Текст книги "Страстотерпцы"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

Полуголова Григорий Осипович Салов остался караулить узников. К Аввакуму приходил на ночь глядя, проверял, не исчез ли расстрига. Спрашивал:

   – Всё поёшь, батька?

   – Пою.

   – Неужто Евангелие наизусть знаешь?

   – Двадцать два года, чай, в попах. Два года дьяконствовал, с малых лет при церкви, батюшке своему помогал служить, старшим братьям.

   – Потомственный попович.

   – Природный.

   – А что же сыновья твои не служат?

   – Сыновья по ссылкам со мною мыкаются. Негде было им служить, некому было поставить в священники. Да и церкви ныне нет. Отняли.

Григорий Осипович нахмурился.

   – Тебя и слушать-то страшно. Опасный ты человек.

   – Опасный. Правду говорю, не вру.

   – Дети твои вокруг монастыря шастают. Поймаю – на цепь посажу.

   – Выпусти меня, скажу им, чтоб не приходили.

   – Если я тебя выпущу, на твоё место сяду. Смирился бы ты, протопоп.

   – Зачем ты меня протопопом зовёшь?

   – Смиришься, снова станешь протопопом.

   – Да рассекут плоть мою, разбросают по холмам на потребность зверям земным, птицам небесным, да сокрушат кости мои, истребят моё сердце – не изменю Исусу Христу.

   – Бог на небе! Другие-то послушны царю и живут не тужат. Не пошлёт Господь всех-то в ад. Бог милостив.

   – Бог милостив, да не все Его, света дивного, любят.

   – Ну, ладно, сиди! – вздохнул полуголова. – Щей-то хоть давали тебе нынче?

   – Вчера давали.

   – Завтра ради праздника, может, и каши тебе дадут. Большой грядёт праздник.

   – Большой. Вознесение Господне.

   – «Величай, душа моя, вознесшагося от земли на небо Христа Жизнодавца», – взрокотнул Григорий Осипович. – Я, батька, тоже люблю попеть... Не был бы поперечным, вместе, бы попели.

Притворно вздохнул, пошёл из тюремной палаты вон.

Темнёхонька была Аввакумова палата, окна заложены, на полу не токмо сидеть, стоять – ногам холодно. Спасибо полуголове, приказал соломы постелить.

Вознесение пришлось на 24 мая, на Симеона Столпника, на Дивной горе спасавшегося. Подремав перед всенощной, в полночь начал Аввакум служить Господу. Читал на память утреннее Евангелие, от Марка:

   – «Воскреснув рано в первый день недели, Исус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим, но они, услышав, что Он жив и она видела Его, – не поверили...»

И от Луки читал:

   – «Когда они говорили о сём, Сам Исус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа. Но Он сказал им: что смущаетесь и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои: это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И сказав это, показал им руки и ноги...»

Произнося слова, родные с малых лет, Аввакум увидел близ себя, по правую руку, ангела-хранителя.

Белые, напоенные светом крылья, одежды белые, как луна, светло светящийся лик, очи, проходящие через плоть к душе.

Не было укора в глазах хранителя. Ангел с улыбкою внимал слову Евангелия. Возрадовался Аввакум слушателю, приступил к чтению «Деяний» святых апостолов: «И, собрав их, Он повелел им: не отлучайтесь из Иерусалима, но ждите обещанного от отца, о чём вы слышали от Меня, ибо Иоанн крестил водою, а вы, через несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым...»

И увидел Аввакум: стены темницы развеялись, как мрак от зари, и не стало чёрного потолка над головой, но всклубились сияющие облака, и на облаках предстала Богородица и тоже слушала чтение его. И он читал, вдохновенный о вдохновенном, и прозрел. Исус Христос со святою силою Своей явился на облаках, и не стало ночи, пределов, даже неба, а был свет от сил Господних и был Господь. И рек Исус Аввакуму:

   – Не бойся, аз есмь с тобою.

   – Слава Тебе, Господи! – закричал Аввакум.

Пал на землю и лежал ниц, покуда не вернулись стены и потолок на свои места.

Тогда поднялся Аввакум на ноги и, проливая слёзы любви, отслужил утреню. Заснул под утро, блаженный от ликования души.

Разбудила стража.

   – Велено глаз с тебя не спускать! – объявил стрелец и остался с ним, запертый, как и он, снаружи, а стражу от дверей, от закладенных окон не убрали.

Днём другой стрелец принёс обед: уху, судака целиком, варёного, хлеба, луку, щепоть соли. Остался с узником, поменяв товарища.

   – Еды стало больше, но и строгость удвоилась! Чего ради? – спросил Аввакум. – Удавить, что ли, собираются?

   – Не ведаю, батька! – ответил стрелец. – Велико у тебя терпение.

