Текст книги "Живые, пойте о нас!"

Автор книги: Всеволод Азаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Где они, смельчаки, сбрасывавшие утром 5 октября бушлаты, дравшиеся в тельняшках?! Лишь глухой треск автоматов и винтовочные выстрелы свидетельствовали – они продолжают сражаться. Но теперь бойцы дивизии не могли увидеть моряков даже в отдалении.

Бои за овладение Новым Петергофом были мучительны и безрезультатны.

Бойцы 19-го стрелкового корпуса неоднократно поднимались в атаку. На переднем крае немцев, в окопах, завязывались жестокие схватки. Но силы были неравными… Бойцы 10-й и 11-й дивизии вернулись на исходные рубежи.

К концу дня гитлеровцы снова заняли береговую полосу в районе дворцов Марли и Эрмитаж. Вышка у пирса, где десантниками был уничтожен снайперский пункт, вновь оказалась в руках врагов. По аллеям, идущим от Большого дворца, под покровом темноты к берегу сползли пять небольших танков. Их огонь и огонь пулеметов с вышки видел лейтенант Кирейцев, отходивший с горсткой уцелевших бойцов в сторону гранильной фабрики.

Все его попытки связаться с командованием своей дивизии были безуспешны. Один за другим гибли люди, посланные за подкреплением, боеприпасами.

Теперь он шел сам, чтобы рассказать о положении, в котором находится отряд моряков, чтобы сделать еще одну попытку привести свежие силы ему в помощь.

Этот день стоил жизни многим бойцам, командирам и политработникам десантного отряда.

Командиры Труханов, Федоров, Зорин, политруки Мишкин, Ефимов, Рубинштейн доложили Петрухину о потерях в своих ротах. Они были велики. Много раненых…

– Надо думать о живых, – сказал Петрухин. – Может быть, в эту ночь, подойдут катера с боеприпасами.

– А если нет? – спросил Ефимов.

Петрухин несколько минут помолчал. Затем послышался его глуховатый голос:

– Все равно будем пробиваться. Другого выхода нет. Никто не произносил слова «окружение». Но командиры отчетливо сознавали действительное положение. И все-таки ни один из них не терял выдержки, внутренней собранности.

Два имени – Ленинград и Кронштадт – жили в их сознании, светили маяками в этой мрачной, непроглядной ночи.

Слова были о еде (ее почти не было), о боеприпасах (и они уже на исходе), об оружии (многие бойцы стреляли из трофейных автоматов). Но за всем этим скрывалось главное, отчаянное и, возможно, несбыточное, – что катера из Кронштадта пробьются, обязательно придут к ним на помощь, что армия перешагнет смертельный рубеж, что завтра их будет больше. С этой надеждой командиры уходили к своим бойцам.

Сильный ветер подул с моря, разорвал тучи. Луна светила холодно и печально над аллеями парка – полем жизни и смерти героев.

Вторые сутки

Ночь на 6 октября не принесла морякам облегчения. Не было ни минуты передышки. Перестрелка слышалась отовсюду. Особенно сильным был огонь в западной стороне парка.

Сражавшиеся в районе Монплезира Петрухин и бойцы рот Зорина, Труханова и Федорова пытались узнать обстановку.

Разведчики предпринимали отчаянно смелые попытки прорваться к Фабричной канавке. Ведь оттуда, со стороны Ораниенбаума, десантники ждали бойцов 8-й армии.

Вылазки разведчиков стоили больших жертв. Погиб Владимиров, не вернулся Музыка…

Измотанные, голодные десантники помогали тяжелораненым, перетаскивали их поближе к Монплезиру, где, казалось, огонь был слабее.

Где-то у Самсоновского канала снова и снова вспыхивали огни автоматных очередей. И в Александрии бились моряки. Матросская «полундра» и «ура» свидетельствовали: там шли в атаку десантники.

Было еще совсем темно, когда за Монплезиром раздались взрывы. В течение нескольких минут один за другим легли четыре вражеских снаряда.

Круташев и Павел Добрынин лежали в траншее у западной Воронихинской колоннады.

– Готовят атаку… – сквозь зубы произнес Иван Круташев. – Не выйти Петрухину. Как ребята подниматься будут?..

