В одном из кубриков Северных казарм своей «коммуной» обосновались моряки, посланцы корабля, имя которого известно всему миру. На черных ленточках бескозырок сняло гордое «Аврора». Они прибыли в Кронштадт из Ораниенбаума.
Лучших своих людей направил на сухопутье легендарный крейсер. Они были разного возраста. Александр Андреевич Афанасьев – ленинградец, командир отделения котельных машинистов, родившийся в девятисотом, и ровесники Октября Павел Токарев, сигнальщик Сергей Рябчиков и совсем юный Иван Доронин – марсовый. Вместе с ленинградцами сюда пришли башкир Александр Гурентьев, волжане Саша Копнин, Семен Еремеев, Василий Яшин, украинцы Григорий Белик, Виктор Колотько и уроженец славного города Владимира Николай Солнцев.
– Здравствуй, Веселовский! И ты тоже здесь? – окликнул политрук Василий Ефимов своего тезку, комендора с форта «Обручев».
Ефимов хорошо знал этого долговязого парня с жилистыми сильными руками, копной русых волос, падавших на чуть рябоватое, широкоскулое лицо.
Веселовский был ленинградцем, до призыва на флот работал водопроводчиком. Ефимов запомнил его еще новобранцем, стриженным под нулевку. Когда другие после трудного строевого учения, придя в казармы, валились на койки, этот только посмеивался.
«Что, думаешь, в пехоте легче? – подтрунивал он над соседом по койке. – Теперь мы в Балтфлоте, да еще Краснознаменном.! Тут надо плясать от радости. Гляди, – указывал он на бескозырку, – сколько букв, и все золотом горят!» Большие карие его глаза улыбались.
На других льняные хрустящие робы топорщились, а он словно влит был во флотскую форму.
Веселовский много читал, в ротной Ленинской комнате был частым гостем.
Ефимов тогда сразу выделил его. «Комсомолец, ленинградский мастеровой! Будешь в роте агитатором».
– Так зачем пожаловал? – спросил Ефимов своего крестника, служившего теперь, после окончания Школы оружия, на форту.
– Насилу получил увольнение, отпросился, чтобы забежать к вам. Ребята говорят, у вас набирают народ в какую-то боевую операцию. Я тоже записался. Да не знаю, отберут ли. Замолвите слово за меня Бате.
– Попробую, – сказал политрук.
Ефимов знал, что у Веселовского были не только поощрения, но и взыскании. Помнил, как во время войны с белофиннами Василии просил, чтобы его послали на фронт. Не отпустили. И тогда этот сорви-голова без разрешения сбежал с моряками-разведчиками на штурм линии Маннергейма.
Его вернули, дали пять суток гауптвахты.
Теперь он стоял перед Ефимовым, повторяя:
– Товарищ политрук! Честное слово, не подведу! Уговорите полковника.
А Ворожилов тем временем принимал только что прибывших в Северные казармы добровольцев-краснофлотцев с Морского завода.
В его цехах вместе с кадровыми рабочими латали броню, ремонтировали оружие моряки, специалисты, списанные с кораблей, погибших или тяжело израненных в бою.
«Николай Мудров, – читал Ворожилов направление, – ружейный мастер».
– Так, значит, и сам неплохо стреляешь?
Перед ним стоял высокий, мускулистый парень с пристальным, цепким взглядом. «Комсомолец, был в Особой стрелковой бригаде морской пехоты, оборонял Таллии», Мудрову так хотелось рассказать этому впервые увиденному им, немолодому, с морщинками у глаз человеку обо всем, что он выстрадал, что перенес.
Тонул… Да, тонул после того, как с верхней палубы транспорта «Казахстан», где Николай стоял у пулемета, его швырнуло взрывом в воду. Рядом, захлебываясь, гибли товарищи.
До сих пор чувствует он, как намертво сжал брошенный с тральщика конец. Даже тогда, когда моряки подняли его на корабль, он не мог разжать пальцы.
«Казахстан», несмотря на то что фашистская бомба разорвалась в машинном отделении, удалось спасти.
И о том, сколько раз подавал Мудров рапорты с просьбой послать на фронт, ему хотелось рассказать Ворожилову.
Но он молчал и только глядел на командира.
– Откуда родом?
– Из Калининской области, село Красный Холм.
– Там, кажется, у вас леса?
– Да еще какие! Отец и я охотники.
– Это хорошо, – одними глазами улыбнулся Ворожилов. – Охотникам и у нас найдется работа. Да и зверь крупный…
Николай Мудров понял: его просьба удовлетворена!
А в это время комиссар Андрей Федорович Петрухин знакомился с зачисленными в разведвзвод отряда добровольцами-моряками с минного заградителя.
У этого минзага была особая, необыкновенная история.
Построенный на верфи в Копенгагене, корабль предназначался для смотров, увеселительных прогулок царя и его семьи. Тогда он назывался императорской яхтой «Штандарт».
После революции корабль сменил не только название. Он был модернизирован, перевооружен и стал минным заградителем; в Отечественную войну вступил в полной боевой готовности.
Командовал минзагом капитан второго ранга Николай Иосифович Мещерский, бывший князь, принадлежавший к числу тех молодых офицеров царского флота, которые с первых дней Октября перешли на сторону восставшего народа.
Невысокий, с лицом, обветренным от долгого пребывания на мостике, Мещерский был истым моряком. Служить под его началом для молодых балтийцев считалось честью.
