Текст книги "Пираты Черного Моря. Залив сокровищ"

Автор книги: Владлен Авинда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

В период 1-2 вв. н.э. Киммерик стал богатым торговым центром, экспортирующий большое количества хлеба, поступавшего сюда с обширной окрестной местности. Об этом говорит большая зерновая яма, глубиной до 6,40 м с внутренней каменной выкладкой, обнесённая высокой оградой. Люди Киммерика занимались земледелием, рыболовством, скотоводством, торговлей. Камень для строительства жилых домов, цистерн для воды, для рыбозасолочных хранилищ, зерновых ям добывался рядом под землёй в каменоломнях.

Город-красавец процветал, сияя солнцем и морем, и вольной птицей парил над песенной далью горы Опук. Но в середине 3 века, однажды утром, ужасный толчок земли разметал архитектурный лик Киммерика, разорвал крепость, рассыпал скалы и утёсы, перевернул весь житейский мир, оставив от былого только разрушения.

Годы текут, и никто не вернёт то последнее тихое утро, полное счастья и труда, лишь цветы, что цвели перед черным и страшным рассветом, окружат гору, долины и степи, да ковыль, поседевшая от боли, бегущими волнами «поминает» погибших. Да редкие птицы собрались на певческий сбор, где в великой скорби об ушедшей истории горы Опук с городом Киммерик стоял современный герой – Юрий. Может прекрасные души античных жителей воплотились в силуэты розовых скворцов, или приносящих счастье «синих птиц» – сизоворонков, или оранжево-каштановых, с белой головой огарей. А голоса античности слышны в медиативном воркование горлиц и переливчатых песнях дроздов. Только чайки не могут забыть страшную конвульсию земли, да тоскливо кричат над берегом и морем. А какая причастность Юрия к далёкой истории Крыма и Митридату Понтийскому?

Он смотрит в родник, рождающий на южном склоне горы, почти у моря. Вода появляется из 30-метрового тоннеля и наполняет бассейн, выложенный плитами известняка, а дальше наполняет каскад из 17 вытесанных в камне корыт. Вода вкусная и холодная даже в летнюю жару, у неё нет привкуса солоноватости, как в большинстве на Керченском полуострове, ведь недаром раньше пастухи пригоняли сюда свои стада на водопой.

Юрий погружает лицо в воду и будто сливается с земной тайной, хранящей воспоминания о далёком былом времени. Он уверен, что мечта найдёт ответ в тёмных безднах памяти.

* * *

В сиреневых сумерках Фантик скользил на своём малом корабле вдоль берега с горой Опук, а с правой стороны, на горизонте море, застыли в вечном плавание «Каменные корабли», греки называли их «Петракеравия», а сейчас они носят названия Элькен-Кая – «Скалыпаруса», «Скалы-парусники». Мореход решил опять причалить каяк к материку, чтобы утром в розовом рассвете подойти к четырём островам и внимательно осмотреть каменную «парусную эскадру», где, несомненно, пираты-тавры сохраняли свои клады. Ведь на античных вёсельных судах, да и с парусным такелажем, было опасно подгребать к бурлящим скалам. А лёгкие лодчонки смелых тавров умело подходили к сверкающим утёсам, где в подводных щелях они прятали золото и драгоценности, награбленные на купеческих кораблях.

В вечерней бирюзе дрожащей воды скалы горели синим огнём, как морские дивы, всплывающие из сказочных глубин. Как дико здесь, коричневая земля горы Опук и колдовская акварель мятежных скал-кораблей. Здесь мир, рождённый грозно и гордо, расцветал звёздным небом, непостижимой стихией воды и земли. Непонятное влечение охватило моряка-одиночку и он повернул каяк в зыбкие объятия гаснувших звёзд в морской пучине и лунных эскизов скал-парусников.

Голос моря сладостным пением призывал моряка всё ближе приблизиться к сакральному месту, откуда словно доносились чарующие песни легендарных сирен, завлекая и наслаждая проплывающего путешественника.