Павел не видел лица своего командира, не слышал голоса, в котором звучали тревога и боль. И когда Иван Круташев положил свою руку на плечо Добрынина, тот почувствовал, как в нем поднимается ярость, желание мстить.

Он понял жест командира.

– Я пойду. Заткну глотку этой пушке!

Добрынин пополз, держа наготове гранаты. В зубах – нож, подарок мальчика из Кронштадта. Путь его лежал к Большому дворцу, откуда било орудие. Несколько метров прополз благополучно, цепляясь за выбоины, кучи битого камня. За деревом сверкнула вспышка. Павел упал. Через секунду он увидел, как метнулось за соседнее дерево что-то большое, длинное.

«Немец», – успел подумать Павел и кинулся вслед за ним.

…Тяжелая немецкая пушка замолчала. Гранаты, которые Павел бросил, сделали свое дело. Застыли на земле тела артиллеристов.

Горели, гулко взрываясь, ящики с боеприпасами. Павла контузило.

С трудом полз он обратно, все в нем дрожало. Обессиленный, он все искал и искал свою финку, которую потерял по дороге.

– Финка… Мальчонка ведь подарил в Кронштадте… Где она? – твердил он.

– Успокойся, Павел. Найдешь другую. – Круташев громко кричал, ибо Павел не слышал, что говорил ему командир. – Молодец! Заткнул-таки глотку немецкой…

Теперь фашисты били по Монплезиру минами. Рассветало. Наступало утро второго дня боя.

Петрухин понимал, что оставаться больше в Монплезире нельзя.

– Папаша! – окликнул он уже немолодого, призванного из запаса бойца.

Это был Николай Васильевич Баранов. Он и впрямь годился в отцы морякам рождения двадцатого – двадцать первого годов. Воевал в империалистическую, в гражданскую. Видно, потребовались России и старшие ее сыны. Баранов стреляет не торопясь, бьет врага без промаха.

– Здесь я, – негромко отозвался Николай Васильевич.

– Накроет нас немец, надо переходить в другое место. Думаю насчет во-он той горки. Ее Шахматной зовут. Успеть бы раненых туда перенести… Ты как скажешь?

Баранов неторопливо произнес:

– Возьму с собой Леонида Бондаренко и еще двух ребят. Здесь недалеко. Проверю, нет ли там чего… Леонида пришлю с ответом. Пусть ребята прикроют и – с богом… Переберетесь в Шахматную, будешь оттуда командовать…

Петрухин уходил из Монплезира последним. Здесь оставались только те, кто умер в эту ночь от ран.

Сырой туман полз по траве. «Шахматная гора», сложенная из глыб дымно-сизого туфа, казалась порождением этого тумана. Мокрая трава холодила лицо переползавшего на свой новый КП Петрухина.

В мирное время, когда вода спадала по сливным щитам, струи ее скрывали грот в основании фонтана. Сейчас вход в пещеру обнажился. Зелено-бурые камни вели туда.

Первый луч солнца осветил металлических драконов и орла на вершине «Шахматной горы».

Кто-то весело окликнул Андрея Федоровича. Это был неунывающий политрук Миша Рубинштейн. И Вадим Федоров здесь.

Петрухин внезапно заметил, что голос Рубинштейна звучит неестественно громко. Догадался: немцы перестали стрелять. Странная тишина. Не к добру это. И вдруг откуда-то сверху послышался женский грудной голос. Он вел под гитару мотив старой песни:

Очи черные,

Очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные,

Как люблю я вас,

Как боюсь я вас,

Знать, увидел вас

Я в недобрый час.

Мишка толкнул в бок лежавшего рядом товарища:

– Концерт для нас устроили, самодеятельность!..

Так же неожиданно, как началось, пение прекратилось. Щелкнуло что-то, заскрежетало, и резкий голос раздольно и громко произнес:

– Матросы, вы окружены. Помощи вы не дождетесь. Сдавайтесь в плен, а не то всем вам смерть.

Один из моряков дал по рупору длинную автоматную очередь.

– Бесполезно, – сказал политрук Ефимов, – этому гаду надо свернуть шею по-другому. – И, обратясь к Петрухину, спросил: – Разрешите?

Петрухин одобрил:

– Действуйте.

