Текст книги "Русско-прусские хроники"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

– А почему?– спросил я.

– Да потому, что Илия сильно им верил. Особенно после того, как однажды заговорщики из Ордена Меченосцев чуть было не захватили Ватикан, а швейцарцы Илию выручили.

Джованни снова задумался, о чем-то вспоминая, а потом сказал:– Ну да об этом я тебе расскажу в свое время. А теперь о первой с ним встрече. Я тогда в Рим пришел из своей обители – а надо сказать, что я еще отроком был отдан в монастырь нищенствующего Ордена Кармелитов и тогда был только послушником. Так вот, не успел я свой мешок под кровать положить, смотрю, а на пороге стоит маленький кудрявый монах лет двадцати пяти. Глаза у него черные, сверкающие, так во все стороны и бегают, и вдруг на мне остановились, и я почувствовал, будто два буравчика вонзились мне в зрачки.

"Здравствуйте",– проговорил он трубным голосом, какой можно было ждать от великана, и без лишних слов тут же прошел к койке № 20, мгновенно сообразив, где она стоит. Я же свою 19-ю, сознаюсь тебе, Томас, долго искал, пока нашел.

Я еще сидел на моей кровати, и он тут же понял, что мы – соседи, и, окинув меня еще раз взглядом, который был у него какой-то особенный, с прищуром, будто он целился в тебя перед выстрелом из тяжелого арбалета, снова проговорил, на сей раз смиряя свой могучий голосище:

– Откуда будете, сын мой?– И я, понимаешь ли, ответил точно, как твой алебардщик, хотя понимал, что мы с ним почти ровня – он простой монах, скорее всего, недавно принявший постриг, я – послушник из маленького монастыря братства Кармелитов72, но почему-то я сразу почувствовал, что мы друг другу совсем не ровня и передо мной – будущий епископ.

И вежливо спросил его:

– А Вы из каких краев?

– Я из Пьемонта73,– ответил он неопределенно и, засунув свой мешок под свою кровать, сказал только:– Ну, мне недосуг,– и быстрыми мелкими шажками пошел к двери.

Я почему-то оробел и почувствовал, что очень хочу познакомиться с ним поближе, даже если для этого мне придется прислуживать ему.

– Возьмите меня с собой,– жалобно пролепетал я.– Я сегодня в Риме первый день и ничего здесь не знаю.– К тому же я был лет на десять младше его, и мое послушничество обязывало меня к сугубой почтительности к старшим.

Он приостановился и, не поворачивая в мою сторону головы, пробурчал, впрочем, довольно ласково:

– Хорошо, идем. Я, правда, сегодня здесь тоже впервые, но знаю город, как будто я в нем родился.

Я сначала подумал, что он хвастает, но, когда мы вышли из "Благочестивого пилигрима", я понял, что мой новый знакомец не соврал. Он точно вышел на площадь Святого Петра, и хотя путь был не ближний, он все же, кажется, прошел самым коротким путем.

По дороге мы познакомились. Я сказал ему, как меня зовут и откуда и для чего пришел в Рим.

Он вынужден был ответить мне тем же. Сказал, что его зовут Илия, что идет он из Пьемонта, что родители его – миряне, что семья большая, а жить не на что, да еще, к несчастью, один из братьев попытался убить герцога Падуанского, но еще и ничего не успел сделать, как его схватили герцогские сыщики и повесили. Я, желая отвлечь моего собеседника от грустных воспоминаний, спросил:

– Ну, а много у вас в Пьемонте католиков? Он метнул в меня быстрым взглядом, в котором ясно было видно: "Понял-де, почему спрашиваешь", и в ответ только безнадежно махнул рукой и вдруг неожиданно грубо отрубил:

– Не считая Турина, нашего главного города, мало, очень мало. Да и не только в этом беда. Главная беда, что и католики-то они ненастоящие, а, по-народному говоря, говно собачье.