   – Да ведь и награда великая!

Рассказал о ночном видении. Затрепетал тюремный страж перед горемыкой-свдельцем.

   – Стерегу тебя, батька, а сам наказания от Бога боюсь. Кладу крест по-новому, а по спине мурашки бегают: спасаюсь али гублю душу свою? Не нужно ли тебе чего, батька?

   – Не бойся. Сотник Лонгин Христа стерёг, а сподобился быть угодным Небесному Царю. Копьём ведь пронзил!.. Прощу тебя, друг мой, купи бумаги столбец, отпишу о видении любезной моей супруге Анастасии Марковне на Мезень. Она с малыми детьми не знает – не ведает, что со мной, жив ли.

Стрелец не успел в затылке почесать, а узник подаёт ему серебряный ефимок, единственное своё богатство. Анастасия Марковна на крайнюю нужду в рубахе зашила.

Стерегли Аввакума стрельцы приказа головы Ивана Зубова; с деньгами у царя было туго, с год денежного жалованья приказ не получал. Цена же стрелецкой службе – четыре-пять рублей за все двенадцать месяцев.

Взял служилый деньги. На доброе ведь дело. Не сразу столбец добыл, а спрашивать чернил в монастыре поостерёгся, принёс Аввакуму лучин.

   – Угольком, батька, напишешь.

   – Угольком так угольком, но дозволь ещё просить тебя: отнеси письмо, ради Господа, в Бараши, брату моему, попу Кузьме, он живёт во дворе Ивана Бахметьева.

   – Отнесу, батька! – согласился стрелец.

И написал Аввакум посланьице семейству своему, на Мезень.

«Детям моим благословение и дому моему мир! Настасья, большо мне с вами только видания, прижали плотно по узам.

В Пафнотьеве монастыре держали девять недель на переменных цепях. И после того мчали к Москве девяносто вёрст на переменных лошадях, не отдыхая; затрясли было. Потом остригли и прокляли.

У Николы на Угреше сежю в тёмной палате, весь обран и пояс снят со всяцем утверждением, и блюстители пред дверьми и внутрь палаты – полуголова со стрельцами. Иногда есть дают хлеб, а иногда и щи. Дети бедные к монастырю приезжают, да получить меня не могут: всяко крепко от страха, насилу и домой уедут.

Нет у меня строки книжные, пою Богу моему наизусть: глагол Божий во устах моих. Подстилаю плоть души моей и почиваю на ребрех, одеваюся слезами и воздыханием, видя людей, в конец прельстившихся.

А вас уже я и забыл, токмо прошу о спасении вашем. Аще жив, мизинцу моему целование, аще же умер, блажен есть. Паки всем благословение. Помолитеся о мне, да же совершу путь течения добре.

Дорого столбец сей куплен, неколи много писать. Писано же лучинкою.

Помышляю о себе, яко удавят мя еретики: попущено бо им гораздо. Не обленись, жена, детей тех понуждати к молитве, паче же сами молитеся. Молитва бо Петра из темницы избави, молитва Иону из чрева китова изведе, молитва триех отроков от огня освободи...»

Рассказал о своём видении, о бесах, от которых терпит пакости, и, заканчивая столбец, просил:

«Молитеся о мне, да избавлюся от них. Писано в темнице лучинкою, кое-как. Майя в день».

2

О видении Аввакуму игумен монастыря Викентий узнал через неделю. Угораздило прийти к узнику, когда добрый стрелец прятал письмо на груди.

Только-только запахнул кафтан, засовы засипели, заскрежетали, побелел стрелец, а деваться некуда. В палату с большими свечами вошла дюжина монахов, и последним Викентий.

   – Слышал о видении твоём, – сказал он, взявши в руки свечу и разглядывая узника.

Ох, как вздохнул бедный стрелец! Аввакум тоже обрёл упавшее сердце. Откликнулся радостно:

   – Было, господин! В полночь на Вознесенье.

Свечи освещали и самого настоятеля. Монастырская жизнь шла ему впрок. Гладкий, холёный, глядел строго, умнёхонько. Изобразил, однако, смирение.

   – Смилостивись, поведай, что ты видел.

   – Читал Евангелие наизусть, утреню, – просто сказал Аввакум. – Вижу, ангел-хранитель стоит по правую мою руку, чтение слушает. Стены-то вдруг раздвинулись, как не было. Богородица явилась в облаках, потом Господь, Исус Христос с небесным пресветлым воинством. Страх меня объял, господин! Упал на лицо моё, кричу: «Кто есмь аз, умерый пёс, чтоб сподобиться к пришествию Господа?» А Господь сказал мне: «Не бойся, аз есмь с тобою!»

   – А кто с Господом был? – игумен так и впился взглядом в лицо Аввакума.

