Текст книги "Живые, пойте о нас!"
Автор книги: Всеволод Азаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
«Во время войны, когда перестали прибывать от брата письма, на запрос матери пришло извещение: «Пропал без вести».
С тех нор мы ничего не слышали и не знали о его судьбе. Не поступило известий и от жены брата (она была врачом). Полагаем, что она погибла на фронте.
И вот, через 27 лет Ваш рассказ».
«С Михаилом, – писал в ответ К. К. Грищинский, – я повстречался в июле 1941 года. Вначале наши подразделения находились в Петергофе. Зельтер со своими бойцами размещался в одном из домов Старого Петергофа.
Он командовал ротой эстонских моряков. Они готовились для переброски в Эстонию.
Я обучал их топографическим знакам на карте, умению ориентироваться на местности. Вот тогда-то я и по-знакомился с Вашим братом. Всех эстонцев забросили через линию фронта. Миша остался без «команды».
К этому временя Новый Петергоф был взят немцами. Наши разведгруппы перебазировались в Кронштадт. Около двух-трех недель я жил вместе с Мишей в Северных казармах, сдружились.
4 октября 1941 года был отдан приказ снарядить на ответственное боевое задание 40 краснофлотцев и старшин. Я и Миша отбирали и вооружали людей, не зная, куда они пойдут.
Командиром взвода был назначав лейтенант Зельтер. Когда мы прощались с Мишей в Северных казармах, он сказал мне: «Костя! Вот адрес жены… Одесса… Сообщи ей, если не вернусь».
Подавив в себе минутную слабость, Мишка вытер слезы, попрощался.
Я помню, как, задержавшись на половине марша, он оглянулся и сказал: «Не поминайте лихом… Пойте о нас!»
Потом он быстро сошел по трапу, догоняя своих моряков».
После того как в передаче Ленинградского телевидения «Страницы морской славы» было рассказано о петергофском десанте, ленинградка Полина Евдокимовна Калинина обратилась к нам с письмом. Она сообщала о своем брате, ушедшем в десант с линкора «Марат».
«Мишка – так была подписана записка моряка, найденная во фляге… И моего брата звали Миша. И я думаю, что это мой брат так подписал».
Рубинштейн, Калинин, Зельтер – все Михаилы. В списках ушедших в десант есть и другие, носившие это имя. И кто бы из них ни написал записку, мы уверены в том, что это был достойный, скромный, мужественный человек, кровью своей и жизнью, отданной в бою, заслуживший право обратиться к грядущему поколению от имени всех, кто сражался с ним рядом, погиб, но врага не пустил в Ленинград!
Письма… Каждое из них – рассказ о чьей-то оборванной жизни, каждое облито слезами матери, не дождавшейся сына, слезами жены, сестры, детей.
Прошло уже больше тридцати лет, а боль не утихает, заставляет обращаться к тем, кто вызвал из забвения образы близких.
Письмо Татьяны Ивановны Мамонтовой пришло из Свердловской области. «Прошлым летом, – сообщала она, – в газете «Уральский рабочий» было написано о комиссарском десанте. Меня это заинтересовало, и я обратилась в Военно-морской архив. Недавно получила сообщение, что мой брат Мамонтов Алексей Иванович проходил службу в десантном отряде имени Ворожилова (здесь ошибка, видимо, писалось «под командованием Ворожилова». – Авт.). Может быть, вам что-нибудь еще известно?»
Центральный военно-морской архив в Гатчине на все запросы отвечает сердечно и тщательно. Ни одного письма, связанного с историей, описанной в повести «Живые, пойте о нас!», не оставляем без ответа и мы.
Были письма, связанные с судьбами людей, ушедших служить на Балтику из мест, далеких от волн и морских штормов.
Длительная переписка завязалась у нас с педагогом Урмарской средней школы Чувашской АССР Владимиром Михайловичем Бурмистровым.
«Шлю Вам свой чувашский привет, салам!
По возвращении из Бреста (туда ездили отметить память своих земляков чувашские школьники) нас ожидала весть – архив из Гатчины сообщил, что в составе десанта в Петергофе был наш земляк, комсомолец Алеев. Сбылись наши мысли, мы словно сердцем чуяли…»
Поиск своего земляка школа и ее педагог начали в деревне Узбеби Урмарского района в 1966 году.