Гибнет католичество, надо энергично спасать его,– добавил он, и голос его вновь наполнился медью боевой трубы.– Для этого я и пришел сюда.– И крепко, по-дружески, взяв меня под руку, сказал:– Может быть, ты помнишь, сын мой, знаменитую фразу из "Нового Символа Кафолической веры"?– И не дожидаясь ответа, процитировал вдохновенно, будто стихи читал:– "Кафолики считают презренным делом скрывать свои убеждения"74.– И не дожидаясь моего ответа, да мне показалось, что мой ответ ему и не нужен, Илия продолжил:– Я исповедую это и потому с самого начала не только не скрываю своих убеждений, но и серьезно намерен проповедовать их и нести по всему свету."Обыкновенный миссионер и, кажется, фанатичный",– подумал я, но промолчал, а Илия, будто угадав, о чем я подумал, продолжал:– Однако я не стану уподобляться жалким идеологическим кастратам – миссионерам, тонкими голосами проповедующими заповеди Христа – не убий, не укради, возлюби ближнего своего и прочие, пригодные в наше время не больше, чем глиняный горшок в сабельной кавалерийской рубке.

Я с удивлением взглянул на него, и он, заметив мой взгляд, взревел пуще прежнего.

– Вы думаете, а что же еще делать католику, тем более клирику, как не проповедовать слово Божие? А я отвечу Вам, добренький и сладенький сыночек мой, пора напомнить католикам слова Христа: "Не мир я принес вам, но меч!" Я пришел в Рим для того, чтобы получить благословение на создание нового общества, в котором объединились бы лучшие черты двух орденов – Меченосцев и Иезуитов, ибо я не хотел бы называть новое общество орденом, так как многие ордена сильно скомпрометировали себя мягкотелостью, безволием, беспринципностью, попытками завоевать у прихожан дешевый авторитет не менее дешевой благотворительностью и показным милосердием.

Однако я не стану молить Святого отца благословить меня на создание организации, которую я бы назвал "Всеитальянская Конфедерация Паладинов", в которую принимались бы лучшие из лучших, решившие посвятить всю свою жизнь до конца одной лишь великой цели – освободить весь мир от инакомыслящих, будь то мухаммедане, протестанты, иудеи и какие угодно другие язычники.

– Я что-то не пойму Вас,– спросил я почтительно, но с немалым недоумением моего нового знакомца.– А кого же Вы будете просить, если не Святого отца?

– Церковь сгнила во главе и членах, сын мой, и не у пастыря, подобного слепому поводырю, я должен испрашивать совета и благословения, но отыскать в Риме мужа светлого ума и яростного сердца – богослова и провозвестника Ангела Барменского, чтобы с ним обсудить великую проблему возрождения церкви и возвращения ее к истокам евангельских времен.

– А как Вы это сделаете?– спросил я его, удивляясь его бесстрашной откровенностью передо мной – незнакомым человеком.

– А я ведь уже сказал: "Всеитальянская Конфедерация Паладинов". Ведь "Паладин" – это крестоносец, это – ландскнехт идеи, это – сознательный ассасин, только осененный благодатью Церкви воинствующей. '

"Почему "Всеитальянская Конфедерация"?– спросите вы у меня. И будете тысячу раз правы. Ведь Италия разобщена. У Папской области свои интересы, у Ломбардии – свои, у Венеции – тоже свои, а уж какое дело, например, Сардинии до Пьемонта или Сицилии до Савойи? Никакого. А вместе с тем интерес обязан быть, ибо и в Ломбардии, и в Папской области, и на Корсике живут католики. И это их объединяет. Должно объединять. Всенепременно.

"Зачем это объединение?" – спросите Вы у меня, и снова будете тысячу раз правы. А вот зачем, отвечу я Вам:

объединив все силы католиков воедино, затем ударить по ненавистным и богомерзким канальям – язычникам. Ведь сейчас мы – пальцы одной руки, растопыренные, как у пряхи, которая мотает шерсть со своим муженьком, сидящим у нее под боком. А нам нужен кулак, как у хорошего кулачного бойца на состязании в цирковом балагане во время большой осенней ярмарки. Вот этим-то кулаком – Всеитальянским кулаком – и станет ВКП, ибо ни Романье, ни Лигурии, ни любой другой области в одиночку с этим не справиться.