А волны, играя и дразня, предупреждали:

– Куда несёшься ты, шальной? Взгляни, какие впереди шаловливые буруны! Они кричат всё яростнее, всё ближе и бьются в грудь скальных рифов. Но разве кто обратит внимание на глас Неизвестного?

И всё же капитан одиночной лодки, как и подобает опытному моряку, стал вглядываться и вслушиваться в окружающие звуки, из которых складывался тревожный вечер. Бурление воды, шорох ветра, всплеск весла и напряжённый стук собственного сердца. Как будто ничего не взволновало моряка, но скользкий страх вполз в душу и не напрасно.

Что-то вдруг ударило в днище каяка? Упругое подводное течение иль чудище морское, а точнее блуждающая волна? Обречённый вылетел из своего «гнезда» и бухнулся в плоть воды, не выпуская из рук гребное весло, а каяк перевернулся.

– Держись, капитан! – громко протрубили глубины, но Юрий узнал уже знакомый голос Митридата Евпатора.

– Ищи спасение! – это уже был приказ, который он должен выполнить. Юрий вцепился в борт каяка, предварительно весло засунул за пояс за спиной, и резко перевернуло своё судёнышко на днище. Оно опять удачно закачалось на воде, ещё рывок и он, счастливый, вползает на свой капитанский «мостик», со днищем, полный воды. Пришлось долго и аккуратно вычерпывать её за борт.

– Что испытал себя? И лихо вывернулся, теперь ты стал уже опытным морским «волком»? – это уже ехидничала Юлиана.

«Почему произошёл переворот каяка?» – стал анализировать своё плавание наш герой. «Видно встретились два течения или я неудачно повернул нос каяка в высокий вал, и он опрокинул лодку!» – решил он. «Но мне рассказывали о блуждающей волне, топящей и коверкающей корабли, попадающей ей на пути?» « А не участвовали здесь какие-то мистические силы или подводные реликты, обитающие в этих заброшенных и забытых местах?» – задавал себе вопросы потерпевший бедствие.

Но непонятная и невидимая угроза по-прежнему жила в колеблющейся силе воды, а каменные рифы словно ожили, становясь всё ближе и неотвратимее, появляясь на носу, то справа или слева по курсу. Что-то кружило каяк, лавировавшего среди каменных чудищ-истуканов. И коварный ночной туман белыми кусками закрывал видимость, придавая рифам волшебные видения, превращая их в разбитые корабли, разорванные паруса, шхуны-привидения. Отчаянная опасность подступала со всех сторона, казалось, что море вздрогнет и навсегда поглотит каяк, и никакое лавирование не спасёт приговорённый судьбой корабль. Каяк высоко взлетал над волной, потом зарываясь носом в воду, оставлял пенистый след. Куда повернуть, чтобы не налететь на рваные и острые скалы? Как пройти грозные рифы? Весло задрожало в руках гребца, а ночная темень уже плотно взяла каяк в тиски. Внезапно растерявшийся моряк почувствовал легкое и ласковое прикосновение к его разгоряченным лбу и щекам.

– Кто вы? Что хотите от меня? – крикнул он в темноту.

Как будто ничего. Он продолжал грести в тревоге и молчание. Но водный след от носа каяка внезапно засверкал и заструился, вспыхивая хрустальными струями, как распущенными косами морской русалки.

Разноцветные кольца, подводной радугой, засверкали в толще воды. Божественное видение! И страх у Фантика пропал, отступил, исчез, а радостное состояние закружило моряка. Теперь ему не надо нервно и напряжённо всматриваться и вслушиваться в текущую тьму, ведь море вокруг горело незнакомым, но приятным и чудесным свечением. Неведомо чем переливалась вода под каяком. Мягкий успокаивающий свет исходил из глубин, словно там протекала своя неизвестная жизнь, но полная тишины и покоя, где причудливыми кораллами словно возгорались подводные чудеса, тайны и загадки, а стремительные серебряные косяки рыб, как сверкающие и мигающие силуэты, кроссвордами движений старались запутать путь к открытиям.

