Текст книги "Медсестра"

Автор книги: Владислав Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Родители Кузовлева, приехавшие из Москвы, захотели поначалу забрать сына и похоронить в Москве, но их отговорили, отвезли на кладбище. Оно возвышалось на берегу озера, в соснах, откуда открывался живописный вид на озеро. Глава администрации Конюхов, точно чувствуя свою вину за все происшедшее, быстро заказал памятник из гранита, который ко дню похорон уже сделали, с большой фотографией улыбающегося Станислава Сергеевича и датами его короткой жизни. Алену они не осуждали, но одна мысль, что именно она стала виновницей смерти их сына, оттолкнула их от Нежновой. Так и уехали, не попрощавшись с Аленой и не признав ее женой своего единственного и горячо ими любимого Стасика.

Грабов ни от кого не прятался, сам пришел с повинной, не отпирался, рассказал все как было: и как под страхом смерти предупреждал хирурга не завлекать жену московскими гостинцами, а отправить ее к матери, но тот не послушался, слово не воробей.

– Какое слово, какое слово?! – орал вне себя майор Маркота. – Да ты понимаешь, как это называется?!

– Знаю, убийство.

– Нет, герой войны, мать твою, это называется

предумышленное убийство, и тебе светит пожизненное! Пожизненное заключение, а в старые времена бы вышку дали! Ты это понимаешь, орденоносец, мать твою?!

Петр поднялся, схватил Маркоту за грудки и, притянув к себе, яростно прошипел:

– Ты мои ордена и мою мать не трожь, иначе я и тебе башку сверну!

Майор перепугался, посадил Грабова в КПЗ, доложил по инстанции. Приехал следователь прокуратуры, отправил арестованного в город, в тюрьму, сам оставшись, чтобы произвести допрос свидетелей. Но все подтвердили сказанное Петром.

– Надо бы вам в прокуратуре экспертизу провести... психиатрическую! – робко подсказал следователю Конюхов, когда тот зашел к нему проститься и попросить машину на обратную дорогу. – Парень пришел с войны, вот крыша-то и поехала!

– Проведем, – кивнул следователь.

Он был молодой, пришедший на работу в прокуратуру только что, после окончания университета.

– Только не псих Грабов, это и без экспертизы видно. И крыша у него не поехала. Вседозволенность, распущенность, великого героя из парня сделали! Но меня другое беспокоит: как же так, все знали, и никто даже пальцем не шевелил, чтобы убийство это и нечаянную смерть другого человека предотвратить?! – зло усмехнулся следователь. – Один Дмитрий Дмитриевич Семушкин бегал по Заонежью и пытался остановить одну поехавшую крышу! И ведь вам он тоже звонил, господин Конюхов. И майору Маркоте. Вот уж кто был просто обязан отреагировать на столь важный сигнал! А все лишь посмеялась. Как же так?

– Да ведь всерьез-то никто не поверил! -воскликнул глава администраций. Бригадир, орденоносец

и вдруг кого-то убить задумал?! Как говорят, бред собачий!

– Так ведь не школьник звонил, а уважаемый всеми человек! Почему бы не прислушаться? – не унимался прокурор. – Если б прислушались, не было бы этой беды! Говорят, способный хирург был. Вон пилорамщику Матвееву руку пришил...

– Да, способный, – согласился Конюхов.

– Три семьи стали несчастны.

– Какие три? – не понял Конюхов.

– Родительские семьи Грабова, Кузовлева и его собственная семья. Как бы то ни было, Алена Васильевна Нежнова осталась вдовой...

– Ну она пока жена Грабова, – нахмурился Конюхов.

– Нежнова подала на развод. И думаю, ее просьбу удовлетворят.

Следователь уехал. Медицинская экспертиза признала Грабова вменяемым, а суд вынес ему пожизненное заключение, не найдя никаких смягчающих обстоятельств. На суде Петр не раскаялся, а в своем последнем слове сказал, что нисколько не жалеет о содеянном и, повторись все, он бы поступил так же. Это нежелание покаяться да еще уверенность в собственной правоте и рассердили судей, которые единогласно вынерли свой жесткий вердикт: пожизненное.

Алена на суде не была. Получив развод, она продала материнский дом и уехала к тетке Глафире в Мытищи, под Москву. С Заонежьем ее ничто больше не связывало.