Сейчас его продолжает в другом близлежащем селе школьный клуб «Сокол».
Да, действительно комсомолец Хусметдин Алеев, 1921 года рождения, был призван на флот из деревни Урмаево Комсомольского района. Он был связистом. И должно быть это его «почерк» распознал на Морском канале разведчик-радист из группы Карпова утром 5 октября.
Распознал, но сразу же потерял. Что стало с Алеевым, мы не знаем.
Пионерская дружина имени Героя Советского Союза Константина Антонова на свой запрос об Алееве получила из Центрального военно-морского архива точный ответ.
Алеев окончил Школу связи Учебного отряда КБФ. После этого служил на крейсере «Петропавловск». В октябре 1941 года был зачислен в десантный отряд, который участвовал в боях в районе Петергофа. По учетным данным архива, краснофлотец Алеев X. Г. значится пропавшим без вести в октябре 1941 года.
И в Башкирии красными следопытами уфимской школы № 11 обнаружен их земляк, причастный к событиям, описываемым в нашей повести. Это курсант Выборгского военно-хозяйственного училища Георгий Щепкин, шедший в курсантском батальоне на выручку морскому десанту.
Он погиб под Петергофом в октябре 1941 года.
Моряк с крейсера «Петропавловск»
Только после выхода первого издания повести мы узнали о том, что в десанте под командованием полковника Ворожилова принимала участие большая группа краснофлотцев и старшин тяжелого крейсера «Петропавловск».
Впервые мы прочитали упоминание об этом корабле в письме чувашских красных следопытов о своем земляке Алееве.
Недавно мы встретились с капитаном первого ранга, инженером запаса Я. К. Грейсом, бывшим офицером-артиллеристом «Петропавловска», рассказавшим о боевых действиях своего корабля в годы Отечественной войны.
Крейсер «Петропавловск» к началу войны не был достроен. Бывший народный комиссар Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов в книге «Накануне» пишет: «По сути дела, крейсера, как такового, не было, мы получали лишь корпус корабля без механизмов и вооружения»[6].
Корабль достраивался в Ленинграде на Балтийском судостроительном заводе имени Серго Орджоникидзе. Немцы задерживали поставку механизмов и вооружения, пытаясь всячески воспрепятствовать вводу корабля в строй.
И все-таки героическими усилиями рабочих и инженеров, при активнейшем участии команды корабля, в августе 1941 года крейсер был подготовлен к боевым действиям.
«Петропавловск», установленный на огневую позицию в Угольной гавани Ленинградского торгового порта, вместе с другими кораблями Краснознаменного Балтийского флота наносил артиллерийские удары по фашистским войскам, рвавшимся к Ленинграду. Первый раз крейсер «Петропавловск» открыл огонь по противнику 7 сентября, когда фашистская танковая колонна вошла в зону досягаемости его орудий в районе деревин Кипень.
В течение одиннадцати дней артиллерия корабля вела огонь по наступающему врагу. Если первые стрельбы проводились на максимальную дальность тридцать два километра, то последние – только на четыре километра, уже прямой наводкой.
Семнадцатого сентября фашисты, сосредоточив орудия крупного калибра возле опушки леса в районе Сосновой Поляны, открыли по досаждавшему им крейсеру сильный огонь. В корабль попало свыше пятидесяти 210-миллиметровых снарядов. Несколько из них поразило сердце крейсера– электростанцию. Еще до этого в боевое отделение первой башни, которой командовал лейтенант Грейс, был подан снаряд. Чтобы выстрелить, нужен был еще и заряд. Но механизмы подачи не работали. Краснофлотцы и старшины артиллерийских погребов, в которые уже поступала вода, при тусклом свете фонарей вручную подняли два тяжелых полузаряда, навели орудие. Это был последний выстрел «Петропавловска» в 1941 году.
Фашисты считали, что с этим кораблем покончено. Случилось иное! Притопленный корабль был поднят, уведен из-под самого носа врага. Буксиры привели крейсер на Неву, в район Масляного Буяна.
