Текст книги "Русско-прусские хроники"

Автор книги: Вольдемар Балязин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

– К батюшке своему, его превосходительству господину генералу Суворову изволите ехать, ваше высокоблагородие? – И, не дожидаясь ответа, добавил: Ежели угодно, могу провожатого с вами послать, а то в темноте отыскать господина коменданта будет не просто.

Но Суворов сказал только:

– Спасибо, служба. Как-нибудь найдем,– и тронул коня. Уже на ходу он повернулся назад и, ткнув зажатой в руке нагайкой в сторону моста, негромко крикнул:

– Пропусти там этих двух!

Казак гикнул, кони рванулись, гулко процокали под еркой распахнутых крепостных ворот и скрылись.

Морис и Андрей сошли на мост, чуть колыхнувшийся под их ногами. Заспанный капрал знаком приказал им остановиться и на ломаном немецком языке попросил показать документы. Ни у того, ни у другого никаких документов не было. Тогда капрал махнул фонарем и приказал Морису и Андрею следовать за ним.

В большой полутемной комнате, куда капрал' привел путников, было душно и жарко; Воздух проходил сюда лишь сквозь узкие бойницы да единственное небольшое окно, забранное толстой чугунной решеткой. На столе стояла плошка с налитым в нее жиром и плавающим поверху слабо горящим фитилем.

На лавках, стоящих у стен, подстелив под себя плащи, спали солдаты.

Капрал ткнул пальцем на две свободные лавки и сказал:

– Du und du. Sie beide mussen hier bis morgen warten88.– И, немного подумав, добавил:-Konnen sie hier schlafen89. A туда,– перешел , капрал на русский язык и выразительно ткнул пальцем на дверь,-ни-ни!

Андрей как лег на лавку, так сразу же и заснул, а Морис долго еще ворочался, беспокойно думая, что принесет ему утро и что следует говорить, если начнут его спрашивать, кто он таков и зачем пожаловал в Кролевец.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, Морис увидел, что в комнате уже никто не спит, на соседней с ним лавке сидит Андрей, за столом сидят два офицера и выжидательно смотрят на Мориса. Один из офицеров был в мундире майора, на другом, белоглазом и белобрысом, был старый сильно поношенный офицерский мундир без знаков различия. Взглянув на белобрысого, Морис подумал: "Бывает же такое совпадение: и человек и одежда как бы одно существо – линялое какое-то, потасканное и вконец обесцвеченное".

В тот же момент белобрысый вдруг быстро сказал Морису на чистейшем немецком языке:

– Подойди сюда! Морис вскочил:

– Господин майор,– белобрысый посмотрел на сидящего рядом с ним офицера,– будет задавать тебе вопросы, а ты отвечать на них. Я буду переводить господину майору все, что ты скажешь.

– Кто ты таков? – спросил майор.

– Я служил вахмистром в австрийской императорской армии...– начал Морис, но белобрысый тут же перебил его:

– А не изменяет ли тебе память, любезный? Не перепутал ли ты армии и не в королевской ли прусской кавалерии был ты вахмистром?

– Нет, господин офицер,– спокойно и с достоинством произнес Морис,– я служил в австрийской армии.

– Господин майор интересуется,– сказал затем переводчик,– у кого именно ты там служил?

– У генерала Лаудона,– ответил Морис.

– А как звали этого твоего генерала? – спросил переводчик.

– Гедеон Эрнст,– ответил Морис. Бесцветные брови переводчика полезли вверх, водянистые глаза округлились.

– Великолепно! – воскликнул он и стал негромко, но быстро о чем-то с жаром рассказывать майору.

Несмотря на то что переводчик говорил быстро, Морис понял, что белобрысый раньше служил вместе с Лаудоном и хорошо его знает. Белобрысый упомянул в разговоре и Данциг, и Крым, и Азов, подробно перечисляя баталии, в которых ему довелось участвовать вместе с Лаудоном.

Наконец белобрысый кончил и спросил Мориса:

– А чем ты можешь доказать, что действительно служил под началом Лаудона?