6

Сразу вспомнились те страшные дни, когда она сразу потеряла и мать, и Кузовлева, по которому на похоронах убивалась как по любимому мужу. И вот

второй, еще более страшный удар, точно судьба только и поджидала тот миг, когда Алена почувствовала себя наконец счастливой.

В первую секунду она в смерть Мишеля даже не поверила. Еще час назад ее муж был здоров, ни на что не жаловался, отчего же мог умереть? Она подняла его безжизненную руку, уронила, та упала как плеть. Она еще минуту ждала, что ее супруг вдруг откроет глаза, улыбнется и скажет: «Я пошутил». Убедившись, что Мишель бесповоротно мертв, Алена позвонила в полицию. Через полчаса приехал уставший инспектор с мешками под глазами в сопровождении двух экспертов. Последние молча обследовали спальню, сняли отпечатки пальцев. Инспектора по уголовным делам звали Луи Жардйне. Он допросил Алену, потом спустился на кухню к Колетт, заглянул к Виктору, которого давно и хорошо знал, после чего вернулся на виллу «Гранд этуаль».

– Я сожалею, но тело вашего мужа, мадам Лакомб, мне придется забрать, чтобы произвести вскрытие, поскольку у нас есть подозрение на убийство, – сухо доложил инспектор. – Я уже вызвал карету «скорой помощи».

– Убийство? – испугалась Алена. – Какое убийство?!

– Я говорю «подозрение на убийство», мадам! Большего, пока не будут готовы анализы и не произведено вскрытие, вам сам Эркюль Пуаро не скажет. Возможно, мне придется еще раз навестить вас и задать дополнительные вопросы.

– Но я ничего не знаю!

– Мадам, нам всегда кажется поначалу, что мы ничего не знаем, в то время как знаем все! – Жардине, позволив себе снисходительно улыбнуться приподнял. служебную каскетку и отдал поклон: – Моё почтение, мадам! Я позвоню!

Он уже открывал дверь, как вдруг Алена вскрикнула:

– Мсье, подождите, атанде! Я вспомнила! Утром на снежной дорожке перед крыльцом я увидела три пары следов!

– И что? – не понял инспектор.

– Как – что?! Утром к нашему крыльцу обычно подходят лишь два человека: Стефан-молочник, который приносит молоко и сливки, и повариха Колетт. И в то утро больше никто к дому не подходил, но я видела третью пару следов. Понимаете?! Третью пару следов! Значит, был кто-то третий!

Жардине кивнул, взглянул на окно, исчерканное полосками дождя. Оглянулась и Алена. Подбежала к окну, глянула вниз, на расплывшуюся от воды и грязи дорожку, ведущую к парадному крыльцу, на которой уже не было никаких следов.

– Весьма сожалею, мадам, что погода стерла столь важную для нас улику, – не без язвительной улыбки проговорил инспектор, снова поклонился и вышел.

«Кретин! – взвилась в ярости Алена. – Какой кретин!»

Она спустилась вниз, налила себе коньяка, хотела выпить залпом, но поперхнулась, долго кашляла, с трудом отдышалась, села за стол и расплакалась.

Появилась Колетт с надменно-постным лицом. Но на ее надутом лице проглядывало все же нескрываемое любопытство.

– Я пойду, мадам, ужин на кухне, – проговорила она. – Молоко у меня изъяли якобы на экспертизу! Это ужасно – все, что случилось! Завтра приходить?

– Да-да.

– Я приношу вам свои соболезнования! Крепитесь!

Стряпуха ушла, сгибаясь под тяжестью двух сумок.

Даже в такой трагический день она не растерялась, прибрав к рукам все, что плохо лежало.

В доме повисла звенящая тишина. Было слышно, как шуршит маятник старинных часов в новом кабинете убитого мужа. Алена вздрогнула, поднялась и, будучи не в силах выносить эти шорохи, бросилась к Виктору. Он был единственный, кому она могла довериться в этот страшный час.

Тот после ухода инспектора Жардине, сообщившего ему жуткую новость, пребывал в полной растерянности. Увидев Алену, он поднялся, сделал шаг ей навстречу, и она, не выдержав, бросилась ему на грудь, расплакалась. Виктор обнял ее, погладил по спине.