   – Не узрел, господин! Да где же было рассматривать?! Свет от земли до неба, да и неба не стало. Одни пресветлые силы! Вижу – Господь, вот и грохнулся от великого страха на пол. Не смел глаз поднять.

   – Дивно! – сказал Викентий и поёжился. – Холодно у тебя, протопоп. И уж очень темно.

   – Ледник, говорят, внизу. Ради ледника мне, знать, и оставили одну рубашку, пояс отняли, кафтан, шубу... Прости, господин, что мучаю всех. Не даёт мне Господь погибели от вас... Как зверя держите. Ладно голодом морите, так и книг не даёте. Да ведь и самого света лишили.

   – Твои соузники, поп Никита, дьякон Фёдор, плачут. Упрямством погибель себе нажили.

   – Не сладко в цепях ходить, на леднике умирать. Не сладко, господин! – Аввакум перекрестился. – Только не смею роптать. Вспомню, как ангел улыбался, как Богородица глядела, вспомню свет Господний – без шубы тепло.

   – Окошко тебе откроют, – сказал игумен. – Книгу тоже пришлю. А захочешь жить по-людски, только скажи стрельцам: не поленюсь, приду послушать раскаявшегося.

   – Бог даст, не дождёшься такого моего срама.

   – Бог даст, исповедаю тебя и прощу.

С тем и расстались. Камни из узкого окошка стрельцы тотчас выломали. Принесли и книгу: Никонов служебник.

Игумен с порога, а на порог сам великий государь.

Рано поутру вбежал к Аввакуму в палату полуголова Салов, глаза очумелые, кафтан принёс.

   – Одевай, батька! Царь к тебе идёт! – Забрал стрельца, караулившего протопопа внутри палаты, на всех кричит: – Дорогу для царя готовь! Песку несите, сыпьте! Да камни-то уберите.

Время шло, но засовы были немы. Аввакум так и этак приноравливался к бойнице, чтоб углядеть, что на воле. Видел венчики купырей, лужок, часть каменной стены, угол церкви...

Бычьего пузыря на бойнице не было. Одна решётка, а пролезть в щель разве хорь сможет. Ни единого человека не видно. Вдруг кто-то застонал, да так близко – вздрогнул Аввакум. Скосил глаза сколь можно и то ли увидел, то ли почудилось – кафтан узорчатый, часть плеча.

Батька дышать перестал. Человек снова застонал и отошёл от бойницы. Слышно было: трава хрустит под тяжёлыми ногами.

Через добрых два часа отворилась дверь. Пришёл Салов, глядел на Аввакума, будто он и есть чудо.

   – Ох, батька! Царь-то, Боже мой, как тужит по тебе. Я, глядючи на него, света нашего, аж заплакал. Ходил-ходил возле дверей темницы твоей, спиной к стене прислонился и уж так стонал, что у меня сердце перевернулось.

   – Наделали беды, вот и стонут! – сказал Аввакум непримиримо.

   – Дурак! Видел бы, сколь ты огорчил его. А ведь самодержец! Поведёт бровью – и нет тебя... Как же он, добрая душа, болеет о тебе!

   – О детях своих болел бы, о царице-матушке – ходатае нашем неустанном.

   – Жестокий ты человек, Аввакум! – в сердцах сказал Григорий Осипович – Твои соузники много тебя добрее. Узнали, что царь приезжал, – к отцу-настоятелю на исповедь просятся.

   – Изнемогли, знать, бедные! – пожалел товарищей своих Аввакум. – Ну да апостол Пётр трижды отрекался от Христа, а с Христом остался.

3

До Троицы – считанные дни, затосковал дьякон Фёдор. Любил сей самый зелёный, самый сокровенный праздник. Восшествие Сына Божия – человека! – на Престол мира.

Даровал Господь служить недостойному в пресветлом храме Благовещенья, под золотом куполов. И отрешён ныне. От служения Богу ради верности Богу.

Может ли правда быть неугодней Исусу Христу? Награда ли – проклятие и темница?..

Аввакум расстрижен, сидит, игумен Феоктист сидит, сидит Никита, отправлен на край земли Лазарь, сидит Неронов, отрекается, плача, от себя самого, от веры отцов Ефрем Потёмкин... Кто понесёт людям истинное слово об истинном благочестии?

Быть похороненным заживо врагами, выказывать веру палачу, когда призван Богом пастушествовать в Его стаде словесном! Апостолы, крещённые Духом Святым, сперва исполнили завет Учителя, – благовествовали всему миру о Христе, а уж потом, совершив дело Божие, кончали жизнь как их Господь.

