Текст книги "Русско-прусские хроники"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Предварительные первые самые общие контуры стратегического плана противостояния Наполеону Барклай изложил в беседах с навещавшим его видным прусским чиновником, будущим историком Бартольдом Георгом Нибуром, занимавшим в то время должность финансового советника при премьер-министре Пруссии Гарденберге.

Прусский король и его семья жили в Мемеле. Пруссаки были союзниками русских, и у Барклая не было оснований скрывать от Нибура свои соображения, будоражившие его мозг. Об этих беседах стало известно из воспоминаний главного интенданта французской армии генерала Матье Дюма.

"В случае вторжения его (Наполеона. – Прим. авт.) в Россию следует искусным отступлением заставить неприятеля удалиться от операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями и завлечь вовнутрь страны, а затем с сохраненными войсками и помощью климата подготовить ему, хотя бы за Москвою, новую Полтаву".

Эта идея легла затем в основание стратегической концепции первого периода войны 1812 г., которую неотступно проводил Барклай. Однако от возникновения концепции до ее реализации пройдут целых пять лет, произойдут события, утвердившие Барклая в правильности его военно-тсоретических изысканий.

А между тем в феврале – марте 1807 г. Александр I считал одной из главнейших внешнеполитических задач всемерное укрепление союза с Пруссией. 27 марта Александр известил Беннигсена о своем выезде в действующую армию и о намерении вести в Мемеле переговоры с Фридрихом Вильгельмом III.

1 апреля Фридрих Вильгельм встретил русского императора в пограничном местечке Поланген, и на следующий день оба они приехали в Мемель. 4 апреля монархи провели смотр прибывшей из Петербурга гвардии. При этом Александр поклялся в неизменной верности Фридриху Вильгельму III, воскликнув со слезами на глазах: "Не правда ли, никто из нас двух не падет один? Или оба вместе, или ни тот, ни другой!"

Александр и Фридрих Вильгельм решили проследовать в деревню Бартенштайн, где находилась главная квартира Беннигсена. По пути Александр I заехал в Мемель и 6-7 апреля находился там. Здесь он узнал, что Барклай находится в Мемеле и что состояние его здоровья оставляет желать лучшего.

Дело в том, что хирург-немец, которому показали раненого Барклая, предложил произвести ампутацию руки, а личный врач генерала А. В. Баталии настаивал на операции, но ни в коем случае не ампутации. Время шло, а ни то ни другое не делалось. Узнав об этом, Александр послал к Барклаю своего личного врача лейб-медика Джеймса Виллие.

Виллие вынул из раны 32 мелкие косточки. Ему ассистировала тринадцатилетняя Каролина, воспитанница Михаила Богдановича, так как в момент визита Виллпе дома не оказалось более никого. Барклай не проронил ни звука.

После операции к Барклаю пришел Баталии, и в то время когда он сидел у постели Михаила Богдановича, раненого навестил Александр I.

До этого Барклай всего дважды видел Александра I, но никогда не разговаривал с ним. Едва ли визит царя был простым актом вежливости. Александру нужны были помощники, приданные, с незаурядными способностями, и он их искал.

Барклай отвечал этим требованиям, он был честен, смел, прямодушен и обладал широкими познаниями в военном дело. Александра при встрече с Барклаем могли интересовать как его личные впечатления о минувшей кампании, так и его воззрения на самое существо и формы ведения войны о Наполеоном. Присутствовавший при встрече Барклая с царем Баталин называет лишь одну тему, затронутую в разговоре. Александра интересовало подробное описание хода сражения при Прейсиш-Эйлау и анализ всего там происшедшего. Баталин не упоминает о том, высказывал ли Барклаи царю хотя бы самые общие, самые предварительные соображения о возможных новых стратегических принципах в борьбе с Наполеоном. Царь интересовался, не нужна ли Барклаю материальная помощь, на что последний ответил, что ни в чем не нуждается. На самом же деле Барклаю при отъезде из Мемеля нечем было расплатиться за квартиру, и он ждал от своего двоюродного брата – бургомистра Риги – денежного перевода. После ухода царя жена тут же стала пенять Михаилу Богдановичу, "зачем он не признался в своем бедственном материальном положении".