"Почему же именно Италия?" – спросите Вы, и снова окажетесь правы. Да потому, что это самая католическая страна в мире. Правда, есть еще и Испания, не менее католическая страна, но в Италии находится Рим, а в Риме – Ватикан, и потому именно здесь возникнет новое движение, которое затем охватит весь католический мир и приведет к созданию Национальных Конфедераций Паладинов в каждой стране, а они в конце концов объединятся во Всемирную Кафолическую Лигу – в аббревиатуре ВКЛ.

– Но ведь уже была первая ВКЛ и сейчас существует вторая ВКЛ,возразил я Илие.

– Я сказал: "Кафолическая", а те две – католические,– поправил меня он.

Я понял. Да и какой грамотный христианин не уловил бы существенной разницы меж тем и другим названием.

– Только тогда, когда мы поднимем на борьбу всех католиков всего мира, мы сумеем добиться победы. А для этого нам нужны три вещи: во-первых, организация, во-вторых, дисциплина – "железная дисциплина",– сказал Илия,и в-третьих – ортодоксальная верность католицизму. Хотя,– добавил он,учение для меня, например, не мертвая догма, а руководство к действию.

И если мы построим нашу Конфедерацию на этих основах и принципах, мы непременно победим.

Я заметил, что он говорил все это так, будто не я, единственный, шел рядом с ним, а словно он, Илия, стоял на кафедре собора Святого Петра и проповедовал это тысячам паломников.

– А кого из католиков станете вы принимать в Конфедерацию?– спросил я. Он быстро стрельнул в меня своим хитрым, маслянистым глазом.– Лучших из лучших – стойких, храбрых, исполнительных, послушных воле старших братьев, для которых Конфедерация и ее интересы будут превыше всего. '

– Значит, первыми войдут туда Меченосцы?75 – спросил я.

– Глупости,– отрубил Илия.– Меченосцы не обладают главным – они индивидуалисты. Им не откажешь в храбрости, но они считают главным средством индивидуальный террор – убийства мечом из-за угла или даже публично, на людях. Слов нет, это красиво, эффектно, но напоминает Комедию дель Арте. А потом их вешают, а они на эшафоте перед смертью громко проклинают тиранов и это красиво и эффектно и тоже напоминает Комедию дель Арте. Но скажите мне, друг мой, Джованни,– тут Илия по-братски обнял меня за плечо,– разве можно такими способами добиться победы?

Убьет какой-нибудь отчаянный Меченосец – а кстати, и мой несчастный брат состоял в этом тайном Ордене – какого-нибудь тирана, а тут же на смену ему придет другой. Да, вот возьмем хотя бы историю древнего дохристианского Рима. Ну, убили заговорщики – исторические предшественники наших итальянских отечественных Меченосцев – самого Кая Юлия Цезаря. А что толку? Тут же на смену ему пришли сначала его убийцы – Брут и Кассий, а потом, не прошло и пятнадцати лет, на троне Рима появились такие чудовища, что Цезарь, которого его убийцы называли тираном, оказался агнцом по сравнению со львами рыкающими. Чего стоили, например, Тиберий или Калигула,– я уже не говорю о проклятом богом палаче и сумасшедшем Нероне.

Вот вам, братец мой, и результаты индивидуального террора. Но кто чего-либо не хочет, тот того и не видит и не слышит. А слепоглухонемых история карает, и не было еще в истории слепоглухонемых пророков и провидцев. И потому я решительно отвергаю методы действий Меченосцев и практику – бесплодную практику,– подчеркнул Илия,– их индивидуального террора, а верю лишь в организованные массы. И надо вам сказать, что я, как и многие другие, верю в тайный смысл имени, данного человеку, ибо в каждом имени скрыт некий провиденционалистский смысл. И имя человека в значительной мере предопределяет его судьбу76.– И услышав слова Илии, я подумал: "Э, брат, да ты, видать, и впрямь считаешь себя новым пророком Илией"77.

А он, будто угадав о чем я подумал, произнес тихо, но с непреклонной убежденностью:

– Я верю в свое божественное, провиденциалистское предназначение. И верю, что меня недаром назвали Илией, ибо я явился миру, чтобы метать громы и молнии, побивая неверных и поднимая на бой соединенные, сплоченные в железные когорты силы кафоликов.