В это время до слуха Ефимова донесся знакомый хрипловатый голос:

– Приумолкли вояки! Сейчас бы перекурить, и снова можно за работу браться…

«Неужели Веселовский?» – подумал Ефимов.

– Вася, ты? Жив? – окликнул он моряка.

– Живой я, Василий Николаевич! – ответил Веселовский. – Зачем же умирать! До нас еще черед не дошел…

– Ладно, друг. Пойдешь со мной. Слышишь, какую агитацию фашист ведет? Смерть, плен… Сам, гад, подохнешь…

Ефимов, сухощавый десантник Веселовский и еще несколько моряков поползли вверх по склону. Агитмашина гитлеровской роты пропаганды стояла совсем близко. Бойцы разглядели ее, как только достигли вершины «Шахматной горы».

Для фашистов появление моряков было неожиданностью. Они полагали, что те сосредоточились в Монплезире. Пытаясь преградить матросам путь к машине, они пустили в ход огнеметы. Языки огня падали далеко, поджигая траву, кустарник.

Веселовскому удалось первым подбежать к агитмашине. Десантники добивали огнеметчиков. Оглушив немца прикладом автомата, Веселовский рванул на себя дверцу крытого кузова. У радиоустановки возился плюгавый, немолодой гитлеровец с рыжими усиками. Увидев матроса, он побледнел. Лицо его исказила гримаса страха. Отступая в глубь машины, он поднял руки, забормотал:

– Не стреляйте! Я русский, русский…

Ефимов и остальные десантники уже были рядом с Веселовским.

– Какой же ты русский?! Фашисты тебя с потрохами купили.

– Откуда только такое… берется?!

– Я Львов, племянник князя Львова.

– Ну вот что, племянник, – приказал Ефимов, – включай свой аппарат и передавай, что я прикажу. Но переводи точно или получишь нулю в лоб.

Ефимов продиктовал текст передачи: «Солдаты фюрера! Ваш рупор в руках балтийских матросов. Не мы, а вы должны сложить оружие. Не мы, а вы ворвались на нашу землю! Смерть фашистским оккупантам!»

Снаружи раздались выстрелы. Это моряки «успокоили» шофера, пытавшегося увести машину.

Пленный передал текст. Точно, как ему приказали. И сразу же рядом с машиной стали рваться мины.

Успевшие выскочить и отбежать десантники видели, как прямым попаданием агитмашина была уничтожена. Вместе с ней закончил свою карьеру и незадачливый родственник князя Львова.

Утро второго дня высадки десанта началось жестоким, кровопролитным боем.

С запада продолжал наступать 98-й полк 10-й стрелковой дивизии, нанося удар левым флангом вдоль побережья. Но соединиться с десантным отрядом моряков в этом районе армейцам никак не удавалось. Немецкие танки и артиллерия плотно держали оборону прибрежной полосы. В районе Эрмитажа, Монплезира десантников уже не было. Они отходили от берега по Нижнему парку, вдоль Самсоновского канала вверх, а от Большого дворца на них шли эсэсовцы.

Шестого октября бойцы, которыми командовал Виктор Бобиков, вновь попытались прорваться в Нижний парк.

Пехотинцы бились, но зная, что десантники уже отброшены от берега.

Виктор Бобиков бежал впереди бойцов.

Ленинградский умелый мастер, строитель кораблей, он дружил с моряками. Теперь он видел распростертые на земле тела балтийцев, сраженных в бою.

Но ость ведь и живые! Надо пробиться к ним, обязательно пробиться.

О том, какие потери несли бойцы 10-й дивизии во второй день высадки десанта, можно судить хотя бы по такой цифре: в роте Бобикова после атаки 6 октября из ста двадцати восьми человек остались невредимыми только четырнадцать.

К вечеру роту пополнили новыми бойцами.

Они даже не знали друг друга по имени. Они помнили только одно обжигающее душу слово: «Вперед!»

И снова почерневшая от крови Фабричная канавка, бросок сквозь пламя, опять бой!

В этом бою Виктор Бобиков был тяжело ранен двумя простыми нулями и одной разрывной. Товарищи на руках вынесли его из окружения. Теперь в роте не осталось ни одного из ополченцев-корабелов. Виктор был последним.

…А моряки продолжали сражаться. «Стоять насмерть!» – передавали связные приказ комиссара Петрухина.