– Невероятное творится в море, может это сон! А не зовущие сигналы шлёт мне великая пучина? – спрашивал себя капитан. И тут же отвечал:

– Успокойся, моряк! Ведь это осенью всегда фосфоресцирует вода от бактерий-ноктилюк!

Словно глубина ночного и необъятного неба отразилось в море, точно опрокинулось и погрузилось в прозрачную и плескающую толщу воды. Каяк устремился по маршруту небесного Млечного Пути, плавающего под водой. А гребущее весло в руках симферопольского «Одиссея» вспыхивало стекающими и срывающимися каплями магического свечения, черпавшее звёздную воду с растворенной луной. Как жутко и хорошо чувствовал капитан в ночном подводном небе!

Большие медузы, похожие на белые люстры с канделябрами, молочно горели в глубинах. А у рыб, креветок, крабов, рапанов, ракушек тоже был свой волшебный свет, словно радужный, больше синий, голубой, зелёный, красный и желтый – точно неоновый и электрический празднично и торжественно рассекал и колыхал пласты морской воды. Фиолетовыми блуждающими вспышками качались ветвистые, густые и мохнатые заросли водорослей кораллины и цистозиры, а плавающие перидинеи создавали яркое свечение, пробегавшее по её цветам.

Почему-то Фантику вдруг стало жаль милых друзей, сейчас крепко спавших в мягких постелях и не видевших величественное явление Чёрного моря, а он задыхался от красоты и таинственности чудотворения, будто стал Сверхчеловеком или Ангелом, плывущий над прелестной бездной мироздания. Всё идёт превосходно, каяк разрезает сверкающую воду, играет и плещется, будто удивительная рыбина, несущая свет сквозь тьму и толщу. Волшебство моря превратилось в легендарную и диковинную декорацию медленно угасающей и тающей сказки, всегда играющей приветливыми и бурными волнами вокруг берегов Крыма.

– А я не сплю, вместе с тобой любуюсь сказочным свечением Понта! – восхищённая Юлиана шептала ему на ухо.

Стало так светло, словно луна, вырвавшись из черноты и глубины неба и моря, разрезала зелёно-голубыми лучами мир на две части, воздух и воду, где качался каяк, взлетая вверх и вниз по блёсткам, будто расплавленного серебра, и уходил, уплывал по лунной дороге к блестящему горизонту, где край моря и земли, где волнующая вечность соприкасалась с иными мирами.

– Я бы отдал всё, не задумываясь над ценностью, решительно всё, чем владею, за то, что я увидел сейчас! – воскликнул очарованный моряк. Хотя душевный восторг человека, увидевшего Божественное сияние, можно ли сравнить с дорогими тряпками и другим бытовым богатством? Потрясённый и восхищённый Фантик плывёт и плывёт по мировому океану, забывая оставленный мир скученного и задыхающегося города от бензиновой гари, а мыслями и речами возвращаясь в эпоху античности древних героев, ведь их сильный дух проник в его сердце.

* * *

Утро мореход встретил у города Китея, раскинувшегося в районе мыса Ак-Бурун (Белый мыс). Тысячу лет с У в. до н.э. по У в. н.э. жил, трудился рыбацкий город Китей, как и все города Боспорского царства, ожидая внезапных нападений свирепых кочевников из степей, огородил свои кварталы мощной оборонительной стеной.

Опять морской странник оставляет свой каяк на берегу и делает пеше-костыльный обход границ города, хотя большая его часть ушла на морское дно.

Пока Фантик медленно ковылял, оглядывая пустое пространство мыса, как вдруг на какой-то предельной и заветной черте он будто вступил в другое бытиё, выросшее вокруг нежно-фиолетовым эскизом мощных крепостных стен с квадратными башнями. Это из млечного ушедшего времени выступил античный Китей. Его громада прорисовывалась большими домами, мощёнными мостовыми и кипучей деятельностью керамическими и металлургическими производствами. Город словно вышел из мрака смерти, далекого наследия и недавно прошедшего дождя, окропившего холодными слезами потемневшие пористые камни. Дождь из бессмертного неба проливался печалью воспоминаний. А боспорская жизнь, ушедшая в мир легенд и преданий, свой разговор и голос передавала стучащими и поющими каплями.