Морис не спеша вынул из-под рубахи синий бархатный конверт с замысловатым золотым вензелем, в котором он хранил бумаги, и достал письмо, данное ему Лаудоном в день их последней встречи.

Переводчик недоверчиво посмотрел на пакет, осторожно взял его, повертел немного и передал майору.

Майор с хрустом сломал печати, разорвал конверт и вынул оттуда лист бумаги, исписанный крупным, размашистым почерком. Мельком взглянув на письмо, майор передвинул лист по столу, и белобрысый, быстро подхватив его, начал читать. Чем дальше он читал письмо, тем выше и выше поднимались его брови. Когда чтение письма было окончено, брови белобрысого стояли почти вертикально, образуя две параллельные с носом линии. Белобрысый встал, почему-то одернул свой старенький мундирчик и на цыпочках обошел майора кругом. Наклонившись к его уху, он шепотом стал что-то говорить майору, бросая короткие, быстрые взгляды на Мориса. Было заметно, что и майор удивлен услышанным. Подумав немного, майор сложил письмо Лаудона вдвое, сунул его в синий конверт, затем спрятал конверт в сумку и, неловко запинаясь, произнес по-французски:

– Ваше сиятельство, господин граф... я должен отвезти вас к коменданту города генералу Суворову.

Когда Морис в сопровождении майора подошел к двери, ничего не понявший Андрей обеспокоенно крикнул ему вслед:

– Морис, ищи меня в порту, в кабачке "Акулья пасть"!

Генерал-провиантмейстер Василий Иванович Суворов, в новом парике, в новом, с иголочки, мундире, напомаженный и надушенный, сидел за огромным столом черного дерева, в большом своем кабинете, пребывая в наипрекраснейшем расположении духа.

Неподалеку от него, на другом конце стола, сидел его сын, уткнувшийся в какую-то книгу, как всегда неугомонный, вставший и сегодня чуть свет, несмотря на дальнюю дорогу, которую ему пришлось проделать накануне.

Василий Иванович медленно водил по бумаге пером, время от времени поглядывая на сына. Но тот как уперся худенькими лопатками в высокую резную спинку стула, так и сидел неподвижно, лишь иногда быстрым движением тонких пальцев перекидывая страницу.

Кабинет Василия Ивановича был двухэтажным. В верхнем его этаже не было дверей. Для того чтобы вознестись туда, как шутил Василий Иванович, нужно было подняться по железной винтовой лестнице, идущей с первого этажа, где находился адъютант, и пройти сквозь отверстие в полу, напоминавшее люк корабельной палубы. На втором этаже кабинета не было ни одной двери, зато было двенадцать узких высоких окон, выходивших на все четыре стороны света.

Комната адъютанта и кабинет коменданта располагались в башне старого замка, стоявшего на горе, в самом центре города. И когда Василий Иванович говорил, что в его кабинет нужно не входить, а возноситься, он был совсем недалек от истины, ибо сие двухэтажное сооружение находилось на высоте шестидесяти метров. Над кабинетом коменданта находились огромные башенные часы, которые, слава богу, не звонили, а еще выше, под куполом башни, вили гнезда стрижи и ласточки.

Василию Ивановичу нравился его кабинет. Отсюда было видно далеко-далеко, воздух всегда был свеж и чист, по утрам иногда доносился запах вспаханной земли и водорослей, и тишина нарушалась лишь птичьим пением и щебетом. На пользу шло и то, что каждое утро нужно было для променаду одолеть три сотни ступенек, и этот утренний моцион начисто сгонял сон и вселял в генерала великую бодрость.

Заоблачная высь отучила офицеров его штаба беспокоить коменданта по мелочам: всякий крепко задумывался, стоит ли обращаться к господину коменданту. Лучше уж, если можно, и самому решить, как поступить, и не взбираться на высоту шестьдесят метров, всякий раз оставляя за собой три сотни ступенек. К тому же генерал был крут характером, терпеть не мог людей трусливых и нерешительных. Все это приводило к тому, что офицеры, прослужившие у Василия Ивановича год-другой, по части самостоятельности наивыгоднейшим образом отличались от своих коллег, служивших в других штабах.