А положение Барклая и впрямь было незавидным. Не имея крепостных, усадьбы и земли, он жил лишь на жалованье, которое при его большой семье оказывалось недостаточным. Еще в 1801 г. Барклаю царем была обещана аренда земли за государственный счет, но вопрос этот долго не решался. В 1802 г. лифляндский военный губернатор писал, что Барклай-де-Толли до сих пор не пользуется арендой и "но неимуществу своему даже детей своих воспитать, как должно, не в состоянии ".

В июне 1803 г. Барклай просил о воспомоществовании. "Никогда не стал бы утруждать и просить милости монарха, – писал Барклай, – коли совершенное мое неимущество меня к тому не принуждало. Не имея никакого собственного имения, не могу я достичь желаемой цели – воспитание малолетних моих детей, и сверх того, чувствуя от понесенных в войне трудов приближение старости моей, беспокоит меня то жалостное состояние, в котором я, может статься, и скорости должен буду оставить жену и детей моих".

После визита царя к Барклаю дела его переменились к лучшему. То ли Александр вспомнил о прошении Барклая, то ли выяснил у своих чиновников, каково подлинное состояние генерала, отказавшегося от всякой помощи, но в тот же самый день Барклай получил звание генерал-лейтенанта и был награжден сразу двумя орденами – Анны I класса и Владимира 2-й степени.

Орден Анны I класса – темно-красный крест из "рубинового" стекла с девизом "Любящим справедливость, благочестие и веру" – вручался вместе с серебряно" звездой и красной лентой с желтой каймой.

Орден Владимира представлял собой золотой крест на шею, и к нему давалась еще серебряная звезда с девизом "Польза, честь и слава". Тогда же любимый полк Михаила Богдановича – 3-й егерский был награжден серебряными трубами. Именно после этого визита карьера Барклая стремительно пошла вверх. Царь надолго сохранил к нему свое расположение, назначив его через три года военным министром.

Однако сразу же вернуться в строй Барклай не мог: раны на руке зажили лишь через год и рука частично лишилась подвижности до конца его дней. Из-за этого изменился и почерк Барклая, сделавшись крупным и неразборчивым.

Пока Барклай лечился в Мемеле, французы и русские на четыре месяца разошлись по зимним квартирам, прекратив военные действия.

17 апреля император и король прибыли в Бартепштайн, в главную квартиру Беннигсена. Пока Александр и Фридрих Вильгельм осматривали войска, министры иностранных дел России и Пруссии бароны Будберг и Гардепбсрг готовили текст предстоящей конвенции.

26 апреля в Бартенштайне была подписана русско-прусская конвенция о союзе, в статье 4 которой Александр I обязался употребить все усилия, чтобы не только восстановить власть прусского короля в областях, занятых французами, но и обеспечить Пруссии территориальные прибавления при заключении мира с Францией. После расставания Александр поехал в Тильзит, Фридрих Вильгельм – в Кенигсберг.

В конце апреля Барклай был назначен командиром 6-й дивизии вместо умершего генерала Седморацкого, и Александр I написал Михаилу Богдановичу: "Я уверен, что сие назначение примете Вы новым знаком моей к Вам доверенности ".

Весной 1807 г. Наполеон начал наступление в Восточной Пруссии. 10 июня произошло сражение под Хайльсбергом, которое русские хотя и выиграли, но исход его никак не мог отразиться на общем положении сторон.

В это время цесаревич Константин приехал в Тильзит (ныне город Советск Калининградской области) и стал горячо убеждать Александра в необходимости вступить в переговоры с Наполеоном. Александр оставался непреклонным и приказал цесаревичу возвратиться к армии.

14 июня 55-тысячная армия Беннигсена заняла позицию западнее Фрндланда (ныне город Правдинск Калининградской области). В тылу русской позиции протекала река Алле. Армия Наполеона насчитывала 85 тыс. солдат и офицеров. После упорного боя русская армия начала отступать по мостам, сильно разрушенным огнем французской артиллерии. Потеряв около пяти тысяч человек убитыми, утонувшими и пленными, русские войска оставили поле боя.

16 июня во время смотра 17-й дивизии генерал-лейтенанта князя Д. И. Лобанова-Ростовского в Олите Александр получил известие о поражении русских войск под Фридландом, посланное ему Беннигсеном. В конце донесения Беннигсен высказывал мнение о необходимости вступить с Наполеоном в мирные переговоры.

Александр разрешил Беннигсену "сие исполнить, но с тем, однако, чтобы вы договаривались от имени вашего". Причем поручение вести переговоры было дано не Беннигсену, но специально для того посланному генерал-лейтенанту Д. И. Лобанову-Ростовскому.