Приказ отвечал мыслям всех десантников. Лучше смерть, чем фашистский плен. Матросы наскоро рыли стрелковые ячейки. Поваленные деревья, чаши фонтанов, овраг стали местом укрытия.

Заняв круговую оборону, десантники сражались с превосходящими силами нового немецкого подкрепления.

– Рус матрос, сдавайся! – кричали эсэсовцы, прочесывая автоматами аллеи.

В ответ летели гранаты.

Потеряв многих убитыми, гитлеровцы отступили. Но передышки не было. Немцы снова пошли в атаку.

– Рус, сдавайся! Ваш комиссар в плену!

Петрухин не выдержал. Он встал в полный рост и, взмахнув над головой автоматом, крикнул во всю силу легких:

– Балтийцы! Я с вами! Вперед!

С двух сторон на большой скорости шли фашистские танки. За танками моряки видели орудия и стреляющих солдат в касках.

Лейтенант Зорин подал команду:

– Всем в окопы!

Моряки выполнили приказ.

Один танк, ведя огонь, приближался. Десантник Илья Громов с тревогой следил за ним. Нервы у моряка не выдержали. Не дожидаясь команды, он швырнул под гусеницы связку гранат. Танк рванулся вперед, но тут же накренился набок и застыл. Длинной лентой растянулась гусеница.

Из окопа поднимался Зорин, весь в глине. На закопченном лице выделялись белки глаз.

– Живой, товарищ командир? – обрадованно закричал Громов. – А я думал…

Не успел он закончить, как из подбитого танка выплеснулась струя пулеметного огня. Громов схватился за грудь и упал замертво.

Зорин, изловчившись, вскочил на танк, крикнул:

– Ко мне!

Несколько человек, держа наготове гранаты, бросились к командиру.

– У кого остались патроны?

– Есть!

Это был голос Алеши Лебедева, прославленного снайпера Электроминной школы.

Алексей выстрелил прямо в смотровую щель, но оттуда снова ударили из пулемета. Тогда Зорин в чуть приоткрытый люк танка бросил гранату. В танке все замерло.

Спрыгнув на землю, Зорин сказал:

– Один отвоевался. А другие где?

– Других бьют там, где комиссар.

Короткими перебежками моряки вслед за Зориным бросились к «Шахматной горе», где Петрухин с десантниками отбивались от эсэсовцев.

И снова, не выдержав натиска балтийцев, немцы отступили.

Было около полудня. Осеннее солнце светило неярко. Обессиленные, измученные тяжелым, изнурительным боем моряки лежали за укрытиями.

Хотелось есть. Еще при высадке плитки шоколада, выданные морякам, размокли. Консервов многие не брали. Взамен они набили свои вещмешки патронами и гранатами. Каждый патрон, каждая граната были теперь на счету.

Рискуя жизнью, краснофлотцы под огнем выползали из-за своих укрытий, обшаривая одежду убитых – своих и врагов – в поисках драгоценных боеприпасов.

Еще до того, как Петрухин через связных приказал вооружаться трофейным оружием, десантники сами подобрали немало немецких автоматов. Два пулемета, захваченные в бою, расстреливали своих недавних хозяев. Но где взять патроны?

Среди занявших круговую оборону у Римских фонтанов два закадычных друга – Борис Шитиков и Володя с «Октябрины» – перебирали свои вещмешки.

– У тебя, Борис, что осталось? – спросил Володя.

– Четыре гранаты. Патронов немного, – нехотя откликнулся Шитиков.

– А поесть чего-нибудь?

Борис, сунул руку в карман бушлата, пошарил в нем, не надеясь найти что-либо.

Вдруг лицо его озарилось простодушной, детской улыбкой.

– Есть. Целый сухарь есть!

Он ножом расколол сухарь на маленькие, словно кусочки сахара, части. Роздал товарищам. Кто-то вскрыл банку консервов.

– Водички попить бы, – мечтательно протянул Володя.

Никто не отозвался. В эту минуту раздался тихий, такой неожиданный, странный здесь звук гитары.

Неужели она цела? Борис даже рот приоткрыл от удивления.

Да, в этом кровавом аду, во тьме кромешной не потерял Володя гитару. Сейчас он только дотронулся до ее струн, и она ответила ему долгим, протяжным звоном.