–Успокойтесь, Алин, возьмите себя в руки, – приговаривал он. – Да, это невероятно, я сам сижу как оглушенный!

– Но вы, надеюсь, не думаете, что это я убила Мишеля?! – воскликнула Алена.

– Что за чушь! О чем вы говорите, Алин?! Кто вообще способен такое придумать?! – искренне воскликнул он. – Я наблюдал ваши чудесные отношения, и у меня ни разу не возникло никаких подозрений, а уж в этом отношении я большой профессионал! Я потрясен другим: кто мог таить зло, посметь поднять руку на этого святого человека?! А действовал отнюдь не новичок. Чисто сработано!

В каком смысле? – не поняла она.

– Я имел в виду, что яд ловким образом; подсыпали в сливки и таким способом, судя по всему, намеревались отравить вас обоих...

– Яд подсыпали в сливки? Яд был в бутылке со сливками? – воскликнув, поразилась она.

– Луи Жардине мне по секрету сообщил об этом, мы с ним старые знакомые, – подмигнул ей Виктор, разливая коньяк по бокалам и подавая один из них Алене. – Хотя официально это еще не подтвержденная

истина, нужна проверка. Но эксперты не сомневаются. Жардине озабочен другим. Ведь обычно вы завтракали вместе с мужем, и тот, кто подсыпал яд в бутылку, хорошо это знал. Однако отравился один Мишель...

– Но я же вам рассказывала, что мой муж спал как убитый, то есть не как убитый, а как нормальный человек, а я утром решила выпить крепкого черного кофе, чтобы самой немного взбодриться, потому что вчера тоже легла поздно! В том вся причина! Разве это так трудно понять?! – покраснев, разволновалась она. – Или инспектор все-таки подозревает меня?!

_ – Инспектор подозревает всех, – усмехнулся Виктор. – У него такая профессия. Бьюсь об заклад, что на втором месте в этом списке стою я.

– Вы? – удивилась она.

– Я, Колетт, Анри, вы, Стефан, все, кто имел мало-мальское отношение к «Гранд этуаль»!

– Но что же мне делать?

– Ничего. – Рене, желая ее подбодрить, неожиданно улыбнулся, пожал плечами. – Понимаете, наш французский инспектор имеет право подозревать всех, кто связан с этим делом, но, чтобы предъявить столь серьезное обвинение кому-либо из подозреваемых и уж тем более арестовать его, он должен представить прокурору очень серьезные улики и доказательства вины этого человека. У вас в России, к примеру, любого можно было арестовать и посадить по звонку свыше, не знаю, как сейчас, но раньше такое часто практиковалось. У нас же подобное просто невозможно! Мы цивилизованная страна, форпост демократии! Наши власти, наш суд не примут во внимание никакие словесные аргументы господина Жардине, если у него не будет на руках твердых улик и прямых доказательств! Так что беспокоиться нечего!

– Как это – нечего, когда сегодня утром кто-то

хотел отравить нас с мужем?! – выпив коньяк, в слезах выкрикнула Алена. – Как это – нечего?!

– Да, тут вы правы, Алин, – вздохнул Виктор. – Но кто мог это сделать, вот в чем вопрос! Мишель был само воплощение кротости, ангел божий...

– Филипп... – помолчав, обронила Алена.

Рене пожал плечами. Несколько секунд он смотрел на огонь камина и на биглей, лежавших рядом.

– Филипп Лакомб – вздорный, избалованный парень, согласен, – задумчиво промычал Виктор, пригубливая свой коньяк. – Но чтобы сын поднял руку на родного отца? Такое представить невозможно! Да и какой мотив, как говорят господа сыщики?

– Мишель лишил его наследства.

– Как – лишил наследства?

–После того случая в Рождество со мной... – Алена выдержала короткую паузу, схватила со стола Виктора сигарету, нервно закурила, – Мишель был потрясен поступком сына, вызвал своего адвоката, мэтра Дюшана, и переписал завещание. По нему, если я выйду за Мишеля замуж, все движимое и недвижимое имущество после его смерти переходит ко мне, Филипп же не получает ничего. Завещание было подписано еще до нашей свадьбы, оно вступило в силу, и Филиппа о том известили, он даже подписал один экземпляр, свидетельствуя, что ознакомлен с ним. И Филипп мог питать к нам обоим ненависть из-за этого...