Вот и сейчас блаженная тишина царила в кабинете коменданта.

Но вдруг внизу скрипнула дверь, затем послышался шепот – это тихо переговаривались адъютант с вестовым, поднявшимся снизу; вслед за тем заскрипели ступени винтовой лестницы, и в люке появилась сначала голова и плечи адъютанта, а потом и весь он оказался в кабинете. Василий Иванович вопросительно взглянул на адъютанта, и тот, не дожидаясь вопроса, тихо доложил:

– Майор Сидоров просит ваше превосходительство об аудиенции.

Василий Иванович ответил:

– Проси!

Минут через десять после этого в кабинете появился красный и запыхавшийся майор, а следом за ним Морис. Майор, вытянувшись в струнку, доложил о случившемся и протянул генералу письмо. Майор знал, что генерал в немецком языке силен, и потому приехал без переводчика, хотя белобрысый настоятельно просил взять его с собою.

Генерал достал из стола очки, не спеша надел их и, далеко отставив письмо, начал читать его. Прочитав письмо, он подошел к Морису и, смущенно улыбнувшись, проговорил:

– Простите господин граф, что обязанность службы заставила меня прочесть письмо, мне не предназначенное. В некоторой степени меня, возможно, извиняет то, что письмо адресовано дворянам Остзейского края, а я – дворянин и сейчас нахожусь почти что в Лифляндии.– Генерал замолчал, по-видимому догадавшись, что шутка оказалась не совсем удачной, и оттого смутился еще более.– Ах, простите, совсем забыл...– Василий Иванович повернулся к сидевшему за его столом офицеру.– Позвольте представить моего сына, подполковника Александра Суворова.

Морис пожал протянутую ему руку, а подошедший вслед за ним Сидоров, знакомясь с сыном коменданта густо покраснел и, гулко закашлявшись, звякнул шпорой, приложив руку к треуголке.

– Садитесь, господа,– произнес Василий Иванович, возвращаясь к своему креслу. Немного помолчав, он спросил Мориса: – Так вы, стало быть, направляетесь в Лифляндию?

– Да, ваше превосходительство,– ответил Морис.

– Не могу ли я чем-нибудь быть полезным вам? – спросил генерал.– Не смущайтесь,– продолжал он,– тем более что я прочел письмо генерала Лаудона, а он прямо просит в нем оказывать вам всяческую помощь, коль скоро вы будете в ней нуждаться. К тому же вы офицер союзной нам армии, ранены, и мой долг не просто человеческий, но и служебный помочь вам.

Мориса тронула приветливость русского генерала, но он опасался, что комендант Кролевца желает помочь ему не столько из-за того, о чем он говорит, сколько из-за того, что костюм Мориса и весь его внешний вид давно уже оставляли желать лучшего.

И Морис отказался. Но генерал, по-видимому, разгадал ход мысли Мориса и снова предложил ему помощь. На этот раз генерал сказал:

– Кроме всего прочего, я немного знал Гедеона Эрнста Лаудона и прошу вас взять у меня деньги как у человека, который имеет с вами общих знакомых.

Морис, все еще сильно колеблясь, не решаясь воспользоваться предложением Суворова-старшего и оттягивая эту, как ему казалось, унизительную для него минуту, спросил:

– В каких же обстоятельствах ваше превосходительство изволили знать господина генерала Лаудона? Суворов засмеялся:

– Честно говоря, в обстоятельствах самых плачевных. Я узнал господина Лаудона, когда он возвратился из Таврии, где ему довелось сражаться с турками и татарами. Слышал, что он храбрый офицер. Но когда Лаудон вернулся" в Петербург, обстоятельства в столице сильно переменились: императрица Анна Ивановна померла, на престол вступила ныне здравствующая государыня, и Лаудону, как и многим другим офицерам-иностранцам, пришлось с русской службы уйти. Вот в это-то время я и познакомился с ним. Но знакомство наше было очень недолгим: Лаудон– вскоре уехал в Пруссию и там я наверное это знаю – пытался– поступить в армию короля Фридриха, но король решительно отказал ему в этом.