Одновременно с ответом Беннигсену царь послал и рескрипт об его отставке с поста главнокомандующего и замене И. Н. Эссспом 1-м.

В это время Александр I еще не знал, что Эссен 1-й тяжело ранен под Фридландом и не может принять командование.

Император окончательно разуверился в Беннигсене, но заменить его теперь, после ранения Эссена 1-го, было некем, и царю, скрепя сердце, приходилось терпеть этого человека дальше, хотя, как он признавался позже, "его нисколько не уважают среди армии, все находят его вялым и лишенным энергии".

После Фридланда в штабе Беннигсена, как никогда прежде, распространились уныние и пораженческие настроения. Прусский генерал представитель Фридриха Вильгельма III в штабе Беннигсена фон Шладен докладывал премьер-министру Гарденбергу: "Офицеры за столом генерала Беннигсена свободно говорили о необходимости скорейшего заключения мира; кажется, никто из них не представлял себе, что император может думать иначе, и в общем, эти господа были уверены в том, что они сами в состоянии осуществить свой план, даже если император не будет согласен с ними".

Тот же фон Шладен сообщал Гарденбергу чуть позже, что возглавляет эту так называемую "мирную, или французскую, партию" брат императора великий князь цесаревич Константин Павлович. Среди его сторонников оказался даже любимец армии П. И. Багратион, написавший Константину письмо, свидетельствовавшее о его поддержке мирных усилий цесаревича.

Константин настаивал на личной встрече двух императоров – русского и французского – для заключения мира. Слухи о возможности предстоящей встречи все ширились, и "мирная партия", сосредоточенная в штабе Беннигсена, чувствовала себя все увереннее. Русскому же обществу было невозможно примириться с мыслью, что опаснейший враг, с которым вот уже два года идет война, может вдруг стать союзником.

Этому противоречило все – десятки тысяч погибших, прежние союзные договоры с Австрией, Англией, Швецией, только что подписанный в Бартенштайне трактат с Пруссией, наконец, логика хозяйственного развития и внешнеторговая ориентация на Великобританию и ее рынок.

Но царю противостояла реальная сила: армия в руках Беннигсена, интригана и заговорщика, находящегося к тому же в теснейшем контакте с братом царя.

В Петербурге, где Наполеона давно считали антихристом, Беннигсена воспринимали не иначе как предателем. Однако, не зная, на что решится царь, сановники и генералы выжидали и лишь немногие стояли за бескомпромиссное продолжение борьбы с Наполеоном. В числе последних были Барклай-де-Толли и раненый Остерман-Толстой.

Однако известность Барклая в армии еще не была столь громкой, а авторитет столь значительным, чтобы он мог всерьез восприниматься как соперник Беннигсена и уже том более великого князя Константина Павловича. Тем не менее о его решительно антифранцузской позиции стало известно и главнокомандующему, и цесаревичу. Случись это до визита Александра I в Мемель и до его личного визита к Барклаю, его оппозиция могла бы вызвать у брата царя лишь пренебрежительную улыбку. Совсем по-иному воспринималось это теперь, когда за Барклаем стала укрепляться опасная репутация одного из любимцев царя.

Константин Павлович воспринял позицию Барклая не просто как вызов, по увидел в этом враждебный выпад, направленный лично против него. С этого момента и до самого конца жизни Барклая между ним и великим князем Константином установились отношения стойкой взаимной неприязни. Под влиянием разных обстоятельств их взаимоотношения сглаживались, становились не столь острыми, но никогда не были уважительными.

Выбирая между сторонниками мира и теми, кто стоял за продолжение войны, Александр до последнего момента

не знал, что для пего предпочтительнее. И все же перспективы мира оказались для него более заманчивыми. Наполеон предлагал разделить мир на две империи – Восточную и Западную. Восточную он отдавал Александру, Западную оставлял за собой. Русскому императору в создавшихся обстоятельствах это казалось приемлемым, если учесть, что в случае продолжения войны Александр мог потерять трон. И тем не менее в душе царь оставался непримиримым врагом Наполеона.