Виктор нахмурился и продолжал смотреть на огонь.

– А вы согласились выйти за Мишеля,зная условия завещания? – неожиданно спросил он.

– Считаете, я сделала это из-за денег?

– Нет, я так не считаю, но ведь вы знали условия завещания, прежде чем сказать ему «да»?.

– Знала, и что?

– И вы его не любили.

Алена выдержала паузу, не отрываясь глядя на Виктора.

– Да, не любила. Но я, может, впервые встретила столь умного и образованного человека, чувственного и нежного, заботливого, что решила стать его женой и составить его счастье. Да, его! Да что я перед вами оправдываюсь, словно вы ничего этого не знали и не видели! В чем вы меня можете упрекнуть? В чем обвинить?! – запальчиво выкрикнула она. – В чем?!

Она не выдержала и разрыдалась. Виктор нахмурился, налил Алене стакан сока, протянул ей.

– Успокойтесь, никто вас не обвиняет, – проговорил он.

– Когда вы уезжаете?

– Должен был завтра, но конечно же отложу на несколько дней.

– Спасибо. Да, я вышла замуж по расчету, но мне не нужно было его убивать, потому что Мишель любил меня безумно и готов был выполнить любую мою прихоть, вы знаете! Какой смысл его убивать, когда у меня нет гражданства, кроме того, он хотел удочерить Катюшку...

У вас есть дочь?

– Да, у меня есть дочь!

Рене потянулся за трубкой, набил ее табаком, закурил, не глядя на гостью.

– Вы считаете, я убила Мишеля?! – выкрикнула она.

– Я так не считаю! – жестко оборвал ее Виктор,

Он впервые повысил на нее голос, и у Алены задрожали губы, слезы блеснули в глазах.

–Извините. Но не надо пороть горячку, как у вас говорят! Просто для полиции брак по расчету – факт не очень привлекательный. Знаете ведь, как все это можно истолковать?

– Как?

– Молодая девушка из бедной страны приезжает работать медсестрой и сиделкой к богатому человеку. В один из праздников она провоцирует подвыпившего сына хозяина на сексуальные приставания, тот пытается взять ее насильно, но все это с ее слов. Возможно, на самом деле ничего и не было, однако она данный факт использует в своих целях, заставив хозяина жениться и переписать на себя все состояние. Через несколько месяцев...– Рене не договорил, выпустив несколько колец дыма.

– Что – через несколько месяцев? – Губы у нее задрожали от негодования.

– Убивает, чтобы заполучить состояние и недвижимость, – усмехнулся Виктор.

– Вы все тут больные! —неожиданно взорвалась Алена. – Вы свихнулись на ваших деньгах, недвижимости, состоянии, ренте, прибавочной стоимости, и ради этого, по-вашему, любой человек способен убить другого! Да вам надо лечиться! Я ненавижу ваш сытый, богатый мир! Ненавижу!

– Подождите, Алин, это же предположение!..

Но слезы хлынули градом из ее глаз, рыдания захлестнули, она зажала рот и выскочила из соседского. дома. Бывший разведчик растерялся, ошарашенный напором ее чувств, вышел за ней следом на крыльцо, но Алена вбежала в «Гранд этуаль», захлопнув за собой дверь. Рене сердито топнул ногой, выругав себя за произнесенную гипотезу, которую ему высказал сам Жардине.

Вернувшись, Виктор набрал телефонный номер Лакомбов. После шести длинных гудков трубку сняли, и послышался сдавленный голос Алены. Виктор, облегченно вздохнул, извинился, сказал, что. такая точка зрения может возникнуть у полиции, он же об этом и не думает.

– Извините, я сорвалась... – выслушав его, пробормотала Алена. – Сама не знаю, что на меня нашло... Нервы ни к черту!

– Еще бы, – с облегчением вздохнул он. – Теперь вам надо держаться!

– Спасибо, что позвонили, иначе я бы думала, что вы принимаете меня за истеричку...

– Я все понимаю. -

– Это хорошо... Здесь мало таких людей, кто бы сейчас понимал меня.

– Их много и не бывает.

– Это правда. Но мне очень необходимо чьё-нибудь понимание! Звоните, не бросайте меня!..

– Да, конечно.'

– Спасибо, что позвонили!

– Пока...