Здесь, в тяжелых условиях блокады, под непрекращающимися обстрелами, крейсер отремонтировали, снова привели в боевую готовность.
Совершилось чудо: в январе 1944 года, во время разгрома немцев под Ленинградом, воскресший корабль произвел по врагу более тысячи выстрелов.
Капитан первого ранга Грейс, рассказы которого о любимом корабле можно слушать часами, принес нам хранящуюся в семье как дорогую реликвию последнюю весточку от своего старшего брата, ушедшего в петергофский десант командиром стрелкового взвода.
Вот что он писал:
«…Мне сказали, что в десанте есть ребята с Яшиного корабля, и я пошел туда узнать, нет ли среди них и его.
Яшу не нашел, но встретил ребят, с которыми учился, и решил пойти с ними…
Друзья доложили начальнику штаба, тот комиссару.
Я дошел и получил назначение. Из сухопутчика-артиллериста (брат Грейса служил в Кронштадте зенитчиком. – Авт.) попал в моряки.
Надеюсь, что вы одобрите мое желание. Целую крепко всех вас.
Дима.
3.10.41».
И в самом деле, после того как 17 сентября 1941 года фашисты вывели «Петропавловск» из строя, многие краснофлотцы, старшины и командиры крейсера отправились на сухопутный фронт. Около пятидесяти человек ушло с кронштадтским десантом в Петергоф.
Среди них были краснофлотцы и старшины всех специальностей – моторист Григорий Федорович Калько, артиллерийский электрик Борис Францевич Кейль, трюмный машинист Николай Федорович Кривоногов, рулевой Дмитрий Ильич Федосеенко, торпедист Николай Макарович Шульга, связист Хусметдин Гасудинович Алеев и многие другие.
Ветераны крейсера «Петропавловск» считали, что ни один их товарищ из петергофского десанта не возвратился. Думали так и мы. Но после выхода книги, благодаря поискам наших друзей и помощников из Центрального военно-морского архива, было установлено, что один из петропавловцев, участников петергофского десанта, жив!
В селе Покровском Рязанской области работает садоводом инвалид Отечественной войны Гавриил Гавриилович Титунин. У него семья: жена, сын – студент медицинского института.
По праздничным дням ветеран прикрепляет к пиджаку солдатский орден Славы III степени.
Титунин родился здесь, в селе Покровском, в 1920 году, закончил семилетку, потом бухгалтерские курсы. До призыва на флот в 1940 году работал сельским бухгалтером.
Недавно Гавриил Гавриилович, в прошлом комсомолец, побывал в гостях у молодежи Петродворца.
– Службу я начал, – рассказал Титунин, – в Школе оружия имени Сладкова Учебного отряда КБФ. Помню командира нашей второй роты Ястребова, младшего политрука Андрея Зиначева. Я не знал тогда, что мне придется с моим командиром роты идти в бой и что с политруком, а теперь капитаном первого ранга Зиначевым буду вспоминать много лет спустя и Ястребова, не возвратившегося из Петергофа, и старшину Дороша, и многих других наших славных товарищей.
Я учился на дальномерщика. После окончания школы в апреле сорок первого был списан на новостроящийся крейсер «Петропавловск».
Корабль стоял в Угольной гавани в Ленинграде. Командовал крейсером капитан второго ранга Ванифатьев.
В начале октября сорок первого года группу петропавловцев направили с крейсера в Кронштадт, где был сформирован десантный отряд. Мы размещались в Школе связи имени Попова. Кронштадт обстреливался с занятого фашистами берега, и у нас были жертвы.
Четвертого октября весь отряд был собран.
Помню прощальный митинг. Помню, как выступал командующий флотом Трибуц и что самолеты «чайки» во время митинга все время барражировали над нами.
– Когда мы уходили в десант, – вспоминает Титунин, – мы все были приписаны к одному большому кораблю, Балтийскому флоту. Мы получили оружие, гранаты. Вместе со мною шли в бой Василий Костин из Смоленска и Матвей или Михаил Добровольский из Москвы. Они были, как и я, комсомольцы, краснофлотцы.
Потом я не раз вспоминал их.