Храмовый стол Китея, найденный в 1918, – это массивные плиты с двумя подставками в виде бюстов женских фигурок кариатид и надписью, гласящей, что в 234 г. Община Китея соорудила храм «Богу гремящему, внемлющему…». Тут же археологи нашли и мраморные солнечные часы, украшенные рельефным изображением головы быка.

Теперь только земля стала хранительницей руин города, да гремящие громы внемлют Богу Китея радостными воспоминаниями о славе древней, оставшейся в античных находках, душе и сердце Китея, живущими здесь вечно.

– Привет вам, камни немые! – поздоровался хромой путешественник, обводя взглядом застывшую фиолетовую фигуру рыбацкого Китея.

– Но мы живы! – обиделись античные свидетели.

– А кто вы?

– Счастье и страданья города, его слёзы, улыбки и страстные поцелуи.

– Но все развеялось и превратилось в прах?

– Нет смерти для истории твоих предков и каждый найденный камень с прочерченной античною строкой, либо осколок керамики иль мраморное творение встречать восторгом радости и счастья!

– Верю! – кратко ответил путешественник.

– И светлая тень города по-прежнему сияет под солнцем и луной!

– Вижу и чувствую! —

– Ветер продолжает кружиться среди мук и страданий забытых потерь.

– Выходит, что город дышит и живёт.

– Земля, напоенная горячей кровью, никогда не остывает.

– Согласен, что неугасимый свет таится в древнем Китее.

– Сполохи зарниц падают с неба и пробегают по великим и дорогим руинам. И пламенеют они, восставая из небытия.

– До свиданья, Китей! Истомился мой шаг с костылями по кручам твоим.

– Добрый путь, любопытный человек, надеюсь, что встретимся с тобой ещё не раз?

– Кажется, мне суждено с тайной твоего творчества слиться…

* * *

А дальше каяк скользил вдоль дикого и необитаемого высокого плато, где обрывы изуродовали множество приморских оползней, словно черные оспы язвами впились в здоровое тело земли. Волны и ветры лижут и ласкают хрустальной влагой коричневые и белые стены и пляжи, а штормы и бури силой природной рвут и грохочут в щелях и гротах.

Бежать, бежать скорей от хаоса перекрученных пропастей, но Фантик наслаждался тяжкой и мрачной картиной земного томленья, перед ним словно открывалось преддверие гигантских врат Аида. И в тоскливом сумраке видения он старался найти вдохновенное и великое сочетанья земли и воды. Он грёб веслом не спеша и задумчиво, перебрасывая звёзды брызг в стеклянном небосклоне. Прозрачные капли блестели бриллиантами на его лице и кистях рук.

Забытые и затерянные прибрежья, где в степном ветре живёт стук копыт скифских наездников, а в море осталась плескаться красота отжившего времени с парусным и гребным флотом. Ему казалось, что он вплывает в минувшие века, ведь они, как вода, волновались вокруг. Палитра времени хорошо жила и изящно вписывалась в морскую толщу.

Прямо по курсу показался мыс Такиль ( от слова « такил» – «жертва», «жертвенник»). Как гигантский скифский курган горой Хоручу-Оба, высотой 104 метра, вознёсся он над морем. Крепкие горные породы – известняки слагали его обрывистое тулово, а море окружало мыс рваными скальными рифами, коварными отмелями, где не раз терпели кораблекрушения многочисленные суда разных эпох, когда Понт приносил очередное приношение Жертвенному мысу. Здесь корабельное кладбище, где утопленники лежат с мачтамикрестами и рассыпанными кладами от золотых монет до бронзовых пушек, где уродливая Ржавчина с рассыпающимися и гнилыми клыками изгрызла сверкающие лики корабельных металлов и прочного железа.