Хорошо информированный барон Г. А. Розенкампф, близкий к Н. Н. Новосильцеву, одному из самых доверенных лиц Александра, вспоминал впоследствии: "Неблагоприятный исход сражения при Фридланде произвел очень сильное впечатление па государя. Так как его армия была слишком слаба, то он решился еще раз умилостивить грозу, и последовавшее затем свидание в Тильзите разом изменило всю его политику.

Достоверный свидетель рассказывал мне, что император за день перед тем, как решиться на последнюю перемену своей политики, сидел несколько часов один, запершись в комнате, то терзаемый мыслию отступить в пределы своего государства для продолжения войны, то мыслию заключить сейчас же мирные условия с Наполеоном.

Граф Толстой, обер-гофмаршал, был единственный, с которым он в это время говорил. Конечно, этот ловкий царедворец посоветовал государю то, что, по мнению его, являлось наиболее приятным Александру.

Толстой хорошо видел, что император подобно тому, как и при Аустерлице, находился под сильным впечатлением видимой опасности; великий князь Константин Павлович был также не из храбрых; Беннпгсен не Вселял к себе большого доверия... Барклай единственный не советовал заключить мира и утверждал, что возможно продолжать войну. Но этот дальновидный муж не обладал даром сильно высказывать свои мнения и доказать их; однако император не забыл некоторых высказанных им мыслей. Все это было делом нескольких часов, и государь в сильно возбужденном состоянии переходил от одного решения к другому".

Наконец Александр решился. Причины того правильно изложены Г. А. Розенкампфом. Победоносный неприятель стоял у границ империи с огромными силами, которые могли увеличиться за счет сторонников независимости Польши.

7 июля два императора встретились в плавучем павильоне, установленном на плоту посередине Немана неподалеку от Тильзита. Смысл "ритуала" встречи состоял в том, что ни один из императоров не был ни хозяином, ни гостем. Они встретились на порубежной реке, как бы между границ двух империй.

Александра I сопровождали Константин Павлович, Беннигсен, министр иностранных дел барон Будберг, князь Лобанов-Ростовский и генерал-адъютанты Ливен и Уваров. Беседы же Наполеона и Александра происходили один на один. Они обедали, катались верхом, гуляли по берегам Немана, обменивались сувенирами и клятвами во взаимном уважении и совершеннейшей искренности, а в это время их дипломаты Талсйран и Куракин готовили текст договора, существенно влиявшего на всю систему международных отношений в Европе.

7 июля мирный договор между Францией и Россией был подписан. По нему Пруссия теряла около половины территории и населения. Ее земли по левому берегу Эльбы переходили к Вестфальскому королевству, вновь созданному и отданному под протекторат Франции. Город Котбус с прилегающими к тему землями передавался Саксонии, Данциг, захваченный Пруссией в 1793 г., объявлялся вольным городом. Белосток передавался России.

Все остальные земли, оказавшиеся под скипетром прусских королей в связи с разделами Польши, образовывали Варшавское герцогство – вассальное государство в системе империи Наполеона, связанное унией с Саксонией. Александр I обязался признать изменения политической карты Европы, произведенные Наполеоном, и обещал быть посредником в мирных переговорах Франции с Англией.

Отдельные статьи касались положения, сложившегося в Средиземноморье. Александр I признавал суверенитет Франции над Ионическими островами и обещал отозвать в Россию находящийся там русский флот.

Встречные уступки Наполеона были гораздо скромнее. Он брал обязательство восстановить герцогства Саксен-Кобургское, Мекленбург-Шверинское и Ольденбургское, принадлежащие родственникам Александра I по женской линии, и выплатить денежные компенсации некоторым германским князьям.

Основной текст договора дополнялся секретными статьями, в соответствии с которыми Россия и Франция обязались совместно вести войну против любой державы. Имелась в виду прежде всего Великобритания. Оговаривалось, что в случае отказа ее правительства от принципа свободы мореплавания, посредничества Александра I в англо-французских переговорах, возвращения захваченных французских колоний Россия порвет дипломатические отношения с этой страной. Соответственно столь же категоричным было и требование новых союзников по отношению к Турции: если Турция откажется от французского посредничества в переговорах с Россией, то Франция вступает в войну с ней на стороне России.

9 июля был подписан франко-прусский мирный договор, сразу же окрещенный "карательным трактатом". Кроме территориальных изменений, уже зафиксированных во франко-русском договоре, Пруссия обязалась сократить армию до 40 тыс. человек, уплатить Наполеону контрибуцию в 100 млн. франков.