"Сумасшедший",– мелькнуло у меня в голове, но я снова промолчал, а он снова будто прочитал мои мысли и сказал:

– Подлинно великая идея всегда, особенно в начале, кажется многим, прежде всего бездуховным филистерам78, безумной. Но уверяю Вас, Джованни,тут он впервые назвал меня по имени,– я все хорошо продумал до того, как пойти сюда, да и по дороге было время множество раз возвращаться к моей идее. И я уверен, что сегодня нет идеи значительней и прекрасней. Это все архиважно, Джованни, поверьте мне, пожалуйста. А я, ей-Богу, знаю, что говорю.

– Нет, пожалуй, и трудней,– сказал я.

– Настоящий слуга Господа не должен бояться ничего.

Недаром среди семи смертных грехов страх стоит на первом месте.

И в это время мы вышли к площади Святого Петра, уже заполненной паломниками, и впервые увидели знаменитый собор его же имени, где вскоре и должен был начать службу сам римский первосвященник.

Мы пробились ко входу, и здесь вдруг Илия посмотрел мне прямо в глаза.

– Одним из правил Всеитальянской Конфедерации Паладинов – я решил для удобства сокращенно называть ее по первым буквам ВКП – станет принцип беспрекословного подчинения младших старшим. И вот если ты настоящий сын церкви, то обязательно станешь членом ВКП и будешь следовать всем правилам .ее устава. И потому я прошу тебя, сын мой, когда войдешь в собор, не следи за мной, не отыскивай в толпе молящихся и, как только месса закончится, не дожидаясь меня, иди в гостиницу.– Я несколько удивился, но тут же подумал: "А что здесь особенного? Значит, так ему удобнее, а обратную дорогу я найду и без него". И тут же согласился.

– Вот и прекрасно!– воскликнул он,– Вот и прекрасно! Я думаю, ты вскоре станешь членом ВКП, и тогда я стану называть тебя не "сын мой", а "брат мой", ибо все мы будем равными друг другу и не будет среди нас ни "господ", ни "святых отцов", "преосвященств", ни "высокопреосвященств", а только "братья".

Я все сделал, как обещал, и по окончании мессы одиноко побрел в гостиницу.

А Илия вернулся к полуночи и, не заходя в трапезную, молча лег спать. А утром ни слова не сказал мне, отчего я понял, что папа не допустил его к себе, или же, допустив, выслушал, но не согласился с тем, что сказал ему Илия.

Однако, как признался мне сам на следующее утро Илия, он и не собирался просить папу об аудиенции, ибо, как сказал он, "слишком презирал его, чтобы удостоить своим вниманием".

– Зачем же Вы ходили в Собор?– спросил я.

– Там назначил мне встречу один человек,– ответил мне Илия.– И мы потолковали с ним шепотом во время мессы, а потом он пригласил меня к себе домой, хотя и не очень хорошо себя чувствовал.

Судя по тону, каким все это было сказано, домашняя дискуссия не понравилась Илие – во всяком случае, мне так показалось.

Как бы то ни было, но в гостиницу Илия пришел печальным, даже обиженным или оскорбленным и потом долго ходил понурый, словно в воду опущенный.

Однажды я вернулся в гостиницу и увидел, что на его койке лежит какой-то другой, незнакомый мне человек. Я понял, что Илия ушел не попрощавшись, и оправдал его тем, что был он необыкновенно горд и самолюбив и признаваться в неудаче или поражении хоть одному человеку было для него не по силам. И потому он ушел не попрощавшись.

Таков был первый рассказ Джованни Сперотто, услышанный мною и Иоганном.

Читатель, наверное, заметил, что во время этого рассказа только я перебивал учителя и задавал ему вопросы. Иоганн же слушал Джованни очень внимательно, но не проронил при этом ни слова. Когда же Сперотто окончил свой рассказ, Иоганн, как я уже говорил ранее, большой любитель чтения недаром его отец работал в типографии,– сильно покраснел и робко проговорил:

– Могу я спросить вас, уважаемый учитель?