Он пососал потухшую трубку. Оставил ее, взял сигарету. Собаки спали, положив головы на лапы, и Виктор с нежностью улыбнулся, глядя на них. Они вносили в его душу успокоение.

– Может быть, мне и не нужно ничего менять в своей жизни, – закурив, вслух проговорил он, обращаясь к «мальчикам». – Мы дружно живем, охотимся, я в уединении и тишине пишу книгу, радуюсь созерцанию картин природы и наслаждаюсь свободой от женских чар, дамских капризов и вздорного характера супруги. Чего же еще желать? Как думаете?

Один из биглей оглянулся на голос хозяина и громко, с подвывом зевнул, словно соглашаясь с его доводами.

Похороны состоялись на третий день, когда тело вернули после вскрытия. Эспертиза подтвердила факт отравления, и Жардине посматривал теперь на Алену многозначительным взглядом, не мешая, однако, вдове готовиться к похоронам. Французы всегда с почтением относились к традициям. Инспектор вел разговоры с Колетт, Виктором Рене, Анри и Стефаном, обходя стороной Алену, но она чувствовала, как круг сжимается вокруг нее. Она чужая, пришлая, и легче всего обвинить ее. Сердце у нее замирало, ей снилось, что она падает в глубокую пропасть, не в силах удержаться.

Мсье Лакомба похоронили на местом кладбище, в той его части, где хоронили всех Лакомбов, начиная с деда, который первым поселился на вилле «Гранд этуаль». Могилу для Мишеля вырыли рядом с материнской. Алена поцеловала мужа в холодный, почти восковой лоб, поцеловала в последний раз и разрыдалась. Силы внезапно ее оставили, ноги подогнулись, и она упала на землю. Никто ее не поддержал, все равнодушно смотрели на упавшую вдову, и лишь Виктор после укоряющего взгляда кюре подбежал к Алене и помог ей подняться.

Подъехал Филипп, узнавший о погребении от Виктора. Младший Лакомб демонстративно не заметил Алену, не кивнул ей, не подошёл с утешениями. Он с застывшим, как маска, лицом выслушал скорбную молитву местного кюре, бросил горсть земли в могилу, сел в машину и уехал, не оставшись на поминки. Впрочем, на них никто из местных жителей не пришел, кроме Виктора и Колетт, заглянувшей на пару минут лишь затем, чтобы отпроситься пораньше домой Даже садовник Анри, сославшись на недомогание, отказался зайти в дом и пригубить вина за упокой хозяина.

– Почему они все меня ненавидят? – прикусывая губу и не скрывая слез, спросила Алена.

– Меня тоже,– усмехнулся Рене, уминая жаркое.

– А вас за что?

–За то, что я сочувствую и стараюсь, помочь вам.

– Разве за это можно ненавидеть? Вы же цивилизованная страна, форпост демократии?!

– С форпостом, кажется, я погорячился, – усмехнулся он.

Сосед перестал есть, допил вино, взглянул на Алену, сидевшую за столом в траурном платье и с прозрачным газовым шарфиком на плечах. Черный цвет очень шел к ее небесным глазам и светлому облику, делая ее еще красивее, и Виктор отвел взгляд в сторону.

–Я завтра уезжаю, – негромко сказал он.

– А нельзя вообще отменить поездку?

– Увы, нельзя. -А ваши билеты до Неаполя вы отменили?

– Нет.

– Надо позвонить.

Она безучастно кивнула, глядя в конец стола, где обычно сидел Мишель.

– Они меня арестуют?

– Кто? – не понял Рене.

– Полицейские.

– За что?!

– За убийство.

– Вы кого-то убили? -

–Нет.

– Тогда за что вас арестовывать?

Она пожала плечами.

– Я чувствую, что все к тому идет, – упрямо выговорила она. – Я чувствую, понимаете!

– Алин, я вас умоляю! – поморщился Виктор, пригубливая коньяк. – Я понимаю, вы многое испытали за эти дни, не дай господь никому пережить такое, но вы же всегда были сильной женщиной, а потому в состоянии превозмочь и эту большую беду!

– Была, да сплыла.

Она продолжала смотреть в одну точку. Потом вытащила платок, высморкалась.