Каяк своим твердым, но тонким пластиковым телом почувствовал опасность от столкновения с острыми скалами или ржавым остовом потонувшей посудины. Осторожность движения передалась и капитану, он внимательно оглядывал фарватер. Ведь они превратились в единое мифическое целое, как кентавр – человекконь, а здесь каяк слился с калекой Фантиком. Кентавр Хирон, воспитатель Ахиллеса и многих других греческих героев. А каяк и капитан – «Потомок Митридата Понтийского». Очень стали похожи на морского бога Палемона, пастуха дельфинов. Ведь рядом плескалась Левкотея – морская «белая» богиня, божество пенистых волн. Она была смертной женщиной Ино, дочерью Кадма и сестрой Семелы, матери Диониса. Гера, ненавидящая из-за Семелы, любимой Зевсом, всю её родню, наслала на Ино безумие, и та бросилась в море с маленьким сыном Миликетом на руках. Боги превратили её в морскую богиню, а сына её в морского бога Палемона, владеющим стадами дельфинов.

И гикнул Фантик громким голосом, словно он и вправду стал Повелителем дельфинов, вызывая местного «лоцмана» по безопасной проводке «Потомка Митридата Понтийского» среди замерших в волнах и бурунах клыкастых скал. И, как в сказке, появилась милая и прыгучая Афалина, из черноморской порода дельфинов, и повела корабль за собой, минуя подводные утёсы и песчаные мели.

Какое наслаждение испытывал капитан в гребле, когда каяк послушно повинуясь взмаха весла, летел за стремительным дельфином, будто был у него на невидимом поводу. А «лоцман» умело исполнял свою роль и выводил «Потомка» в пролив, оставляя Такиль без жертвоприношения. Чтобы не вызвать гнев и месть рокового места, Фантик сыпанул в море горсть современных монет. И оно жадно глотнуло денежное приношение, хотя ожидало богатое кораблекрушение. И каяк свободно скользнул в Боспор Киммерийский.

Боспор или «Бычий брод» – так в древности называли этот пролив, разделяющий Европу и Азию, по легенде путь через пролив был настолько мелким, что использовали быков для переноски грузов. Ещё «Киммерийская переправа», по древнему народу, некогда проживавшему в окружающих местах. Киммерийцы – один из древнейших народов Северного Причерноморья. О них есть упоминания в ассирийских надписях У111 века до нашей эры, не забыл в стихотворных строках о киммерийцах и Гомер в поэме «Одиссей». И до наших дней докатились имена: Киммерийская переправа, Киммерийские стены, гора Киммерий, два города ( один на азиатском берегу, другой на европейском) с одинаковым названием Киммерик, где уже в одном побывал капитан на костылях.

Морская вода, вытекающая из Керченского пролива( Боспор Киммерийский), заструилась густым зелёным цветом. Напротив Такиля лежал мыс Панагия ( «Божья матерь»). Но опасности в виде отмелей, скальных рифов, ржавых скелетов затонувших кораблей встретили легко и наивно скользящего «Потомка». Хищные лапы песчаных кос незаметно протянулись под мерцающей водной поверхностью, чтобы накинуть удушающую «косу» и остановить весёлый бег корабля, медленно и безвозвратно погружая его в песочную пучину.

– Прочь с пути, морские преграды! – смело восклицал разгоряченный встречным ветром неистовый капитан Бесстрашия по имени Юрий Лишаёв, а по кличке Фантик. И словно подчиняясь воле неутомимому и неугасимому порыву, только искалеченному, но непобедимому капитана Бесстрашия расступались отмели, отступали скалы и остовы сгинувших кораблей, пропуская легендарного «Потомка Митридата Понтийского» к столице государства – Пантикапею. И ещё зорко за опасностями моря смотрела Юлиана, остерегая своего любимого капитана.