13 ночь на пятое октября, когда нас посадили на катера, командир роты техник-интендант третьего ранга Ястребов, бывший мой командир по Школе оружия, сказал: «Высаживаться будем в Новом Петергофе, в районе пляжа. Задача – соединиться с войсками Восьмой армии».
Катера шли кильватерной колонной, при подходе к Петергофу развернулись. У берега нас начали сильно обстреливать.
Как только катер коснулся дна, мы начали высадку.
На берегу много убитых и раненых. Весь берег в воронках от снарядов. Впереди, метрах в пятидесяти, в несколько рядов протянута колючая проволока. Нас обстреливали со стороны дворца. Бушлаты были мокрые, стесняли движение, мы их сбросили.
Мы залегли за бугром и открыли ответный огонь.
Сперва огонь немцев был таким сильным, что продвинуться вперед казалось почти невозможно. По цепи передали, что убит Ворожилов. Мне удалось доползти до разрушенного здания. Отсюда был ясно виден дворец. Невдалеке от здания за бугром я увидел повешенного человека. Разглядел, что на проволоке или на проводах висела девушка, с темными косами, почти нагая. Лицо молодое, грудь обезображена.
Я страшно выругался, как не ругался никогда.
Ведя огонь, мы продвигались вперед, некоторые ребята стали уже подниматься к дворцу. У меня кончились патроны, я подобрал немецкий автомат. Стрелял расчетливо, стараясь попасть в переползавших немцев. Наверху показались танки. Они стреляли по парку.
Ночь прошла в перестрелке. На другое утро на нас спустили овчарок. Одна кинулась на Костина. Я ее пристрелил.
Потом я увидел подползавших к нам гитлеровцев, офицера и рядового. Я выстрелил в них в упор. Солдата убил, а офицера – точно не знаю.
В этот миг мы все – Добровольский, Костин и я – были ранены осколками одного снаряда. Добровольский – легко, в грудь, Костин – в плечо, мне отбило кисть левой руки.
В это время фашистское радио загорланило: «Черные демоны, сдавайтесь!» Костин сказал им в ответ такое, что погромче радио было!
Хотелось пить. Рядом была канава, но вода в ней потемнела от крови. В это время ко мне подполз Добровольский. Мы уже несколько часов вели бой…
Далее Титунин рассказывает, как, истекая кровью, они стали пробираться к берегу. Поддерживая друг друга, добрели до стоявшего невдалеке катера. Катер был подбит, моторист никак не мог его завести. Наконец мотор завелся, раненые помогли откачать воду. Фашисты заметили моряков, стали обстреливать, два снаряда разорвались почти что рядом. Костина убило сразу. Добровольский скончался от ран перед Кронштадтом.
В катере лежало много касок. Десантники при высадке их не надевали, шли в бой в бескозырках.
Теперь каской Титунин вычерпывал воду.
Он ослабел от большой потери крови, но работал из последних сил. «За жизнь держался», – говорил он нам.
В Кронштадте Титунин был доставлен в госпиталь. Руку пришлось ампутировать выше локтя.
Моряку спасла жизнь кровь доноров – славных ленинградских женщин.
Все эти годы хранил он письмо, прибывшее в свердловский госпиталь, куда молодой моряк был эвакуирован из Ленинграда.
«Милый мальчик, – говорилось в письме. – Очень рады, что ты выздоравливаешь и чувствуешь себя хорошо. Все, за что ты благодаришь, является нашей священной обязанностью, долгом спасти жизнь наших защитников – воинов.
Да, мальчик, были у тебя трудные минуты, когда жизнь могла покинуть тебя. Но медицинская паука дала нам средство спасения жизни – переливание крови. Вам, Гавриил Гавриилович, дважды перелила кровь врач Васильева от ленинградских доноров Лабининой и Купчинской (взята кровь у них 18/IХ 41 г.). При первом переливании крови нам не удалось установить фамилии донора, знаем только, что это кровь кронштадтца.
Мы Вас запомнили и вспоминаем Вас. Ваше имя трудное, и мы называем Вас просто мальчик.
Не обижайтесь за нашу товарищескую фамильярность. Желаем здоровья и счастья.