– Я когда приехала сюда, то сразу влюбилась вас и долгое время жила этой любовью, а наши утренние встречи, беглые, короткие, были для меня как глоток живой воды. Я летала по «Гранд этуаль», думая только о вас и живя одной мыслью о будущей утренней встрече. И мне казалось, что и вы любите меня. Но вы испугались этой любви, объяснив все дружеской расположенностью к Мишелю. Так бывает, когда боятся полюбить или не могут. А если любят, то готовы драться, стоять насмерть, защищать свое чувство. Любовь – это когда вы и секунду не в состоянии прожить без любимого человека. А вы высохшее дерево, мсье Рене, внутри вас пустота, которую вы заполняете разными вещами, в том числе и писанием книги об охоте, но это все предлог. Вы живете жизнью уже не существующего человека. Когда-то он жил-был, а лотом взял и умер.

Она умолкла, а он, посидев минуту, решительно поднялся, чтобы произнести резкую отповедь этой самоуверенной русской девчонке, но, взглянув на ее усталое, безразличное лицо, не нашел вдруг тех гневных слов, которые секунду назад вскипали в его сердце.Они растаяли как дым.

Утром, проснувшись, он, как обычно, вывел своих «мальчиков» на прогулку и сразу заметил полицейскую машину у ворот «Гранд этуаль». Еще минут через пять двое жандармов вывели Алену,провели к. машине, усадили на заднее сиденье; Она оглянулась, бросив через заднее стекло на соседа безучастный взгляд, как на незнакомого человека.

Виктор остолбенел, дождался появления инспектора Жардине, подошел к нему:

– Что случилось?

– Я вынужден был арестовать мадам Лакомб по подозрению в убийстве своего Мужа, – помедлив, не без гордости сообщил он.

– Но, Луи, этого быть не может!

– В отличие от вас, больших разведчиков, у нас все гораздо проще! И мотив, и прочее. Мы сегодня произвели обыск в доме и нашли в сумке, с которой гражданка Нежнова приехада из России, уйму всяких мазей, корешков, лекарств, а среди них и пузырек с тем самым ядом, лишившим жизни мсье Лакомба. Вот и вся разгадка. А уж мотивы, надеюсь, и тебе, Виктор, известны! Деньги, большое наследство, на нее переписанное, нежелание жить с калекой. – Жардине усмехнулся. – Ты скажешь, все лежит на поверхности, шито белыми нитками! Да, это не поиск Усамы Бен Ладена. Обычное убийство на бытовой почве. Бытовуха! Так я тебе скажу: за двадцать пять лет работы у меня лишь три или четыре дела потребовали по полгода кропотливых поисков и сложных умозаключений! Три или четыре!.. Угостишь рюмкой коньяка?

Рене кивнул. Они зашли к нему в дом. Виктор налил инспектору глоток «Мартеля», тот бросил взгляд на собранные чемоданы:

– Уезжаешь?

Хозяин кивнул:

– В Венецию.

Жардине посмаковал коньяк, выдержал паузу.

– Вообще-то в интересах дела и как важного свидетеля, я обязан бы тебя попридержать, – задумавшись, обронил он. – Но, думаю, больших сложностей в этом деле не предвидится. Но на всякий случай оставь адрес и телефон. Мало ли что. Если потребуется, попрошу коллегу из Венеции тебя допросить. Ты только мне скажи вот что и с полной искренностью: с мадам Лакомб любовных шашней не заводил?

–Нет.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно! Мы были друзья с Мишелем.

– Ну друзья еще не повод!

Инспектор допил коньяк, поднялся, надел каскетку.

– – Спасибо за угощение! – Он достал из внутреннего кармана записную книжку И шариковую ручку. – Запиши-ка сюда свой адрес и телефон в Венеции!

Виктор записал, плеснул Жардине еще коньяку. Тот помедлил, но взял.

– Только я на Библии готов поклясться: Алин его не убивала! – твердо проговорил Рене. – А тебе же гладкий отчет ни к чему – ты не карьерист, Луи!

– И кто же, ты думаешь, убил Лакомба?

– Филипп. Они давно не ладили друг с другом. И цель его была одна: отравить их обоих! Одним ударом!

Инспектор выпил глоток коньяка, облизнулся, взял ломтик сыра, не спеша разжевал.