Борис любил своего друга Володю. С первой минуты высадки они были вместе. Дважды шли в атаку, и сейчас, в обороне, они рядом. Но тут лицо Бориса нахмурилось.

– Брось, Володька, не до песен сейчас. Смотри, что вокруг делается…

У Английского дворца

В парке Ораниенбаума, невдалеке от единственного пригородного дворца-музея, куда не ворвались враги, выстроился батальон. Его основу составляли курсанты Военно-морского хозяйственного училища ВМФ.

В батальон моряков, включенный в 8-ю армию, входили также бойцы Объединенной школы младших авиаспециалистов и отдельной караульной роты Ораниенбаумского военного порта.

Батальон уже побывал в ожесточенных боях.

В последних числах сентября на подступах к Ораниенбауму ему удалось отбить у фашистов деревни Туюзи и Гантулово. Перед моряками стояла задача перерезать шоссейную дорогу между Петергофом и Гостилицами, для того чтобы помешать переброске войск противника.

Три дня и три ночи длились здесь тяжелые бои… Моряки овладели рощей, расположенной между развилкой дорог и деревней Туюзи, и передали оборону частям 48-й стрелковой дивизии. Рубеж, на котором батальон остановил в те сентябрьские дни врага, оставался неприступным вплоть до снятия блокады.

Много курсантов, бойцов погибло в этом сражении. Один за другим выходили из строя командиры батальона. Теперь, третий по счету, им командовал капитан Низовцев, комиссаром был старший политрук Суздалов.

Батальону предстояло вместо с другими частями прорвать оборону противника в районе Нового Петергофа, пробиться к Финскому заливу.

…Замер строй. Краснофлотцы, курсанты, стрелки-радисты с морских бомбардировщиков. Эти летающие лодки хорошо сражались в первые месяцы войны, нанося удары по врагу.

В одном из боев осенью 1941 года стрелок-радист Александр Моргаев лишился своей машины.

Долгие дни проходили в казармах, тянулись мучительные, без сна, ночи, а дела для моряков-пилотов, настоящего дела, казалось, так и не будет. И вот теперь Моргаев вместе с другими своими товарищами из экипажей самолетов, сбитых фашистами, дождался наконец отправки на передовую.

Батальон моряков, одетых в армейские шинели, кирзовые сапоги, пилотки, готов к походу. Но шинели натянуты на бушлаты, бескозырки спрятаны в противогазы. Ведь и эти ребята тоже не хотели расставаться со своей флотской формой.

Человек с комиссарскими нашивками на шипели обратился к морякам:

– Вы знаете, товарищи, что вчера из Кронштадта в Петергоф высажен десант. Ваши братья бьются насмерть, одни.

Пулеметчик Моргаев думал: «Но чем мы можем помочь? Нас двести человек…»

Комиссар продолжал:

– На границе между Новым и Старым Петергофом ведут бой солдаты Восьмой армии. Дорога каждая минута! Вам придется идти форсированным маршем из Ораниенбаума в Петергоф и с ходу вступать в бой. Подумайте. Тот, кто не находит в себе душевной смелости или сил, оставайтесь на месте. Остальные, готовые помочь десанту, шаг вперед!

Комиссар посмотрел на строй, он остался таким же нерушимым. Просто расстояние между моряками и их комиссаром сократилось ровно на один шаг.

Рядом с Моргаевым стоял его неразлучный друг – второй номер пулеметного расчета Петр Пименов. Еще недавно они говорили: «Скорее бы в бой! А если пошлют, то куда?» Теперь все определилось.

Впереди каждой роты – командиры. Большинство их было Моргаеву хорошо знакомо. На рукавах золотые нашивки с голубыми просветами.

Авиация… Рыцари воздуха, теперь они присягнули на верность матушке-пехоте – царице полей.

Шли быстро, но размеренно, сберегая силы. Избегали открытых дорог, остерегаясь фашистской авиации.

А дорога в лесу шуршала листьями, отблески солнца золотыми ромбиками лежали на серой, морщинистой коре деревьев.

Но чем ближе подходили к линии фронта, тем резче менялся пейзаж. Стлались дымы, зияли воронки от разорвавшихся снарядов, вековые деревья были обезглавлены. И слышался гул, рев, словно где-то невдалеке колотили огромными цепами великаны.