– Конечно,– ответил Сперотто.

– Я не хочу вас обидеть недоверием, но я читал "Житие Святого Равноапостольного Илии" и там ни слова не сказано об его пребывании в Риме до октябрьских ид.

– Ох, молодо-зелено!– засмеялся Сперотто.– Да ни в одном "Житии Илии" об этом и не напишут. Ведь дело-то в том, что его собеседником, как потом я узнал, был великий богослов Ангел Барменский. И он, выслушав Илию, велел больше не приходить ему к себе и не докучать праздной ерундой, которая, как сказал Ангел, наитипичнейшая азиатская ересь, ничего общего не имеющая с подлинным католицизмом.

Но вообще-то ты молодец, Иоганн,– добавил Сперотто.– Внимательно читая разные "Жития", можно отыскать в них множество любопытнейших противоречий и разночтений.

И уже, обращаясь и ко мне и к Иоганну, сказал:

– Или задумайтесь вот еще над чем: в первых списках "Жития" у Илии были одни ученики, а потом состав их все менялся и менялся, потому что Василиск то одного из них,' то другого обвинял в ереси и сжигал. Пока, наконец, ни остались возле Илии в роли учеников сам Василиск да полдюжины его клевретов, все те же – Климент Победоносец, Лазарь Угодник, Анастазио Мытарь да еще три-четыре маленьких угодника. Вот станете учиться в семинарии – многое поймете.

А потом он целый год рассказывал нам о своей жизни, но я не стану писать здесь об этом, ибо впереди читателя ждет удивительное повествование о полной приключений жизни Сперотто, рассказанное им самим.

***

Но вернемся к моей скромной персоне. Прошел год, и Джованни сказал мне, что я, пожалуй, могу ехать в Рим. И при этом добавил:

– Хорошо, что у тебя и мать, и даже бабушка – из Италии, и даже более того – из Папской области.

– А что в том особенно хорошего?– спросил я.

– Отвечу тебе словами римского баснописца Федра:

"Ум выше храбрости". А я в тебе и храбрости не наблюдал, и, судя по твоему вопросу, и ума у тебя еще не очень много. Ты ведь едешь в Италию, а там к людям иной веры и к иноземцам относятся очень подозрительно. Тем более что ты приедешь из протестантской страны. И любой инквизитор, а ты должен знать, что Римская инквизиция будет следить за каждым твоим шагом, как только ты приедешь в город, с самого начала усомнится в тебе.

– Почему?– робко спросил я, не желая еще раз показаться дураком в глазах Джованни.

– Потому, что фамилия у тебя французская, приехал ты из немецкой страны Пруссии, к тому же страны протестантской, вот и пойми попробуй, чего от тебя ждать?

– Но я же католик!– в горестном недоумении воскликнул я.

– Разные бывают католики,– вздохнув произнес Сперотто, и я понял, что некто глубоко скрытый и мне совсем недоступный засел в его существе до самой смерти. А он, видимо, желая приободрить и успокоить меня, сказал:

– А вот то, что и мать у тебя, и бабушка – природные итальянки, это хорошо.

– Бабушка Анна,– сказал я с гордостью,– даже жила в одной усадьбе с Илией Святым,– забыв запрет родителей говорить об этом хоть кому-нибудь, признался я учителю.

И вдруг впервые за все время я заметил, что Сперотто испугался.

– Когда это было?– спросил он хриплым шепотом. И, еще тише добавил:– И что она там делала?

– Она жила на вилле "Монте-Сперанца", когда Илия был совсем стар и болен. Бабушка служила у него прачкой.

– Она была членом ВКП(б)?– почему-то задал еще один вопрос Сперотто.

– Нет, кажется, нет,– пробормотал я.– Моя бабушка, конечно, "Люхря" она до сих пор плачет, когда вспоминает доброго Илию Святого,– но она не умеет ни читать, ни писать.