– Хороший «Мартель»! – крякнул он, помолчав. – Ты меня обижаешь, Виктор! Я эту версию еще в первые дни следствия проверил. Но у мсье Филиппа алиби. Их с подружкой бармен видел с полуночи до двух в баре, рядом с его домом, они были изрядно навеселе, потом, как свидетельствует Жанна, его подружка, они отправились к Филиппу домой, и Жанна уверяет, что Лакомб-младший, как бревно, пролежал с ней до утра.

– Не похоже, на Филиппа! – сразу же отверг Виктор. – Он любит корчить из себя аристократа и знакомство водит с такими же, посещает изысканные салоны, хорошие рестораны, закрытые клубы и приличных женщин! И проводить время с какой-то подружкой в баре не в его стиле! Уж я-то знаю! Лжет он, подружка и бармен! Кто тебе сообщил про яд в чемодане Алин?

– Анонимка, обычное дело.

– Вот где собака зарыта! – воскликнул Рене.

– Но я обошел все дворы в Овере, опросил всех: никто чужаков в вашем поселке тем утром не видел! Ни одна машина не проезжала! Дух святой залетел? А кроме того, мадам Лакомб все время пила кофе со сливками, а тут вдруг без них! Странно, не так ли? Или одна без мужа побежала гулять в непогоду, аж на берег Роны, и домой не торопилась возвращаться!

О чем это свидетельствует? Ну а про завещание тебе все известно!

– Это свидетельство того, что тот, кто планировал убийство, хорошо знал порядки и обычаи «Гранд этуаль»! Это не посторонний, Луи!

– Она и есть не посторонний. И Колетт твердит, что никакой любви меж русской медсестрой и хозяином не было! Все это подтверждают.

–Она не убийца, клянусь!

Инспектор Жардине усмехнулся, взглянул на пустой бокал, и Виктор тотчас его наполнил на четверть. Луи пригубил, зачмокал, завздыхал.

– Жизнь готов отдать за хороший коньяк! Надо же заиметь такую слабость! – Он шлепнул себя по коленке. – Да, задал ты мне задачку. Знаешь, что произошло, когда мы при ней нашли этот пузырек с ядом? Она обреченно покачала головой и проговорила: «Я так и предполагала!»

– Она мне тоже сказала, что ее скоро посадят.

– Почему?

– Потому что всем удобнее считать, что русская распутная девка женила на себе богатого калеку, заставила его переписать на себя завещание, а потом отравила, чтобы найти муженька помоложе! Хотя ты знаешь, я работал в России, так вот должен тебе сказать, что русские жены самые преданные и верные. И еще, Луи: она пока подданная России, русские могут опротестовать результаты следствия, объявив, что оно подтасовало факты. Твоя карьера может пострадать!

– Не надо меня пугать! – Луи сам плеснул себе еще глоток коньяка. – Если ты так заинтересован в судьбе Алин Лакомб, то оставайся и нарой мне новых фактов! У меня сейчас даже помощников нет, все заболели гриппом! А на мне еще шесть дел, и каждое похлеще этого! Сейчас же поголовная юридическая грамотность! Все знают, что такое прямые и косвенные улики, отсутствие орудия взлома или убийства, признания на следствии, допрос в присутствии адвоката и сотни других вещей! Никого не прижмешь, все изворотливы, как ужи, а начальство требует свой процент раскрываемости! Я вижу, она тебе нравится?

Виктор помолчал и кивнул головой.

– Ну так что? Может, останешься?

Луи взглянул на бутылку «Мартеля», где остался глоток коньяка, и Виктор плеснул его в бокал инспектора.

– Ну так что, Виктор?

Рене вздохнул, выдержал долгую паузу, развел руками.

– Да нет, я уже пообещал старому приятелю. Мой приезд для него нечто вроде освобождения из тиранического плена жены. – Он усмехнулся. – Да и люблю я этот город!

– Друг из ваших?

Рене кивнул.

– Тогда понимаю. Жаль! Я постараюсь что-нибудь сделать, чтобы переломить ситуацию, но...

Луи допил коньяк, пожал Виктору руку и ушел. Несколько минут Рене сидел неподвижно, вжавшись в кресло и не в силах подняться, точно пустота, поселившаяся в душе, тяжелым грузом давила на него.

– Я, наверное, и вправду высохшее дерево, – неожиданно пробормотал он вслух, обращаюсь к биглям, зевавшим у камина. – И тут ничего уже не поделаешь.