– Куда, простите, пытался он поступить? – спросил удивленный Морис.

– В прусскую армию,– спокойно ответил Василий Иванович,– но его не взяли в службу,– повторил он и добавил: – Тогда-то Лаудон – поехал в Австрию и вот, как видите, успешно там служит.

Морис сидел ошеломленный.

– Не может быть, невозможно,– тихо проговорил он и посмотрел на генерала.

Суворов-старший, обращаясь к сыну и сидящему здесь же Сидорову, сказал по-русски:

– Что это с ним стряслось? Сидит и бормочет: "Не может быть, невозможно..."

– Чего не может быть, ваше превосходительство? – спросил Сидоров.

И Александр Суворов, молча сидевший все это время, но понимавший по-немецки не хуже отца, коротко передал Сидорову весь разговор, который ему довелось услышать.

– Как же не может быть, ваше превосходительство, когда переводчик мой Манштейн нынче утром говорил мне то же самое? Он говорил, что долго служил вместе с этим... ну как его... Ладоном и воевал вместе с ним супротив поляков и татар. И уехал из Петербурга тоже вместе. И как вы правильно изволили говорить, в Пруссии Манштейн вместе с Лаудоном просились в службу к Фридриху, но тот Манштейна взял, а Лаудона нет. А то "невозможно"! – И Сидоров неодобрительно покосился на Мориса, который осмелился не поверить господину генералу.

Василий Иванович, выслушав Сидорова, перевел все это Морису. Но это уже не произвело на Мориса почти никакого впечатления, ибо еще до того, как Василий Иванович сказал ему об этом, Морис почувствовал, что все сказанное русским комендантом – правда.

И когда Суворов-старший передал ему рассказ Манштейна, Морис спросил только:

– Ну, а Манштейн что у вас делает? – По тону вопроса было видно, что ответ его нисколько не интересует и спросил он только оттого, что именно это прежде всего пришло ему на ум.

Суворов-старший спокойно и обстоятельно ответил:

– Манштейн попал к нам в плен во время сражения при Гросс-Егерсдорфе. Он командовал ротой гренадер и дрался отчаянно, но был ранен, потерял сознание и попал в плен. Мы вылечили его в нашем лазарете и теперь держим переводчиком. Он просился взять его в нашу армию обратно, но мы, разумеется, отказали.

Морис, растерянный и взволнованный, поднялся из-за стола:

– Так, значит, он мог бы убить своего старого друга Лаудона, если бы тот встретился– с ним в бою? А Лаудьн мог бы убить меня, если бы король Фридрих в свое время не отказал ему, а взял к себе на службу?

– Конечно,– спокойно и просто ответил ему генерал. А сын его бросил скороговоркой:

– Немцу лишь бы воевать, а с кем да за что – ему все равно. Вот и воюете. Недаром сам король Фридрих любит говаривать: "Нет денег, нет и немца".– И вдруг, как бы вспомнив о чем-то, спохватившись, спросил: – А сами-то кто будете, немец или нет?

– По отцу – поляк, по матери – мадьяр,– ответил Морис в подошел к генералу.– Ваше превосходительство, позвольте мне воспользоваться любезным предложением вашим и одолжиться деньгами. Кроме того, прошу вас позволить мне остаться в вверенном вам городе, хотя, откровенно говоря, я еще не знаю, что буду здесь делать.

Подобно тому, как встреча с отцом Михаилом заставила Мориса усомниться в полезности своего служения церкви, встреча с генералом Суворовым заставила Мориса задуматься вад смыслом своей военной службы. Его герой, его Лаудон, оказывается, не был таким, каким видел его Морис. Лаудон служил не потому, что дело императрицы Марии-Терезии каза-1 лось ему правым, а дела короля Фридриха бесчестными. | Нет, и тысячу раз нет! Если бы в свое время король Фридрих t взял его в прусскую армию, Лаудон так же лихо служил бы под теми знаменами, которые теперь ему иногда удавалось захватывать.