Возвратившись в Петербург, Александр обнаружил здесь оппозицию своей новой политике, значительно большую, чем он мог бы предположить, находясь в Тильзите.

В какой-то мере Александр сгладил один из острых углов, уволив в отставку Бенвигсена, но этой уступки "английской" партии было явно недостаточно. Против сближения с Францией были мать вдовствующая императрица Мария Федоровна, любима л сестра царя Екатерина Павловна. Достаточно широкой была оппозиция среди патриотически настроенного духовенства, дворянства и купечества.

Если сражение под Эйлау принесло чувство удовлетворения, если Аустерлиц и Фридланд считали скорее несчастьями, чем поражениями, то к Тильзиту отнеслись как к национальному позору и неслыханному бесчестью. В высшем обществе родилась волна ненависти ко всему французскому: французские оперы шли при почти пустом зале, послов Наполеона, сначала генерала Савари, а затем сменившего его генерала графа Коленкура, не принимали почти ни в одном аристократическом доме Петербурга. Большой успех у публики имела драма Владимира Озерова "Дмитрий Донской" за патриотические монологи и призывы к отмщению, которые с чувством произносили со сцены актеры. Война с Наполеоном прекратилась на полях сражений, но продолжалась в умах. Предчувствие смертельной схватки с Наполеоном охватило все русское общество.

Адъютант П. И. Багратиона поэт Денис Давыдов так писал об этом времени: "1812 год уже стоял среди нас, русских, как поднятый окровавленный штык".

Заключение Тильзитского мира повлекло за собой перемены в правительстве: министром иностранных дел вместо барона А. Я. Будберга стал граф Н, П. Румянцев, военным министром 13 января 1808 г. был назначен граф А.А. Аракчеев. Несколько раньше Александр I приблизил к себе М. М. Сперанского, возглавившего с 31 октября 1807 г. министерство внутренних дел.

"Благоразумный Сперанский, меняясь с обстоятельствами, потихоньку, неприметным образом, перешел из почитателей Великобритании в обожатели Наполеона, из англичанина сделался французом. Сия перемена в правилах и в образе мыслей была для него чрезвычайно полезна, ибо еще более приблизила его к царю", – утверждал потом Н. К. Шильдер.

Сближение Александра I со Сперанским произошло в поездке для инспектирования войск, переданных от Беннигсена Буксгевдену. 11 октября 1807 г. царь и Сперанский уехали в главную квартиру Букогевдена в Витебске и 22 октября возвратились обратно. Во время этой поездки Александр I и решил заменить министра внутренних дел графа В. П. Кочубея М. М. Сперанским.

Эта перемена свидетельствовала о реформаторских намерениях императора, ибо со Сперанским различные слои русского общества связывали надежду на либерализацию самодержавного режима и рассчитывали на изменения не только во внешней, но и во внутренней политике Александра.

Итак, обозревая жизнь Барклая в 1801-1807 гг., мы видим, что он стал довольно известным во всей русской армии военачальником. Он проявил свои способности в оборонительных сражениях под Пултуском и Гофом, показал себя мастером арьергардных боев, отличился под Прейсиш-Эйлау, заслужив похвалу Наполеона, проявил высокие образцы тактического мастерства и военного искусства.

Размышления Барклая о выработке стратегического плана борьбы с Наполеоном свидетельствовали о том, что он серьезно готовился к руководству широкомасштабными боевыми действиями. Тильзитский мир он воспринимал как временную меру укрощения Наполеона, необходимую в условиях обострившихся отношений с Турцией и Швецией.

Ближайшее будущее показало, что в лице Барклая русская армия получила еще одного талантливого военачальника, а страна – патриота и государственного деятеля, которому оказалось по плечу решение больших и трудных военных и политических задач.

X ВЕРНОСТЬ И ТЕРПЕНИЕ.

Исторический роман.

От автора.

Чтение романа покажет Вам, уважаемый читатель, сколь отличается художественное произведение от научной публикации, с которой Вы только что познакомились, хотя и время, в них описанное, и герои, участвующие в одних и тех же событиях, те же самые.

Книга вторая

КАНУН

Глава первая

МЕЖ ВОЙНОЙ И МИРОМ

Изгоняя из армии и государственных учреждений тысячи неугодных офицеров и чиновников, Павел одновременно осыпал милостями и возвышал близких и преданных ему людей. Особенно быстро пошли вверх друзья Павла из его гатчинского окружения – Аракчеев, Ростопчин, Кутайсов, братья Куракины.