Из толщи воды точно вырос мыс Акра ( в переводе «мыс», «возвышенное место», «крепость»), где стоял античный город, проживший больше всех городов Боспора по времени жизненной истории. А теперь самый богатый для археологов, они нашли здесь 400 древних монет. Мореплаватель прищурился, он, будто увидел среди мокрых камней золотые кругляшки сверкающих монет с изображением колоса, плуга, осётра, зерна, быка, львиной морды, сатира со звериными ушами и ордерных фасадов дворцов, храмов и оборонительных сооружений. А на обороте монет были вычеканены лев, рыба, лук в горите, грифон, пьющий Пегас, атрибуты Диониса. Мифическое чудовище – грифон служил гербом столицы. Тяжёлый золотой невод рябил в играющих лучах Акры. Запах соли и моря, точно аромат античных времён, дохнул от позлащённых камней, каменных и железных якорей античной эпохи, от якорной стоянки Акры, от её оборонительных стен и башен, от чёткой городской планировки уже разрушенных домов, а теперь всё замытых песком и прошедшими веками. А в карманах капитана сейчас сиротливо звенела дешёвая монета с отпечатком украинского трезубца.

Внезапно солнце озарило узкую поверхность пролива. Черные и белые паруса торговых и рыбацких кораблей спешили по своим маршрутам, словно лебеди плавно скользили по зелёному зеркалу. А военные гребные триремы тяжело утюжили закатную воде острыми носами, расписанными «глазами» и восседающими на них деревянными божествами, Облака, как призраки, стелились по берегам, воссоздавая архитектурные эскизы античных городов.

– Мой путь с любовью и поклонением к Митридату – божественен в бессмертной красоте! – воскликнул гребец каяка, поражённый панорамой Бычьего пролива, возродившегося из ушедшего времени и прояснившимся перед ним чистыми красками. Мечты и думы на закате, как волны живые, несли каяк капитана к Боспорскому берегу, где на песочном пляже он скоротает ночь перед встречей с Пантикапеем.

Античный город Тиритака в переводе – быстрое течение, предстал перед ликующим моряком. Упругая волна, словно дельфинья спина, далеко протащила каяк по отмели и ушла в пенной радости назад. И тень города и тишина глубокая встретили сошедшего на берег моряка. Но скрип песка, как шелест шелковых одеяний, как шаги призраков, качались рядом с прогулочным путём капитана Бесстрашия. Далеко идти ему не пришлось, откуда-то из грёз давних дней появилась Богиня Афродита, одетая в белый хитон и гиматий, а головным убором её был высокий калаф с наброшенным на него покрывалом. По греческим поверьям Афродита всегда оказывала услуги мореплавателям.

– Тебе нужна помощь, моряк? – спросила она.

– Нет!

– Что ты ищешь в здешних местах?

– Сочетанья прошлого и нынешнего.

– Зачем тебе тревожить ушедшее время?

– Из глубины веков мерцает свет далёкого прекрасного, ведь ты явилась мне.

– Но сейчас умами твоих современников правит христианский Бог?

– А мне дорого счастье Боспора античного времени и твое предназначение в зрелых полях, плодоносящих садах, в растущих и поющих травах и цветах. Твоё покровительство любви и свадьбам. Я вижу мою восхитительную и любимую Юлиану среди роскошных и райских роз.

– Напрасно ворошишь отжившее?

– Но любовь одна во все времена и никогда не исчезает!

– Для чего ты ведёшь свою ладью вглубь веков?

– Мне интересно увидеть тайны земные, скрытые в былом времени.

– Остановись! Ведь путь твой пройдёт сквозь страдания и мучения.

– Ну и что, ведь они так похожи на наши трудности. А твоё блистание, Богиня, в черной ночи так привлекательно, как восходящая золотая заря!

– Счастливой дороги в Пантикапей!

– С твоим именем, Афродита, пройдёт все моё путешествие!

– Если поклоняешься мне, то тогда благословляю твой трудный и роковой путь!

– Нас связывает и охраняет – Любовь с её вечной красотою и нежностью!

– Ты прав – её невозможно задушить или убить!

– А меня ты забыл, Юрочка? – ехидно вдруг раздался голос Юлианы.

– Нет, дорогая, ты близкая и родная, а Афродита – богиня!

* * *

… В оставшиеся часы ночи капитан Бесстрашия не мог уснуть и вывел корабль в пролив. Слева по борту на высоких холмах тревожно горели костры. Над Фанагорией тоже был виден красный отсвет пылающих огней. А в зелёном стекле неба и моря искрились и купались звёзды.