По поручению начальника 2-го хирургического отделения т. Обухова
врачи Васильева и Камышанец».
Гавриил Гавриилович рассказывал, как искал он доноров, отдавших ему свою кровь, как решил попытаться найти близких Добровольского.
Сперва он запросил в Московском адресном бюро адреса всех Добровольских, у которых по возрасту могли быть в сорок первом ушедшие на войну сыновья. Бюро нашло такие адреса. А потом Титунин начал их по порядку обходить. «Я помню, как он умер. И я должен рассказать об этом родным».
«У вас был сын на фронте? Жив?» Многие отвечали: «Погиб». Но только не в Петергофе. Под Москвой, под Ельней, в Новороссийске. При взятии Кенигсберга, во время освобождения Варшавы…
Так семьи своего фронтового друга Титунин и не нашел,
Отцы и сыновья
Пути отважных сходятся! Учебный отряд Кронштадта, в котором формировался десант, был родным и для другого славного балтийца – Героя Советского Союза Евгения Никонова. Никонов погиб в 1941 году в дни обороны Таллина. Тяжело раненный, под пытками он не выдал военной тайны и был заживо сожжен фашистами.
Ученик Петрухина, Ворожилова, воспитатель Никонова в Учебном отряде, Виктор Никитич Левченко связался с нами через редакцию газеты «Красная звезда».
«Саша Зорин, мой любимый командир роты.
Это тот Саша, с кем было много пропето песен… Кстати сказать, когда у меня в смене № 72 учился Женя Никонов, Зорин был командиром роты… Капли крови моей пролиты вместе с теми, кто вечно будет примером не только для меня, но и для восемнадцатилетнего моего сына и его сверстников».
Хорошие слова, достойная память!
Среди писем есть и такие, в которых рассказывается о тех, кто унаследовал дела отцов.
Помним, как взволновал нас во время одного из вечеров, посвященного героям десанта, рассказ мичмана-сверхсрочника Василия Андреевича Борисова. Он и сейчас служит в части, хранящей традиции создателей Дороги жизни.
Шестнадцатилетний школьник Борисов жил в начале войны в Кронштадте. Было в его рассказе о тех днях что-то напомнившее нам встречу Павла Леонтьевича Добрынина с мальчиком, подарившим ему финку.
– Я родился и вырос в Кронштадте. В июне сорок первого года перешел в десятый класс. Учился в школе вместе с Юлей Ворожиловым (он на один класс был младше), играли в одной футбольной команде, защищая честь нашей школы. После начала войны старшие школьники встали на посты воздушного наблюдения. Мы гасили «зажигалки», помогали вылавливать ракетчиков, которые какими-то путями попадали в Кронштадт.
Я в числе других ребят дежурил в школе около стадиона, рядом с Ленинградской пристанью. Теперь там городская больница. В той школе моя мать работала завхозом, там мы и жили.
В сентябре фашисты захватили Новый Петергоф. Кроме тяжких бомбежек прибавились жестокие обстрелы.
Возле нашей школы разорвалось много снарядов. Дежурство было круглосуточное. А так как я жил там же, то обычно стоял на посту ночью.
Немцы забрасывали фарватер минами, обстреливали корабли и город. Бомбили зажигательными и фугасными. Однажды на крышу школы попали три зажигательные бомбы. Нам удалось (на посту на крыше было по двое) сбросить зажигательные бомбы на землю, где они и догорели. В общем, школу спасли от пожара.
Стоять па крыше во время налета страшновато: с диким воем падали бомбы, сыпались осколки от зенитных снарядов. Вы ведь знаете, сколько в Кронштадте было артогня.
В одну из ночей октября сорок первого года, в двенадцать часов, я с крыши увидел, что двор школы стал заполняться вооруженными моряками. Я спустился. Все моряки как на подбор – рослые, крепкие, многие перепоясаны пулеметными лентами, обвешаны гранатами и вооружены самозарядными винтовками. Разговаривали вполголоса, курили в рукав. Я понял, что путь их лежит на Ленинградскую пристань. К нам на квартиру зашли двое старшин попить воды. Мама и я разговорились с ними.