На первом месте у императора была армия, и особенно гвардия, и главнейшей заботой Павла было укрепление ее самого верхнего эшелона.

Только за первый год своего царствования Павел вручил фельдмаршальские жезлы восьми генералам. Это были двоюродные братья Салтыковы – Иван Петрович и Николай Иванович, Чернышев, Эльмпт, Мусин-Пушкин, Каменский, де Броиль и Николай Васильевич Репнин– генерал-губернатор в Литве и одновременно командующий Литовской дивизией, в которую входил и полк Барклая.

Суворов, последний фельдмаршал Екатерины, только ахал, всплескивая руками и отпуская сардонические сентенции, когда слышал имена Эльмпта или де Бройля. Да и как было реагировать иначе, если за треть века своего правления Екатерина Великая пожаловала в фельдмаршалы всего семь человек! И среди них Румянцев, Потемкин и Суворов – вечная слава России, солдатские идолы и демиурги Победы.

Вскоре после того, как Барклай получил патент на генеральство, в Поланген приехал Репнин.

По двум прежним инспекциям он знал, что 4-й егерский – хорош, но между первым и вторым приездами в полк произошла с егерями Барклая существенная метаморфоза: два года назад это был один из лучших полков его дивизии, год назад – безусловно лучший.

Столь опытному генералу, как Репнин, было ясно, что в первый раз он видит полк, такой же как и многие другие, в котором все виды обучения и деятельности солдат и унтер-офицеров доведены до совершенства, но не более. Во второй раз Репнин увидел перед собой людей, которые понимали, что они делают, как нужно это делать и зачем все это совершается.

Фельдмаршал знал, что за тем, как обустроен полк, как живут солдаты и офицеры и особенно за их обучением, командир полка не только постоянно следит, но и почитает приобщение подчиненных к солдатской науке своим важнейшим делом.

Если в других полках все начиналось с обучения рекрутов – неграмотных деревенских парней, чаще всего против воли оказавшихся на службе и потому воспринимающих военную службу как барщину, а то и как двадцатипятилетнюю каторгу,– то Барклай начинал с того, что сам уезжал на рекрутские пункты и там отбирал своих будущих подопечных.

А когда рекруты приходили в полк, то занятия с ними проводились под его наблюдением. Барклай не уставал повторять, что искусный начальник ласковым обращением легко может возбудить в рекрутах бодрость духа и охоту к службе.

Он запрещал долго держать рекрутов на ученье, велел давать им частый отдых и разъяснять, что и как надлежит делать, проявляя терпение и кротость.

Всяческие оскорбления, а тем более наказания рекрутов за неуспехи в учении были в 4-м егерском категорически запрещены.

Если в других полках рекрутов учили азам военного дела полгода, то в полку у Барклая срок этот был продлен до девяти месяцев.

Барклай помнил, какими нелегкими были даже для него, крепкого, сильного, грамотного юноши, к тому же пришедшего в армию не только по желанию, но и по страсти, первые месяцы службы. Чего же можно было требовать от рекрутов, попавших в полк подневольно, как куры в ощип?

И начиналось обучение с Богом проклятой экзерциции, которая, опять же Ему и благодарение, занимала в 4-м егерском не более половины учебного времени, тогда как у других – почти весь день, от "повестки" и до "зори вечерней".

И то, занимаясь экзерцицией, больше обучали егерей движениям, применяемым в походных и боевых построениях, и потому учили маршировать вперед, вбок, накось и назад, тихо, посредственно, скоро и весьма скоро.

Они должны были уметь "без замешкания и проворно заполнить во фронте места упалые и все действа с оружием, какие надлежит во время сражения скоро и безо всякого замешательства".

Рекрута должно было приучить к житью в солдатской артели, где на практике они постигали, что слова "артель" и "рота" оказывались столь близкими. Они и были однокоренными, происходящими от древнего – "ротитися", означающего "товарищество за круговою порукой, братство по присяге и клятве, где все за одного и один за всех", и назывались еще и дружиной, и согласом, и общиной, и товариществом, и братчиной.

В роте было общее хозяйство, общий котел, общая казна, а в беде круговая порука и один ответ. И потому И семью, садившуюся за один стол, на Руси называли артелью и жили в уверенности, что артелями живут муравьи и пчелы и что артелью города берут. Да и само слово "рота" в древней Руси означало "клятва, присяга", а отсюда и воинский отряд, связанный ею.