– Ладья, а звучит красиво! – вслух произнёс капитан название его каяка, которое произнесла Афродита. Лодка была похожа на большую рыбину с нарисованными глазами и хищным носом. Но сейчас она кокетливо «играла» вишнёвыми зрачками, будто морская принцесса на бурунном «балу».

Взошло солнце. И юное утро пришло с востока. Стало теплеть, хотя по проливу гулял свежий бриз. Но мир вокруг сиял млечной синевой и белым узором прибоя. В глубине залива появилась столица Боспора – Пантикапей, раскинувшийся дворцами, храмами, крепостными стенами, башнями и домами по трапециевидной горе. Солнце играло лучами по мраморным колоннам и черепичным крышам. Акрополь плотно окружили войска. Перед пёстрыми рядами воинов на стене в пурпурной мантии величественно и спокойно стоял прославленный царь и полководец Митридат в высокой золотой китаре, с драгоценным мечом в правой руке, а в левой держал бриллиантовый скипетр. Всё пышное и многоцветное богатство ярко сияло в лучах взошедшего светила.

Капитан Бесстрашия – Юрий Лишаёв, зачарованной открывшейся праздничной картиной античности, поднял в руках весло, с восхищённым криком:

– Хварно! – тоже приветствовал царя. И тут же почувствовал какую-то грозовую напряженность, повисшую над цитаделью. И Юрий Лишаев понял, что его каяк появился перед Пантикапеем в то роковые утро, когда восставшие воины во главе с сыном царя Фарнаком смели Митридата с престола. Не желая попасть в плен и быть оплеванным своими предавшими поданными, а потом римлянами, он уговорил телохранителя Битойта выставить боевое копьё, пал грудью на острие и принял мученическую смерть. Юрий Лишаёв вспомнил свой фантастический сон и пророческие слова-завещания Митридата, обращённые к нему.

– Царь Митридат Понтийский! – обратился Фантик к античному прадеду. – Ваша героическая смерть вошла в мировую историю, вашим именем названа гора Митридат, где стояла крепость Пантикапея! Вы – герой Боспорского царства!

– Благодарю тебя, потомок, за благодатную весть! – тихо промолвил царь окровавленными губами и глаза его остекленели от страшного поцелуя Смерти, пронзившую острым копьём его грудь.

– Я выполняю ваш наказ и прославляю ваша имя в плавание на ладье вокруг Боспорского государства, с посещением античных городов! – будто стал оправдываться наш мореплаватель, увидев губительную трагедию Митридата.

– Плыви, потомок, освяти берега Боспора своим мужеством и геройством, пусть все знают, что дух и сила Митридата живёт в его смелых потомках!

– Хварно! – опять приветствовал Фантик наказ царя древним греческим кликом, его молодое сердце слилось в скорби, в горячей боли о пролетевшей истории, где он ничего не мог поправить или помочь Митридату.

– Люби печаль и радость, ведь это осязаемые и духовные поэмы жизни! – не умолкал глас умирающего царя Митридата, уже превратившегося в историю и ставшего легендой Боспорского государства.

– Я постараюсь ярко очертить ваш образ, напоминая современникам о славном прошлом нашей родной и любимой земли!

– Спасибо, отважный мореплаватель, что сделаешь мой вечный сон, сияющий правдивыми воспоминаниями об ушедшем грозном времени и обо мне.

Капитан Бесстрашия причалил к берегу. Керчь встретила и приветствовала его статуями грифонов, стоящих у лестницы на гору Митридат. Грифон – это образ Птицы Силы, сказочное существо, вошедшее в античную мифологию с островов Индийского океана. Грифон сочетает в себе тело льва, а голову и крылья птичьи. Грифон стал в греческой мифологии служителем богини Немезиды, а в славянской – защитным божеством. Воплотился грифон и в христианстве в символе Иисуса Христа, как слияние божественной и человеческой природы, как охранник храмов.

В правой лапе грифона покоится золотой ключ, ещё далёкие греческие учёные-мистики предполагали, что в Пантикапее находится вход в другой мир, куда может ступить только достойный. Грифоны бдительно стоят на страже, отгоняя от таинственного входа недобрых людей, вручая ключ лишь благим и благородным.