Один из них, развязав вещмешок, подарил мне рубашку и майку. При этом он сказал: «Помните нас, мы еще вернемся».
И еще кто-то из них сказал, что я буду жив и увижу нашу победу. И не знали десантники, что после них мне еще три года пришлось воевать. Да, бойцы верили в скорую победу…
Была подана негромкая команда, и они ушли, сердечно распрощавшись.
Под утро мы увидели, что весь петергофский берег сверкает взрывами, пулеметными трассами, иногда даже слышали выстрелы пушек.
Мы тогда догадывались, что там наши моряки.
При встрече Юля мне говорил, что отец в ту ночь ушел в бой и никаких вестей нет. Он очень переживал. А потом пришло сообщение, что его отец числится в списках без вести пропавших.
Вы спрашиваете, о чем я думал в те дни?
В Кронштадте тогда, как вы помните, много было событий. Таллинский переход, ханковский переход, круглосуточные бомбежки и обстрелы, петергофский десант – все это сплелось в общий узел грозного осеннего сорок первого. О десанте, как мне помнится, знали немногие.
Коротко о себе.
В июне сорок второго года, после жестокой зимы, я семнадцатилетним добровольно (до этого меня не брали) пошел на службу и попал в морскую бригаду, которая незадолго перед этим прибыла с Невской Дубровки. Уцелевшие моряки рассказывали о тяжелых боях на Невском «пятачке».
Мы, кронштадтцы двадцать четвертого года рождения, пополнили бригаду. Она стала называться двести шестидесятой бригадой морской пехоты.
В зимние месяцы сорок второго, сорок третьего и начала сорок четвертого мы несли оборону на льду между Кронштадтом и Новым Петергофом. Потом – освобождение Петергофа, десанты на острова Койвастского архипелага, Выборгского, десанты в Таллин, Палдиски, на Эзель и косу Фриш-Нерунг. Ну конечно, в перерывах между боями были и медсанбаты.
Вот коротко и все.
Читатели заметили, должно быть, даты, стоящие под стихотворениями, дополняющими наш рассказ. Многие из них писались в военное время. К ним можно добавить еще одно – «Сыновья Кронштадта», опубликованное в газете «Красный Балтийский флот» весной 1942 года. Здесь описывался конкретный подвиг, совершенный под Петергофом.
…Не увидишь – глазам не поверишь!
Дымно черен, безжалостно ал,
Петергофский замученный берег,
Как зажженная нефть, полыхал.
И уже расступались сугробы,
Но стремительный сдавлен поток,
На пути, перекошенный злобой,
Лютый огненный дзота глазок.
Пули бьют! Не поднимешь голов.
Впереди краснофлотцев —
Зубков.
Непреклонный, в пылающей буре
Он броском исполинским одним
К пулеметной припал амбразуре
И закрыл ее сердцем своим.
Воскрешая отвагу твою,
В грозных схватках и подвигах новых
Пронесем, словно знамя в бою,
Мы бессмертное имя Зубкова.
Сохранилась с тех дней и фронтовая запись, сделанная в Кронштадте.
«…– Посмотрите, – протянул командир листок. – Пишет комсомолец Федор Несвириденко. «Три моих брата все на Балтике. Я самый младший, меня воспитал Ленинский комсомол. Пошлите меня в отряд моряков на защиту города Ленина. Я прошу Вас, товарищ командир, как дорогого своего отца, – удовлетворите мою просьбу».
– Позвать Несвириденко! – приказал командир вестовому.
Краснофлотец, совсем еще мальчик, пришел так быстро, словно он ждал где-то поблизости.
– Прибыл по вашему приказанию.
Командир, старый балтийский артиллерист, сражающийся уже третью войну, смотрел на юношу. Он закашлялся, вытер рукой глаза. «Всем отказываю, ему не могу отказать. Пошлю!»
…Зима в Кронштадте, зима на фортах.
Позднее на улице Ленина мы еще раз повстречали Несвириденко. Его трудно было узнать. Маленький, в свитере, вязаной круглой шапочке, он пришел на лыжах в Кронштадт с южного берега.