– Тогда это еще могло быть,– успокаиваясь, пробормотал Джованни.Тогда еще возле папы мог оказаться и "Люхря". Да нет, прачка, это – ничего. Это может обойтись и без последствий. Я точно знаю, что до сих пор живы художники и ваятели, изображавшие Илию, жив и его возничий, и даже некоторые охранники. Правда, с последними хуже, их осталось совсем мало, почти всех либо отправили в Парагвай, либо повесили, либо сожгли, обвинив в государственной измене.

Я молчал, пораженный.

– Но бабушка до сих пор так любит Илию!– воскликнул я.

– Дурачок,– необычным для него ласковым тоном проговорил Сперотто и, вздохнув, добавил:– Приедешь в Рим, поживешь там немного, пооботрешься, и сам все поймешь. А про то, что бабка твоя жила на вилле "Монте-Сперанца", на всякий случай, не говори никому.

И я удивился, что и его совет и совет родителей – молчать о бабушке, совпали точка в точку.

И когда я уже пошел было к двери, Сперотто вдруг остановил меня.

– Послушай-ка, Томмазо, а ты знаешь, это может и помочь тебе в жизни. Сейчас уже, похоже, не то время. Незадолго перед Второй Религиозной висеть бы твоей бабке Анне на виселице или, в лучшем случае, гнить в Парагвае в серебряных рудниках вместе с индейцами. Но сейчас времена вроде меняются, про старых врагов вроде забыли, хотя Василиск никогда не забывает ни о ком и ни о чем. Просто у него сейчас появились новые заботы с новыми врагами теми, кто помогал Бесноватому на временно оккупированной территории или был у "Черных ландскнехтов" в плену.

А кроме того, в освобожденных от войск Бесноватого странах Инквизиция тоже вылавливает тысячи Коллаборационистов79. И потому сейчас в Парагвай идут целые караваны галер, на которых каторжники под охраной солдат из Народных Конвойных Войск Дозора сами себя везут в болота, леса и рудники этой богом проклятой страны.

Услышав последнюю фразу, я изумился: Сперотто раньше всегда хвалил Парагвай и частенько, особенно если был под хмельком, говаривал: "Да, славно мы пожили в Парагвае. Веселенькое да и безбедное было время.– И добавлял непременно:– Молодо-зелено – плоть тешили, а о душе не думали".

И вдруг, совершенно неожиданно и вроде бы без всякой связи с предыдущим, добавил:

– А знаешь, парень, для римского Ордена ГПУ ты можешь оказаться нужным и полезным человеком – если они убедятся, что ты не заслан в Рим их врагами, то могут даже попытаться использовать тебя в своих интересах и тогда уже отправить своим соглядатаем куда-нибудь в другую страну, ну хотя бы и в ту же Пруссию, а то и еще куда-либо.

"Что за ерунду порет одноглазый дурень",– подумал я, но жизнь показала потом, что он оказался прав, а ума у меня и на сей раз оказалось ни Бог весть сколько много.

***

А между тем пришла, наконец, долгожданная весна победы. Народы всех стран, покоренных Бесноватым, восстали против него и своих собственных предателей, пошедших к нему в услужение. Отряды горожан и мужиков уходили в леса, нападали на "Черных ландскнехтов" на дорогах, поджигали дома, где они оказывались на постое.

С запада – на Эльзас и Вестфалию – шли шотландские лучники, английские арбалетчики, конные гасконцы, драбанты Фландрии, а тяжеловозы из Булони, Першерона, Бретони и Брабансона везли осадные мортиры, тяжелые гаубицы и сотни артиллерийских парков, понтонов и осадных машин для того, чтобы сокрушить крепости, в которых еще сидели гарнизоны Бесноватого.

А навстречу им с юга шла не менее грозная пехота и конница папы Василиска. Сделав крутой и неожиданный бросок с юга на восток, войска папы очистили от бандитов Зигфрида Берксерьера Венгрию, Валахию, Болгарию, Польшу, Богемию, Моравию, Сербию и ворвались в Саксонию. А затем талантливые и храбрые папские коннетабли разделили свои легионы на два потока и самый большой и мощный, которым командовал Георгий, прозванный в народе "Победоносцом", повернул на запад – к Саксонии и Бранденбургу, нацеливаясь на Берлин, а второй поток пошел на север – к побережью Балтики и Кенигсбергу. Этим потоком командовали коннетабли Константин и Александр. Легионы коннетабля Константина осадили Данциг и Кобленц, а гвардейцы Александра – а у него под началом были почти одни гвардейские когорты и легионы – внезапно оказались у стен Кенигсберга.