В роте, как и в большой крестьянской семье, младшие беспрекословно подчинялись старшим – ветераны были и отцами, и дядьками, и старшими братьями вчерашних рекрутов, а господа офицеры имели спрос с артельного старосты, как барин спрашивал с приказчика. И потому были роты подобны разным семьям: одни изобильны и счастливы, другие – просто упорядочены, иные же' – скудны и бесталанны. Однако не было ни в одной из них тиранства и самовластия, ибо артель являлась общиной, то есть тем же крестьянским миром, где высшим мерилом и высшей христианской и крестьянской добродетелью почиталась справедливость.

А так как Барклай, христианин-пуританин, с самого детства почитал справедливость вершиной нравственности и сам был образцом соблюдения того, что в полно м объеме называется моральным кодексом, то и полк его был большой дружной артелью, и это-то и определяло успехи 4-го егерского в службе.

Князь Репнин, не только старый генерал, но и потомственный русский помещик, прекрасно понимал, что такое сельская крестьянская община – артель и что такое армейская крестьянская община – рота.

Однако же, проведя третью инспекцию 4-го егерского, он остался не просто доволен тем, что увидел в полку,– он был восхищен. Репнин был опытным военным и хорошо отличал бездушную муштру от искусной выучки и мертвый автоматизм – от живой лихости и веселого молодечества, когда каждый солдат более всего желает, чтоб он сам, и его товарищи, и их унтер-офицер выглядели бы лучше всех, а унтер-офицеры хотят того же для всей своей роты и из кожи вон лезут, чтобы никак не подвести своего ротного, тот же, в свою очередь, душою болеет и за подчиненных, и за своего батальонного.

И когда во всех батальонах дело обстоит так – а так именно дело и обстояло,– то и стрельбы, и учебный бой, и даже вахт-парад превращались в захватывающее, радостное зрелище, настолько увлекательное и красивое, что Репнину, повидавшему за полвека военной службы сотни боев, маневров и парадов, искренне казалось, что он ничего подобного на своем веку не видал.

Окончив инспекцию и распрощавшись с Барклаем, Репнин сказал своему адъютанту:

– Меня уже не будет на свете, но пусть вспомнят мои слова: этот генерал много обещает и далеко пойдет.

Репнин уехал в свой мир большой политики, больших страстей и больших интриг, а Барклай, делая свое дело, ограниченное рамками полка, мог только наблюдать за всем происходящим за этими рамками.

Барклай неотрывно следил за тем, как Суворов идет по Италии.

4 апреля фельдмаршал прибыл к армии и, приняв командование в Валеджо, через десять дней занял две крепости. Еще через два дня разбил на реке Адда корпус молодого талантливого генерала Жана-Виктора Моро, а еще через два дня занял Милан.

Эти победы и темпы были ничуть не хуже тех, что показал здесь ровно три года назад Бонапарт. Взяв затем еще пять крепостей, в начале июня Суворов разбил на реке Треббия тридцатишеститысячную армию генерала Жака Макдональда. Так впервые услышал Барклай имя этого шотландца – волонтера Республики, с которым потом предстояло ему скрестить оружие.

Много лет спустя русский посол в Париже генерал Петр Андреевич Толстой рассказал Барклаю об одном разговоре, который произошел между ним и маршалом Макдональдом во время приема в Тюильри: "Хоть император Наполеон не дозволяет себе порицать кампанию Суворова в Италии, но он не любит говорить о ней. Я был очень молод во время сражения при Треббии. Эта неудача могла бы иметь пагубное влияние на мою карьеру,– меня спасло лишь то, что победителем моим был Суворов.

И, указав на толпу придворных, Макдональд прибавил: – Не видать бы этой челяди Тюильрийского дворца, если бы у вас нашелся другой Суворов".

Впрочем, и многие иные имена французских военачальников, как и Моро, разбитого Суворовым накануне, тоже стали известны в России именно летом 1799 года.

Моро вновь появился в хронике итальянской кампании, когда пришло известие об еще одной победе – при Нови. Сражение, длившееся пятнадцать часов, было необычайно упорным. В самом его начале погиб французский командующий генерал Жубер, тогда-то и сменил его Моро, дравшийся до конца, но все же вынужденный отступить к Генуе.