– Я был в бою уже восемь раз. У нас ребята со всех кораблей, с крейсера «Киров», с плавбазы «9-е Января», с линкора.
Федя рассказал о недавнем бое:
– Готовились мы к операции. Вечер, сидим у костра в землянке, ждем приказа о выступлении. Сосны шумят, снега намело. О чем мы только не переговорили. О Ленинграде вспомнили… Хороший у нас командир, смелый, лейтенант Зубков, душу каждого знает. Я сказал ему: «Хочу стать пулеметчиком. Ручной пулемет я изучил». – «Хорошо, поговорим после боя. А сейчас пора выступать!»
Пошли на лыжах. Впереди пулеметчик Вася Хозяинов, бывший краснофлотец с плавбазы, за ним я.
А ночь светлая, луна демаскирует нас. Но мы сливаемся халатами со снегом – и незаметны. Сняли лыжи, подползли к самым вражеским укреплениям.
Здесь наш взвод натолкнулся на сильный огонь немцев. Хозяинов выдвинулся вперед, – он решил уничтожить пулеметчика, засевшего в дзоте.
Через короткое время дзот перестал стрелять. Мне хорошо было видно, как, скошенные огнем пулемета, падали немецкие солдаты, спешившие на подкрепление.
В это время нас стали забрасывать минами. Мне показалось, я оглох, – такой был грохот. Вася продолжал вести огонь, искусно меняя боевую позицию.
– Взрывной волной его швырнуло. Я подполз к другу. Вижу – он, раненый, пулемета из рук не выпускает.
Только когда подполз к нему связной от лейтенанта Зубкова с приказанием отходить – передал он мне свое верное оружие со словами «держи крепко»…»
Так заканчивалась эта фронтовая запись. А лейтенант Зубков? Где он?
Много лет спустя в газете дважды Краснознаменного Балтийского флота «Страж Балтики» была опубликована статья начальника Музея флота в Таллине полковника Гринкевича. Рассказывая о проводимых музеем настойчивых поисках, Гринкевич вспоминал и морского пехотинца Петра Семеновича Зубкова, 11 февраля 1942 года закрывшего своим телом амбразуру вражеского дзота.
В истории Великой Отечественной войны это был девятый по счету подобный подвиг, совершенный за год до Александра Матросова. Всего же их было сто семьдесят два!
…Балтийцы – бойцы первого отдельного батальона – наступали на врага со стороны полосы обороны Приморской оперативной группы. Это было у деревин Порожки, в районе Петергофа, через четыре месяца после высадки кронштадтского десанта!
Да, это сражался другой, новый отряд. И пробился он в фашистское волчье логово не с моря, а с Ораниенбаумского «пятачка».
Вот что написал нам Владимир Иванович Гринкевич: «Около года мы бьемся над тем, чтобы как можно полнее раскрыть подвиг этого офицера. К сожалению, свидетели этого подвига не откликаются… Ваши стихи, если в них вдуматься, ни капли не противоречат известным нам фактам о Зубкове.
Зубков долго служил на флоте, войну встретил на плавбазе «Смольный», откуда 9 ноября 1941 года ушел в Балтийский флотский экипаж. Там формировался 1-й отдельный особый лыжный полк КБФ, Зубков был назначен командиром стрелкового взвода. 11 февраля 1942 года Зубков геройски погиб, а 19 февраля ему присваивается воинское звание – старший лейтенант.
Лыжный полк действовал на Ораниенбаумском плацдарме, но ведь это был лыжный полк КБФ, сформированный из моряков. И для всех лыжников Кронштадт был родным кораблем, который они покинули и ушли воевать на сухопутье. Только так прозвучали для меня строки Ваших стихов!»
И еще раз вспомнилось нам имя Петра Зубкова, когда мы ехали на встречу с ветеранами Ораниенбаумского плацдарма.
Автобус мчался по проспекту Стачек. Сколько здесь, в машине, знакомых, дружеских лиц!
Вот Александр Иванович Востриков, командир курсантского батальона, шедшего на помощь десанту.
Не отрываясь от полузамерзшего окна автобуса, глядит на проспект бывший командующий 8-й армией Владимир Иванович Щербаков.