9 апреля коннетабль Александр прислал в город своих парламентеров, и наш трусливый монарх попробовал было робко возмущаться нарушением нейтралитета, но и парламентеры Александра, и сам король хорошо знали, насколько непорочным и девственно чистым был этот так называемый "нейтралитет" и, поломавшись полдня, подписал акт о признании Кенигсберга и третьей части Пруссии папской провинцией. Короля отпустили с миром, к каким-то его родственникам не то в Голштинию, не то в Ангальт, в общем, куда-то в Шлезвиг или даже Данию, но я потому пишу об этом столь неопределенно, что наш так обожаемый монарх был настолько безлик и непопулярен, что судьбой его не поинтересовался почти никто, кроме самых близких к нему придворных, да, может быть, двух-трех камердинеров и лейб-лакеев.

Папа Василиск оказался ненамного лучше татарина Тенгиз-Булата. За считанные недели он выслал из Кенигсберга всех протестантов и, даже не организовав "референдума", а просто объявив о введении своего собственного управления, прислал в Кенигсберг своим Прокуратором крещеного язычника Николая, бывшего деревенского коновала, человека дикого, неотесанного, спесивого, но чрезвычайно хитрого и пронырливого. Никто толком не знал, откуда он родом, но поговаривали, что Прокуратор родился где-то в Золотой Орде, на реке Итиль, и с купеческим караваном совсем молодым человеком пришел в Рим. Там он влюбился в какую-то плебейку из Греции по имени Глафира и взял ее имя в качестве собственной фамилии, став Николаем Глафиросом и выдавая себя за незаконного сына важного византийского патриция, родственника последнего Трапезунтского императора Давида Комнина. Как бы там ни было, но в Риме его знали, и он, пользуясь поддержкой кого-то из кардиналов, чье имя он тщательно скрывал даже от своих клевретов, стал править как восточный деспот, запретив не только богатым бюргерам, но и знатным господам ездить в экипажах, запряженных более чем парой коней, с гайдуками верхом и форейторами на запятках, чтобы любой обыватель мог отличить его черную карету, запряженную шестеркой вороных жеребцов, с тремя гайдуками в седлах и лакеями на подножках.

На место изгнанных трудолюбивых протестантов Глафирос понавез итальянцев с Сицилии, с Корсики, из Сардинии, не очень-то трудолюбивых хлеборобов, но зато опытных моряков, которые за несколько лет запустили тучные нивы Пруссии, выходя на лов сельди и трески и собирая на берегу кусочки знаменитого янтаря – кусочки окаменевшей смолы древних деревьев, залитых морем во время Ветхозаветного потопа.

Прокуратор Николай Глафирос, как и многие неофиты-католики, люто ненавидел протестантов, и однажды ночью его люди – так, по крайней мере, утверждали в городе,– одновременно подожгли королевский замок и Кенигсбергский Кафедральный собор.

Во время этого пожара, как на беду, поднялся сильный ветер, и выгорело едва ли ни полгорода.

В Замке же, сгоревшем до тла, погибли знаменитый на весь мир Янтарный кабинет, а в соборе – Серебряная библиотека Великого Магистра Тевтонского ордена Конрада фон Валленрода.

Восстанавливать Собор Прокуратор запретил – Собор ведь был протестантским, а Замок велел разрушить до основания, а на его месте соорудить восемнадцатиэтажный халдейский Зиккурат, черный и страшный, видимый на расстоянии семи лье с любой стороны света, из-за чего дал повод говорить о себе, что он вовсе не византиец и даже не татарин, а чудом уцелевший халдей, наследник язычников – ассирийцев, кровь которых еще в третьем Адамовом колене перемешалась с кровью иудеев и египтян.