Так чем же была война для таких, как Лаудон? Игрой? Промыслом? Единственным делом, какое они знали?

А где же честь? Где родина, где, наконец, служение долгу? Ничему этому во всем, о чем узнал Морис, места не было. Оставалось только неудовлетворенное честолюбие, угар власти и жажда наживы.

Морис ушел от Суворова с горечью человека, которого долго водили за нос и вдруг сказали правду.

Но как ни странно, все происшедшее не потрясло Мориса, как это могло бы произойти, случись такое несколько лет или даже месяцев тому назад. Ибо не тем уже был Морис Август Беньовский, странник, изгнанный из .таенного дома, самою жизнью подготовленный к тому, чтобы встать выше своего праздного сословия, освободившись от его предрассудков, лжи и фальши.

Склонив голову набок и медленно водя по листу бумаги тщательно очиненным пером, Манштейн выводил за буквой букву, выстраивая их в плотные ровные ряды, как когда-то выстраивал солдат – сначала русских, затем прусских. Дописав страницу, Манштейн посыпал лист чистым сухим песком в, после того как чернила просохли, осторожненько сдул его.

Ласково сощурившись и медленно шевеля губами, он с нескрываемым удовольствием начал перечитывать написанное:

"Сиятельный граф, всемилостивейший господин сенатор и кавалер Александр Иванович!

Припадая к стопам Вашего Высокопревосходительства, льщусь надеждой, что за всегдашнею Вашею занятостью делами государственными Вы все же обратите свое высокое внимание на сей верноподданнический рапорт, мною Вам представленный. Не ища никоего авантажа, вяще не помышляя о награждении, а единственно из преданности Ее Императорскому Величеству, спешу уведомить Ваше Высокопревосходительство о деле, коему я был самовидцем.

Вчера поутру в кордегардии у въезда в город Кенигсберг был допрошен господином майором Сидоровым некий человек без пачпорта, выдавший себя за графа Беньовского, австрийской императорской армии капитана. Человек тот господином майором Сидоровым был свезён в город, представлен там его превосходительству господину кригскоменданту Суворову и затем отпущен на все четыре стороны.

Вотще пытался я доказать, что недельно отпустили того человека, ибо покуда воюем мы с прусским королем, то и будут в город проникать его лазутчики и соглядатаи. Однако же выслушан господином майором не был, и за усердие свое от присутствовавших при сем разговоре нижних чинов токмо злокозненные и бездельные словеса и насмешки получил.

Настоятельно прошу Ваше Сиятельство по сему делу свою сентенцию учинить, ибо сей лазутчик в любой момент из города бежать может, поколику в кордегардиях столь завидное усердие проявляют, что и беспачпортных и в город и из города выпускают запросто.

Засим остаюсь Вашего Сиятельства покорнейшим слугою Куно фон Манштейн".

Перечитав письмо, белобрысый подумал, что, может быть, следовало бы дописать: "Бывший Российской императорской армии капитан, по ранению не у дел находящийся", но решил, что пока еще объявлять о своем звании рановато. "Вот изловят графчика да допросят у его сиятельства в каземате с пристрастием,– со злорадством подумал он,– тогда-то и можно будет просить о восстановлении в прежнем чине, а может быть, и о повышении".

Манштейн хрустнул пальцами, потянулся и вложил исписанный листок в плотный пакет. Затем снова склонил голову набок и на конверте надписал: "Начальнику Тайной канцелярии графу Александру Ивановичу Шувалову в собственные руки".

...Через неделю курьер, помчавшийся в Санкт-Питербург со срочными казенными бумагами, получил при выезде из города и этот пакет.

Глава шестая,

в которой бывший офицер становится матросом, а затем внезапно покидает город, получив предупреждение о грозящей ему опасности

Морис устроился в небольшой дешевой гостинице на острове Кнайпхоф. Острой этот омывался двумя рукавами реки Прегель и небольшим каналом. Кнайпхоф был плотно застроен домами. Только в самой середине его была небольшая площадь, образованная огромным Кафедральным собором, зданиями университета, ратушей и глухой стеной жилых домов. Несколько дней Морис отдыхал, но однажды вечером, когда солнце уже закатилось за высокую черепичную крышу Кафедрального собора, решительно направился в гавань.