Часть третья

«НА МИНУТОЧКУ В ПАРИЖ»

1

Инспектора Жардине с утра мучила изжога. Коньяк легко и приятно пьется, на языке буйство ароматов, тепло разливается по телу, легко думается, и голова на другой день ясная, но для желудка сей напиток смерти подобен, вот он и забастовал. И все еще оттого, как язвительно заметил доктор Гранье, что сыщик ничего не ест, закусывая коньяк исключительно лимоном или маслинами: Изредка кусочком сыра. Русские не дураки, предпочитая коньяку водку, а ее, родимую, пьют под хорошую закуску.

Жардине выпил полстакана содовой и поморщился: она уже не действовала – и придется снова глотать противный гель.

Из камеры привели мадам Лакомб. Она выглядела жалкой и потухшей. Тюрьма никого не красит, даже охранников. Луи передал подозреваемой ее обручальное кольцо, ключи от дома, кошелек, паспорт, брошь из серебра с черным агатом, золотую цепочку с православным крестиком, еще одну цепочку, серебряную, несколько визитных карточек, наборный браслет из малахита, косметичку – все, что у Алены отобрали, прежде чем препроводить ее в камеру.

– Распишитесь, что вы получили свои вещи, – подавая ей расписку, проговорил инспектор. – Проверьте, все ли на месте. Посмотрите содержимое кошелька.

Дрожащими руками она проверила содержимое кошелька и долго не могла расписаться: пальцы не держали ручку. Наконец ей удалось вывести на бумаге странную закорючку, и Жардине нахмурился, не зная, попросить ли подследственную повторить свою подпись – мало ли что, есть такие изворотливые, что потом с пеной у рта будут доказывать, что им ничего не отдавали, а там и золотая цепочка, браслет из малахита, обручальное кольцо, деньги – или же махнуть рукой и больше не мучить эту русскую.

Он покрутил расписку в руках, кашлянул.

– Вы меня выпускаете? – заикаясь, спросила мадам Лакомб.

– Да, я вас выпускаю, – проворчал инспектор, – но пока на подписку о невыезде. Дело еще не закрыто, а потому, я, возможно, к вам еще наведаюсь и задам ряд вопросов...

Она кивнула.

– Я могу идти?

– Да, вас подвезут, мадам Лакомб, но, возвратившись домой, я думаю, вам стоит поблагодарить мсье Рене. Это именно он с пеной у рта защищал вас и готов был написать даже поручительство, а также подсказал ряд ценных идей, которые направили следствие по верному пути. Звонил мне несколько раз из Венеции. Так что его неоценимая помощь во многом повлияла на то, что вы сегодня обретаете желанную для вас свободу. – Инспектор, сощурившись, взглянул

на нее. – Это вас конечно же ни к чему не обязывает. Желаю вам всего хорошего!

Минуты две Алена сидела на стуле, будучи не в силах подняться. Жардине не покривил душой, воздавая похвалу Виктору. Именно Рене, позвонив вечером три дня назад, предположил, что пузырек с ядом Алене подкинули. Доказательства: она виллу не покидала, а значит, приобрести яд сама нигде не могла, круг общения ограничен, всех можно опросить, и они скажут, что такой просьбы от нее не слышали. Тогда остается одно предположение, которое более чем нелепо, она могла привезти пузырек с ядом из России, но легко установить, где произведен пузырек и само вещество. Жардине не поленился, сам съездил в Париж. Там установили, что пузырек изготовлен во Франции, а яд могли приготовить где угодно. Лишившись основной улики, Луи, несмотря на недовольство начальства, выпустил главную подозреваемую.

Алену отвезли на полицейской машине в «Гранд этуаль». Жандармы сняли печать с дверей дома, принесли свои извинения и уехали. Мадам Лакомб вошла на виллу, включила отопление, заварила себе кофе. Нашла кусок ветчины, сделала бутерброд. Проглотила с трудом, потому что последние сутки не могла есть, ее тошнило от тюремной пищи. Она сидела вместе с бродяжкой, которая сама попросилась на недельку подкормиться. Если никого не будет в тюрьме, то перестанут поставлять продукты, а ими кормятся не только заключенные, но и вся тюремная обслуга. Бродяжка, узнав, что Алена арестовала по подозрению в убийстве мужа, с ней не разговаривала, держалась особняком и даже побаивалась.