Когда-то отсюда, из цехов Кировского завода, танки, только что созданные руками ленинградских рабочих, шли на близкую, различаемую невооруженным глазом передовую. Седоусые мастера и заводские юнцы Нарвской заставы уходили отсюда в бой. Среди них был и один из героев нашей повести Алексей Степанов.
В автобусе едет с нами на знаменательную встречу тот, кого ветераны-десантники с гордостью называют балтийским морским пехотинцем № 1.
Александр Оскарович Лейбович, кавалер ордена Ленина, пяти орденов Красного Знамени, в пальто, меховой шапке «пирожком» кажется сегодня таким далеким от грозных битв. Он сражался в сорок первом в этих местах и в сорок втором. Он участвовал почти во всех десантах балтийской морской пехоты.
Внезапно в голову приходит мысль спросить Александра Оскаровича о Зубкове.
Лейбович вместо ответа достает из внутреннего кармана пальто пакет:
Прочитайте!
– Что это?
– Материалы о Зубкове, я их везу ломоносовскому военкому.
Мы листаем страницы, переписанные рукой Александра Оскаровича. Подробная справка о Зубкове, текст речи заместителя политрука роты краснофлотца Чекалина, произнесенной им по Ленинградскому радио в таком далеком от нас сорок втором году.
Смутно вспоминается теперь и Чекалин, в белом полушубке, перепоясанном ремнем. Вспоминаются фотографии моряков-лыжников, которые он нам показывал. Так вот, должно быть, откуда попал во фронтовой блокнот рассказ, переложенный потом в стихотворные строчки.
– Зубков служил со мной, – говорил Александр Оскарович. – И пожалуй, никто о нем не знает лучше, чем я. Мы познакомились с Петром Семеновичем, когда он пришел с плавбазы бригады подводных лодок «Смольный» командиром взвода в первую Особую Коммунистическую роту КБФ. В конце декабря из этой роты был создан первый Особый лыжный батальон, вошедший в состав первого лыжного полка КБФ. Зубкову было тогда тридцать шесть лет – зрелый возраст для командира, и сразу же лыжный батальон в полосе обороны Приморской оперативной группы Ораниенбаумского плацдарма начал проводить разведывательные операции. Новый Петергоф, Порожки, Низино… Вы слышали, наверное, еще в те времена, как это было… Лыжники в белых маскхалатах, капюшонах, надвинутых на глаза, появлялись как призраки в расположении фашистов.
Слушая Александра Оскаровича, мы вспоминали, как морские пехотинцы, врываясь в землянки к фашистам, будили спящих: «Пусть посмотрят перед смертью в лицо Балтфлоту! Нас не уничтожили в Петергофе, мы живы!»
Лейбович хранит листок радиопередачи Ленинграда «Говорит Краснознаменный Балтийский флот» с выступлением Михаила Чекалина:
«Я только что приехал с фронта в город Ленина и счастлив, что имею такую возможность рассказать по радио о героических делах моряков-лыжников.
Никогда не забудут моряки-балтийцы мужественного и бесстрашного лейтенанта Зубкова.
Смелым и дерзким налетом он со своим взводом моряков ворвался в расположение немецких укреплений и беспощадно истреблял гитлеровцев. В это время в нескольких метрах от лейтенанта Зубкова затрещал пулемет. Это открыл огонь искусно замаскированный дзот противника.
Огонь не давал возможность поднять головы. И тогда, презирая смерть, поднялся во весь рост сильный и страшный в гневе балтиец Зубков.
Он бросился вперед, закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота и этим заставил замолчать пулемет противника.
Пронзенный несколькими пулями, лейтенант Зубков в последний раз крикнул: «Вперед!»
Моряки ринулись в атаку, мстя за любимого командира…
Мы, бойцы-балтийцы, вместе с Красной Армией, вместе с ленинградцами отстояли от врага свой любимый город. Мы сражаемся, будем сражаться, чтобы каждый наш удар отбрасывал врага на запад».
– Мы, ветераны морской пехоты, хотим, – сказал полковник Лейбович, – чтобы подвиг старшего лейтенанта Зубкова стал достоянием нашего народа, особенно молодежи!