В тихой гавани у берега, поросшего густым ивняком, стояли два десятка барж, пакетботов и галер. Морис без труда отыскал кабачок "Акулья пасть", а в нем обнаружил чуть хмельного Андрея, одиноко сидевшего за кружкой пива. Андрей необычайно обрадовался, увидев Мориса. Он долго хлопал Мориса по спине, жал руки и, наконец, обняв его за шею, усадил за свой столик.

– Где ты пропадал, старина? Давно выпустили тебя москали? Что теперь думаешь делать? – засыпал он Мориса вопросами.

Морис коротко ответил:

– Хочу стать моряком, Андрей. Только на первых порах не хочу уходить далеко от берега и надолго пропадать в море.

Андрей понимающе улыбнулся: "Все мы так начинали. Ничего, старина, пройдет год-другой, и ты не побоишься выйти в открытый океан". Но вслух ничего такого не сказал, а только проговорил раздумчиво:

– Есть тут у меня один знакомый капитан. Может быть, по старой дружбе возьмет тебя к себе на корабль. Приходи завтра утром часов в восемь к старой мельнице: он оттуда обычно отходит на лодке к своему фрегату.

Морис с помощью Андрея нанялся матросом на старый тихоходный парусник "Амстердам", капитаном которого был голландец Франс Рейсдаль. Матросы, смеясь утверждали, что капитан всего в три раза старше своего корабля, а что касается скорости, с которой Рейсдаль передвигался, то по сравнению с капитаном корабль его можно было считать Летучим Голландцем.

Франс Рейсдаль был невысок ростом, широк в плечах и хотя передвигался весьма неторопливо, все еще был довольно силен и вынослив. Рейсдаль плавал почти с тех самых пор, как помнил себя. Из четырех океанов Рейсдаль побывал в трех, и только в Северном Ледовитом океане не довелось плавать моряку. Несмотря на то что последние пятнадцать лет Рейсдаль провел в водах Балтики и Немецкого моря, цвет его лица все еще свидетельствовал о том, что не одно десятилетие над головой старого Франса светило тропическое солнце. Коричневая кожа капитана казалась еще более темной оттого, что его волосы н небольшая бородка были совершенно белыми. Рейсдаль хорошо знал трудное и сложное ремесло моряка, но еще лучше, чем такелаж своего судна и лоции многих морей, старый капитан знал бесчисленное множество морских историй. И Морис, втайне гордившийся своей памятью, вынужден был признаться, что Рейсдаль, несмотря на почтенный возраст, в этом деле легко заткнет его за пояс.

Сидя за кружкой пива в кабачке "Акулья пасть" или коротая вечера на корабле, Морис узнавал от капитана сотни невероятных морских историй. Рейсдаль рассказывал ему о пиратских республиках Индийского океана, о работорговле и морском разбое, о сказочных странах, лежащих по обеим сторонам экватора, о недоступных Золотых островах и земле Эльдорадо. Он рассказывал о Летучем Голландце, о сиренах, заманивающих моряков на дно океана, о водяных змеях в полмили длиной, и тогда Морису казалось, что перед ним сидит не старый морской волк, обошедший полсвета, а добрый сказочник, развлекающий внука.

Морис быстро сошелся с Рейсдалем, несколько раз побывал у него дома и однажды отдал капитану свое единственное сокровище – синий бархатный конверт, все, что осталось у него на память о доме. Отдал из опасения, что в каком-нибудь чужом порту кто-нибудь позарится на занятную вещицу.

Андрей ушел в дальний рейс, о нем не было ни слуху ни духу, другие же матросы как-то не располагали Мориса к дружбе, хотя взаимные их отношения были самыми наилучшими.