А керчане в сквере у подножия горы установили памятник могущественном царю Митридату У1 Евпатору.

* * *

Навстречу, будто от бушующего бунта в Пантикапее, пошла широкая зыбь. Волны волновались и змеились, отворачивая нос ладьи от городской пристани, где как на центральной агоре толпился взбудораженный народ Боспора, то здесь толкались другу от друга десятки малых и больших судов – военных и торговых, рыбачьих и разукрашенные корабли высшего сословия и царского флота.

Тяжёлые и крутые волны, точно налитые голодом, горечью, несчастиями простого народа и злобой, завистью, коварными замыслами богачей ходили зыбкими ударами, мощно поднимая и упруго вознося ладью по гребням бегущих водных гор.

Мореход не стал сопротивляться и повернул свой узкий и острый каяк в пенный след катящей хляби. Уходящие к проливу валы приняли в возмущённый ряд хлипкоё судёнышко с пышным именем царя Митридата, сейчас уже низложенного и растерзанного восставшими войсками во главе с изменившим отцу сыном Фарнаком.

Блеск воды и волн, как воинские щиты несметной армии, колебались перед глазами капитана, плывущего в мертвом молчание пролетевших веков. И будто оттуда, из далёкой античности, упал ему на грудь живой муравей, принесённый ветром с возникшего по пути древнего сарматского рифа или Карантинного мыса. И вспомнил капитан прочитанные страницы истории о Боспорском знаменитом городе Мирмекий ( «муравей, муравейник», или «риф, подводная скала»). А прославился Мирмекий не своими богатыми склепами с мраморными саркофагами и мощёными двориками, где стояли дома состоятельных греков, выходцев из Милета, а совсем рядом находились примитивные землянки варваров местных племён. Прославился город тем, ведь в нём родился скиф Ахиллес. Это он стал потом героем Троянской войны. За буйство жестокого характера, за высокомерие и презрение к горожанам, они изгнали строптивого из Мирмекия. Наш земляк очутился в Фессалие на севере Греции. Ахиллес совершил под Троей множество подвигов, но через десять лет войны его поразила стрела Париса, попав в единственное уязвимое место на теле Ахиллеса – в пятку. Греческие легенды воспевают своего героя, хотя по внешности и вспыльчивому характеру, он был похож на скифа, светловолос, голубоглаз, смел, яростен в безудержной отваге. Олимпийские боги, даже после смерти Ахиллеса, оставили дух героя на Понте на острове Змеином, а длинную песчаную Тендровскую косу называли тогда Ахиллесовым ипподромом. Для троянского героя греки строили храмы и приносили множество пожертвований.

Капитан Бесстрашия будто почувствовал в себе родственность духа с Ахиллом, теперь они оба кровно связаны с Боспором. И точно в ушах капитана вдруг прозвенел, как натянутый нерв, боевой клич Ахиллеса – Мирмендонцы ( а точно и правильно – Мирмекийцы) – за мной! И в страшном испуге от мощного клика, точно львиного рыка, рассыпались и бежали троянские воины. И с гордостью прочёл капитан гомеровские строки из поэмы «Илиада»:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид…

Сейчас в двух мирах присутствовал своей жизнью капитан Бесстрашия – в античном далёком и совремённой действительности. Он греб размеренно и упорно, каяк послушно скользил над морем, плескавшимся у тех берегов, как и много веков назад. Лишь время другое, но такое же, летящее над миром, в солнечном пламени и страстей человеческих. Руки капитана будто держали ни гребное весло, а Грусть людскую за ушедшей историей.

Окунул весло вправо – и открылись огни современности, гребнул лопастью влево, и потекли изящные архитектурные строения античности.

Внезапно предательский туман, как подлый заговор, вдруг окутал пролив, упал вязкой непроницаемостью и неприветливостью, как выдох ослеплённых и одураченных боспорян, отрядов воинов-гоплитов и рабских окровавленных и обездоленных ртов восставших на площади у акрополя Пантикапея.