Моргаев невольно втянул голову в плечи. Потом виновато усмехнулся, сказал себе в сердцах: «Трусишь». Решительно выпрямился.

Внезапно за каким-то заколоченным домом, в овраге, бойцы увидели огромный валун. Он был обтесан: нос, глаза, насупленные брови, ни дать ни взять – голова великана из пушкинской сказки… Может, и меч-кладенец лежит под ней!

Идти оставалось уже недолго. Строй подтянулся. Моргаев увидел артиллеристов, пушку. Она била по немцам прямой наводкой.

Моряки глотнули махорочного дыма. Приготовили к бою пулеметы, зарядили винтовки. У гранильной фабрики сражались солдаты 10-й стрелковой дивизии. Стреляли с интервалом, берегли патроны. Видно, и у них маловато сил.

Добровольцы скинули армейские шинели, из противогазов вытащили бескозырки. Пусть знает враг: это балтийцы пришли на выручку братьям своим – морякам.

Невдалеке чернел своими угрюмыми стенами Английский дворец. Там держал оборону курсантский батальон морской пехоты, также переброшенный сюда с Ораниенбаумского плацдарма. Оттуда провода полевых телефонов вели в Ораниенбаум.

Матросы-связисты передали: «В 18.00 отдельный добровольческий отряд моряков вступил в бой».

В ста пятидесяти метрах, за речкой, – фашисты. В котловане у Английского дворца, где залегли моряки, рвутся мины.

Вперед, курсанты Беляев, Цыганок, Богович, Похин, старшина Зима!

Разрывом гранаты убит командир батальона, его заменил начальник штаба старший лейтенант Востриков. Крепко сбитый, подвижной, он для курсантов пример мужества. Позднее Востриков станет прославленным командиром бригады морской пехоты Черноморского флота. А сейчас он вновь поднимает своих товарищей в атаку.

Стреляют фашистские снайперы. Впереди открытая болотистая поляна. С трех сторон немцы.

«За Ленинград! За Кронштадт!» – разносится над полем сражения.

Слышишь нас, Петрухин?! Слышите нас, братки с «Марата», с «Октябрины»?!

Каждый метр этого пути моряки брали с бою. А когда добежали до проволочного многослойного заграждения, убедились: не пройти. И все-таки, сбрасывая с себя бушлаты, кидали их на проволоку, в тельняшках карабкались наверх, чтобы проникнуть в парк. Даже смертельно раненные полны были неукротимого порыва сделать хотя бы еще один шаг вперед.

Атака не удалась. Моряки вынуждены были залечь. А те немногие, что прорвались в фашистские траншеи, душили, били врагов ножами и штыками. Из парка до них доносились винтовочные выстрелы, треск пулеметов. И каждый думал: «Там борется мой товарищ, бьется, может быть, даже с одним патроном в винтовке».

– Полундра! Поможем кронштадтцам!

Добровольцы поднялись для второй атаки. Моргаев припал к пулемету. Он видел ненавистных врагов, бил но ним.

Упал Петр Пименов. Моргаев кинулся к нему. Друг был мертв.

Теперь враги преграждали путь морякам к красноармейцам не только автоматным и пулеметным огнем, но и шрапнелью.

Моргаев не заметил, как его ранило. Просто тельняшка стала горячей, влажной. Подумал: «Устал до пота». Дотронулся – кровь!

Раненый моряк успел дать еще две длинные очереди, потом его оглушило. Он потерял сознание.

После второй атаки батальона моряков-добровольцев была и третья, такая же кровавая и безрезультатная. В ней Моргаев уже не мог участвовать.

Когда он очнулся, над полем боя по-прежнему гремела перестрелка. Моргаев попытался приподняться. У самого лица взрезали землю пули. «Добивают…» – подумал он.

Александр потерял много крови. В голове мутилось. Ползком добрался он до рва. Как много убитых товарищей!.. Во рву полно бескозырок. Их словно ветром намело сюда. Упавшие с белокурых, черных, русых волос, лежат они в глине, в земле. Никогда уже не наденут бескозырки те, кто носил их так гордо.

К Александру приближалась санитарка.

– Люба!