Экипаж "Амстердама" состоял из десятка матросов. Почти все они были опытными, старыми моряками, и только возраст заставлял их служить на корабле Рейсдаля, так как рейсы, которые совершал корабль, были непродолжительными. И хотя жалованье матросов было невелико, они не уходили с корабля, ибо многие уже прочно осели в Кролевце и долгая разлука с домом была бы для них тяжелой.

Что же касается Мориса, то он преследовал иные цели: ему хотелось сначала овладеть азами морского дела, а затем, если дело пойдет хорошо, перенять у старого капитана кое-что из того, что он знал и умел. А знал и умел Франс Рейсдаль многое...

Прошло почти полгода с того дня, как Морис появился в Кенигсберге.

Однажды теплым и тихим майским вечером Морис сидел на полюбившейся ему скамейке у стены замка. В двадцати шагах от Мориса бесшумно текла река, зашедшее солнце золотило края сгустившихся на горизонте облаков, желтыми и красными всполохами загорались стекла в окнах домов и кресты на куполах церквей. В воздухе была разлита спокойная тишина, в которой, как в реке, купался затихший город. Было еще светло, по булыжникам набережной изредка глухо погромыхивали экипажи и звонко цокали подковы лошадей.

Морис сидел на скамейке, ощущая спиной приятное тепло нагретой за день каменной стены замка и бездумно любуясь игрой последних лучей солнца, как вдруг неподалеку от него раздались быстрые тяжелые шаги и из-за куста сирени вынырнул человек. Это был Петер, один из матросов с "Амстердама".

– Морис,– волнуясь произнес Петер,– на "Амстердаме" русский офицер с двумя солдатами! Офицер заходил в каюту к старику Рейсдалю и показывал ему казенную бумагу, подписанную каким-то важным чином. После этого они прошли в твою каюту и перерыли там все на свете: кажется, русские что-то искали, но ничего не нашли. Офицер приказал никого из команды не отпускать на берег, но к старику Франсу прибежал его внук с корзиной провизии, и капитан незаметно сунул в корзинку мальчишке записку. Смышленый малый прочитал ее и одним духом примчался в "Акулью пасть". Там вместе со мной сидело несколько наших парней. Мы мигом сообразили, что нам делать,– и разбежались в разные стороны искать тебя.– Петер перевел дух, затем лукаво посмотрел на Беньовского: – Сознайся, ты что-нибудь натворил? Чего ради русские заявились к нам на корабль, а?

– Хотел бы я знать! – ответил Морис.– Послушай,– добавил он,– а что, если я поближе к ночи зайду к старику Рейсдалю домой? Ведь не заставят же его русские ночевать на корабле. А ты иди на "Амстердам" и шепни капитану, чтоб он подождал меня у себя дома.

– Неплохо придумано, Морис,– ответил Петер.– Ну что ж, пожалуй, я побегу. Три фута воды тебе под килем! – И Петер исчез так же быстро, как появился.

Морис дождался наступления темноты н, низко надвинув на глаза шляпу, вышел на набережную. Узкими тесными переулками Старого города он пробрался к берегу Замкового пруда и вскоре оказался у дверей капитанского дома.

Рейсдаль ждал его в дальней комнате, сидя у окна, завешенного шторой.

– Благополучно добрался, а? – спросил капитан.– Никто не наступал тебе на пятки?

– Как будто бы никто,– ответил Морис.

Рейсдаль встал, подошел к тяжелому буфету, наполненному глазурованными глиняными кувшинами, тарелками, чашками, и вынул оттуда зеленый стеклянный штоф и две таких же рюмки.

Капитан сел и жестом пригласил Мориса к столу.