Но я ушел немного вперед – все это случилось в Кенигсберге после конца Второй Великой Религиозной войны, когда повелением папы Василиска Великого и имени нашего города не осталось на картах, а появилось новое итальянское – Вибурнум.

Название это произошло от латинского слова "Вибурнум", означающее "Калина". Многие утверждали, что папа Варилиск приказал назвать Кенигсберг Вибурном потому, что кроме знаменитых корсиканских вин "Твиши", "Хинцмареули" и "Хванчкара" любил и корсиканскую же деревенскую настойку, приготовленную из гроздьев калины – и Красной и Черной.

Однако это не совсем так. Калина здесь упоминается не напрасно, только из-за того, что через два года после присоединения Кенигсберга к Италии на очередном пиру у Василиска прямо за праздничным столом умер, опившись калиновой настойки, один из его друзей, Старый Борец, кардинал Михаил, ученик Илии Святого, возглавлявший в Римской Курии Центральную Исполнительную Коллегию по контролю над Светской властью.

Кардинал был стар, женолюбив, любил и застолья и, не рассчитав своих слабых сил, опорожнил в свой последний присест бадью80 крепкой калиновой настойки.

Папа Василиск сильно горевал, утратив старого друга. Но Василиска Великого даже в самые трудные минуты ни на миг не покидало чувство юмора, и он своим архипастырским бреве повелел переименовать Кенигсберг в Вибурнум, чтобы всегда помнить об усопшем кардинале Михаиле.

Несмотря на не совсем праведную кончину, старого бабника и пьяницу похоронили по высшему разряду рядом с Великим Пантеоном Илии Святого и произвели траурный салют в 13 артиллерийских залпов.

Однако же пора остановиться. Я сильно заболтался и убежал вперед. Пора вернуться от траурных залпов к залпам победным.

Вскоре после того как папский коннетабль Александр въехал через Бранденбургские ворота в Кенигсберг, Вторая Мировая Религиозная война подошла к концу. Английский флот и эскадры Шарля де Коломба высадили десанты в Каире и Александрии, освободив Египет. Затем французы заняли Алжир. А находившиеся на Заморских территориях доблестные итальянские легионы очистили от врагов землю Южного Йемена, Сирии, Конго, Анголы, Гвинеи, Дагомеи и лихим ударом десантников взяли Мадагаскар, повсюду установив свою кайфолическую власть.

В это же самое время два лучших и талантливейших папских коннетабля Георгий и Константин – загнали войска Бесноватого в Бранденбург, осадили его столицу – Берлин и штурмом овладели им.

Зигфрид Бесноватый бился до последнего часа, но когда воины коннетабля Георгия подошли к городской цитадели, где он укрылся, и Бесноватый понял, что ему не избежать путешествия в Рим в железной клетке, а потом и костра возле Римского Пантеона, то, недолго раздумывая, съел фунт мышьяка и для верности велел своему оруженосцу проткнуть ему сердце мечом.

Узнав об этом, как мне потом рассказывали, папа Василиск сильно расстроился, ибо хотел часов шесть-семь понаблюдать с балкона Пантеона за тем, как мастера-инквизиторы медленно поджаривают Бесноватого, одновременно отщипывая железными щипцами с его тела обгоревшие кусочки мяса.

Лауренцио как-то говорил Василиску, что его специалисты знают 666 мучительных казней. И тогда папа пошутил:

– Не потому ли, брат Лауренцио, это число называют звериным?81

– Правильно,– согласился Лауренцио.

А именно эту казнь он выбрал для Бесноватого потому, что ее больше всех других любил созерцать Василиск, остроумно называя ее корсиканским словом "шашлык"82.

И вот такого-то наиприятнейшего зрелища этот трусливый подлец лишил Василиска, покончив с собой.

Папа заменил отнятое у него удовольствие тем, что устроил грандиозный фейерверк и пир у себя во дворце для всех ветеранов, возвратившихся в Рим. Он возвел всех трех коннетаблей в звание генералиссимусов-лейтенантов, наградил их орденами "Виктории", а ветеранам похода велел выдать – в зависимости от звания – от ста золотых дублонов до бочки крепкого белого вина "Особое Римское" и "Папское столичное".