Он узнал ее – любимую девушку Пименова. Как сказать ей о гибели Петра? Взглянув, он прочитал в ее глазах: «Знаю… знаю, что нет его больше…»

В том бою Люба спасла жизнь многим десяткам раненых. Всю ночь выносила она их из-под огня.

Когда санитарка перевязывала Александру перебитую руку, он, забыв о боли, не мог отвести глаз от человека, который в ораниенбаумском парке звал их в бой. Командир был без фуражки, волосы его поседели.

У Большого дворца и в Александрии

В то время когда Петрухин со своими бойцами сражался у «Шахматной горы», когда моряки-добровольцы истекали кровью, не сумев преодолеть рубеж у Фабричной канавки, часть кронштадтского десанта продвигалась вдоль Самсоновского канала к Большому петергофскому дворцу.

Моряков вел посланный в эту операцию Петрухиным командир одной из рот старший лейтенант Григорий Васильевич Труханов. Тот самый Труханов, о котором многими годами позднее чудом спасшийся десантник скажет в Кронштадте: «Если бы не Петрухин, не Труханов, не политруки, лежать бы нам, не выбравшись на берег».

Этого сорокалетнего командира с огромным жизненным опытом в Учебном отряде знали и ценили все.

До революции он был пастухом, батрачил у кулаков. Семнадцатилетним вступил в ряды Красной Армии, сражался с Деникиным. И в чоновском отряде был этот парень, и в отряде войск ВЧК по борьбе с бандитизмом. Валялся в тифу и вновь – в чем только душа жила, – держась за луку седла, вскакивал на коня.

Потом выучился на артиллериста и уже с 1922 года стал артстаршиной башенной батареи. Пять лет прослужил Григорий Васильевич помощником командира взвода третьей батареи на форту «Ф».

Был он кряжист, широкоплеч. Небольшие, глубоко сидящие, умные глаза. Лицо словно вырублено из камня… Чинов особых и орденов Труханыч, как звали его друзья, не имел, взысканий тоже. За двадцать три года пребывания в кадрах РККА и ВМФ дослужился только до звания старшего лейтенанта. Он гордо носил свое главное, ответственное звание – большевика, коммуниста с 1926 года.

А сейчас Григорий Васильевич вместе с бойцами, закопченный пороховым дымом, измазанный своей и чужой кровью, полз вверх, к Большому петергофскому дворцу.

«Плюньте в лицо тому, кто вам говорил, что нас уничтожили при высадке» – так скажет двадцать два года спустя бывший краснофлотец, снайпер Алексей Платонович Лебедев. Они были во дворце: и он, и Труханов, и Володя с линкора «Октябрьская революция», и Борис Шитиков, и политрук взвода курсант политучилища Виктор Горюнов, и старший политрук Иван Зотович Мишкин.

Женатые и холостые, юноши, лишь мечтавшие о своей первой любви, и отцы семейств, люди, любившие мир, цветение весенних садов, дальние заплывы в море, рыбалку, – они не умели и не хотели убивать. Этому научили их фашисты.

Политрук роты Иван Мишкин, метко стрелявший в мирные годы по мишени, здесь научился поражать живую движущуюся мишень даже в темноте. А когда на подходе к дворцу на него в штыковом бою навалился дюжий гитлеровец, выбив у политрука из рук оружие, Мишкин скатился вместе с немцем в ложбину и задушил его.

Словно в странном, фантастическом сне, вздымался среди сражающихся матросов гигант из бронзы, раздирающий пасть хищному зверю. Справа, слева от «Самсона» били автоматные очереди.

Моряки уже наверху, они забрасывают гранатами танк, стреляющий по парку. Горюнов видит, как выползает из-за угла другой танк с открытым люком. Танкист не успевает захлопнуть крышку люка, – немца прошивает очередь, танк подбит гранатами.

Мишкин рвет на себя дверь подвального помещения – она поддается.

И вот уже моряки в боковом флигеле дворца.

На пороге труп эсэсовца с железным крестом на мундире. Навстречу морякам поднимаются изможденные, в красноармейской форме, люди. Их руки стянуты проволокой.

Матросы освобождают пленных. «А оружие добывайте сами!»

Курсант политучилища Виктор Горюнов и маратовец Константин Бабиков по обгорелой, готовой рухнуть лестнице вбегают в зал.