– Судя по всему,– начал он,– русские сочли тебя за шпиона короля Фридриха. Офицер расспрашивал меня о тебе, о твоих занятиях и твоих друзьях, будто я святой дух и должен знать даже то, о чем ты думаешь. Я отвечал, что это какая-то ерунда, что я могу за тебя поручиться. И, сдается мне, русский офицер поверил моим словам. Но с ним был какой-то белобрысый немец, судя по всему – переводчик. Он, сдается мне, неправильно переводил офицеру мои ответы, он еще лез из кожи вон, чтобы доказать, будто я вру. Чего только не навыдумывал этот белоглазый, чтоб сбить меня с толку! Но, сдается мне, ничего у белоглазого не вышло. Но так-то просто, сынок, запутать или запугать старого Франса Рейсдаля, а? Был, правда, момент, когда я подумал: "Ну, Франс, отправишься ты вместе с Морисом в тарта-рары". Но все обошлось. Русский офицер долго и сердито говорил о чем-то белобрысому, пока у того по бледной роже не пошли красные пятна. А потом меня отпустили домой, настрого запретив кому-нибудь говорить хоть что-нибудь из всего этого дела. Я ушел, а они так и остались на корабле, поджидая тебя. Вот какие дела, сынок. Не знаю, что тебе и присоветовать, а?

Морис тоже не знал, что предпринять.

"Почему русские хотят арестовать меня? – думал он, но ответить на вопрос не мог.– Скорее всего, братцы как-нибудь дознались, где я, и русских известили о том, что в их владениях скрывается бывший австрийский офицер, разыскиваемый венской полицией. Что меня может ждать в этом случае? Арест. Высылка под конвоем в Вену, суд и тюрьма... Неволя и бесчестье..."

Морис встал.

– Я пойду, капитан. Спасибо вам за все.

Рейсдаль бросился к нему, просил задержаться до утра, подумать как следует: может быть, стоит пойти к русскому коменданту, рассказать ему все, доказать свою невиновность... И вдруг Рейсдаль как-то сразу осекся, ссутулился и, шаркая парусиновыми домашними туфлями, ушел в соседнюю комнату.

Оттуда он вернулся, держа в руках синий бархатный конверт и маленький кожаный мешочек.

Морис взял конверт, достал оттуда рекомендательное письмо Лаудона и порвал его на мелкие части. Затем засунул конверт во внутренний карман куртки и подошел к старому Франсу.

– Спасибо, капитан Рейсдаль. Я никогда не забуду вашей доброты,проговорил Морис и положил тяжелый кожаный мешочек на край стола. Потом крепко обнял капитана, неловко ткнулся носом в жесткую седую щеку старика и выбежал за порог.

V МУДРОСТЬ МИРА.

Энциклопедия, II том.

"В 1999 году вышла в свет и моя последняя книга – "Мудрость мира", в которой представлены более трехсот великих людей Земли, среди них оказались и два профессора Кенигсбергского университета – Эммануил Кант и Иоганн Гердер. Краткие биографии этих мыслителей , а также наиболее яркие афоризмы, максимы и крылатые слова я также помещаю в "Русско-Прусских Хрониках".

Кант Иммануэль (22 апреля 1724 – 12 февраля 1804 г.г.). Родился в Кенигсберге, в семье мастера седельного цеха. Родители Канта отличались набожностью и отдали мальчика в школу, директор которой был одновременно и профессором богословия в Кёнигсбергском университете. Проучившись в школе 7 лет. Кант поступил затем на богословский факультет Кёнигсбрегского университете, но слушал и лекции на других факультетах – по философии, физике, математике, астрономии и естествознанию. Окончив в 1746 году университет, Кант 9 лет прослужил домашним учителем в трёх разных богатых семействах. В 1755 году он издал свою физико-астрономическую теорию, изложенную в книге "Всеобщая естественная история и теория неба", где, предвосхищая Лапласа, Кант предложил гипотезу об образовании планетной системы из рассеянной материи, находящейся в единообразном вращательном движении вокруг центрального сгущения – Солнца. Его гипотеза математически была подтверждена лишь в середине 20 века, став одной из главных частей современной космогонии, став величайшим завоеванием астрономии, после открытия Коперника.

Издав кроме этой великой книги ещё несколько работ о Земле, Кант перешёл в 1755 году в университет приват-доцентом философии, лишь через 15 лет став профессором логики и метафизики, защитив перед тем диссертацию "О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира", ставшую первым его трудом, так называемого "критического периода", когда вышли важнейшие философские сочинения Канта: "Критика чистого разума" (1781), "Критика практического разума" (1788), и "Критика способности суждения."