В проеме окна, свесившись головой вниз, лежит убитый немец. И, чтобы подать знак своим, еще сражающимся на подступах к дворцу, Горюнов срывает с себя тельняшку, машет ею из окна.

Лишь минуту, словно крылатая птица, парит тельняшка над парком. Бабиков видит, как гитлеровец внизу, возле балюстрады, целится в Горюнова. Выстрелом маратовец спасает жизнь товарищу.

В зал вбегает задымленный, торжествующий Труханов.

– Возвращайся к «Шахматной горе», – приказывает он Бабикову. – Доложи комиссару: будем пробиваться в город, к Ораниенбауму…

И хотя Бабикову страстно хочется остаться здесь, он снова уходит туда, в огненный кратер парка, откуда они с таким нечеловеческим напряжением вышли сейчас к дворцу.

Известие, доставленное Бабиковым, принесло какое-то облегчение Петрухину, и все-таки оно не снимало главной заботы – как вырваться десанту из окружения.

– Положение тяжелое, – грустно сказал Петрухин. Он посмотрел на Зорина. Тот сидел на корточках, устало положив голову на руки. Рядом – Вадим Федоров. За эти неполные двое суток Петрухин близко узнал и полюбил Вадима.

Молодой командир умел вовремя поддержать бойца, умел найти нужные слова в этом аду, в огне. За долгие годы политработы Андрей Федорович научился понимать людей глубоко, находил ключи к самым замкнутым. Вадим был дорог сейчас Петрухину именно тем, что комиссар разглядел в нем как бы частицу самого себя.

Петрухин слышал звуки сильных разрывов со стороны залива. За Мариинским прудом огонь был таким яростным, что ни в сторону пруда, ни оттуда ни один связной пробиться не смог.

Там, чтобы соединиться с десантниками, жизнью своей платили моряки отдельного добровольческого отряда, курсантского батальона, пехотинцы 19-го стрелкового корпуса, сотни бойцов с Ораниенбаумского «пятачка».

Мысли Петрухина бежали стремительно. Он тут же облекал их в сжатые фразы, обращенные к сидящим рядом Зорину и Вадиму Федорову:

– Позади залив, впереди враг. Ночью фашисты не подпустили катера. Отогнали артогнем…

– Значит, катера все же подходили? – обрадованно перебил его Зорин.

– Да. Но один из них погиб.

Зорин взял бинокль, который протянул ему комиссар, взглянул на отчетливо выделявшуюся мачту затонувшего катера.

– Выход один, – сказал Петрухин, – продержаться до ночи, а там собрать всех, заново попытаться очистить берег от гитлеровцев. Думаю, катера повторят свой подход. Будем держаться. Отступать нам некуда.

– Держаться так держаться… – невесело отозвался Зорин.

– Как в Александрии, товарищ комиссар, есть связь? – спросил политрук Ефимов.

Что мог ответить Петрухин Ефимову? Уже несколько часов ждал он, что удастся хоть одному человеку прийти со стороны Александрии. Там высадилась рота десантного отряда.

Сперва связные сообщали оттуда о ходе боя. Последний из них сегодня ночью добрался до развалин одного из фонтанов, где залегли бойцы Петрухина. Трудно было понять предсмертный хрип израненного, истекающего кровью бойца:

– За стеной… танки… патронов нет…

Вот и все, что передали по цепи комиссару.

Петрухину казалось, что там, за стеной, отделяющей Нижний парк от Александрии, немцы вводят все новые и новые силы. Оттуда слышались разрывы снарядов, треск пулеметов.

– Положение в Александрии необходимо уточнить, – сказал комиссар.

– Разведка! – окликнул Вадим Федоров краснофлотца с полоской на бушлате. – Давай кого-нибудь в парк, что за стеной. Надо выяснить обстановку.

Круташев, старшина разведгруппы, подполз к Федорову. Лицо его было жестким. Стараясь, чтобы его услышали, он кричал:

– Кого-нибудь? А где они, эти «кто-нибудь»?! Не знаю, может, в парке где, может, в воде – рыбу кормят… Сам пойду…

Круташев исчез за деревьями. Вадиму Федорову было тяжело. Он подумал: «Даже имени этого парня не знаю. Может быть, больше не увижу его. Не успел доброго слова сказать вслед…»