Изнемог Фёдор. Мудрено убеждал себя совершить отступничество ради Господа, будто не исплакалось его сердце по Максимушке, милому сыну, по супруге драгоценной. Но неужто слёзы жены малого золотника не стоят? Не Богу ли обещано любить, беречь и быть верным половине своей, данной самим небом?

Сердито останавливал бег мысли, ибо снова любовь свою человеческую исхитрялся подменить высшими обязанностями.

– Господи! Не хочу, чтобы жена при живом муже стала вдовой! Пощади грешника, Господи!

И ясно думал: обману обманщиков, а там как Бог пошлёт!

В канун Троицы,'2 июня, игумен Викентий смилостивился.

Первым на покаяние поставили Никиту Константиновича. Прочитал поп Символ Веры по-новому, перекрестился тремя перстами, назвал упрямством диким, гордыней безбожной свои споры с архиереями на соборе, и Викентий обещал отправить его после Троицы в Москву, а покуда позволил жить в келье, в братском корпусе, ходить в церковь и на общую трапезу.

Дьякона Фёдора игумен допрашивал в храме в присутствии всей братии. Сначала было то же, что с Никитой, а потом Викентий спросил:

   – Своим ли умом дошёл ты, Фёдор сын Иванов, до дерзновения перечить великому государю, проклинать архиереев на соборе? Или исполнял чью-то злую волю?

   – Ох, своим, господин! – повалился в ноги игумену царёв супротивник. – Грешен! Не мог поверить, что молитвы и обряды святых отцов наших были не истинны.

Лежа, повернул голову и увидел в куполе церкви парящего голубя. Голубя художник написал, но свет там от Господа, высокого света.

   – Почему же теперь решил ты соединиться с Церковью? За жизнь страшишься? – Викентий желал унизить расстригу, а Фёдор жаждал унижения.

   – Страшусь, господин! Страшно семью мучить ради дурного непокорства, страшно быть разлученну с матерью-Церковью. Не много сыскалось смелых перечить царю и священному собору.

   – Испытал ли ты худо от анафемы? Не лживо ли твоё воссоединение? – спросил игумен беспощадно.

Холодно стало на сердце у Фёдора. Невелика премудрость провести умного, коли тот сам просит, чтоб его провели.

   – Быть клятым в великом Успенском соборе перед святыми иконами, перед строителями благочестия – испытание, горше которого нет.

   – Неистов ты был на соборе, кроток ныне. Как тебе верить? Верить ли ему, братия? – спросил Викентий монахов.

Затаился Фёдор, опустил глаза, ожидая приговора притворству. Иуду в себе поймал, как ловит за хвост обезьяна малое дитя своё. Ничего не слышал, что говорили монахи. Опомнился, когда понял: ведут под руки.

Очутился в своей же башне, но из бойницы камни вынуты, светло. На солому охапка сена душистого кинута. Стоит жбан с квасом. Появилась лавка, на лавке книга Иоанна Златоуста.

Жизнь не изменилась, но полегчала.

4

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова служила царице в свой черёд. Мария Ильинична была на восьмом месяце.

   – Господи! – радовалась Федосья Прокопьевна. – Все бабы дурнеют на сносях, а тебе, защите нашей, Бог красоты прибавляет.

   – Сама дивлюсь, – призналась царица. – Двенадцатым хожу. Иные бабы чахнут как заморённые. Ради вас, милая, Господь дитя мне послал. Рожу сына или дочку – смягчится сердце у самодержца нашего. Отдаст вину тюремным сидельцам, явит милость и к тебе, вдове.

Федосья Прокопьевна повалилась в ноги царице.

   – Ничего для себя не хочу! Дозволь сына моего, Ивана Глебовича, женить. Свадьбу сыграю и постригусь, покину мир без сожаления.

   – Меня тебе оставить не жалко?

   – Ох, государыня! Ты единственная крепость моя.

   – Хватит на полу валяться. Сядь ко мне, – сказала Мария Ильинична, нахмурясь. – Сколько же годков-то Ивану Глебычу?

   – Четырнадцать.

   – Чего ради такого раннего под венец силком толкать?

Федосья Прокопьевна поникла головой.

   – Боюсь, ласковая ты наша. За Ивана боюсь. Государь на меня гневается, а наказывая меня, накажет Ивана, Отнял у меня лучшие имения, не я стала беднее – Морозовы.

Мария Ильинична подала руку Федосье Прокопьевне:

   – Пошли в сад. Душно!.. – Погладила живот. – Вот оно, твоё прощение. Не лишай сына светлых лет. По его поре – с соколами охотиться, на конях скакать. Всему своё время у Бога.

В саду Федосья Прокопьевна набралась храбрости, повинилась:

   – Устала я лицемериться. На иконы глаза страшусь поднять. А ждать доброго нечего, патриархи приедут, сделают, как Лигарид им скажет.

Мария Ильинична трогала ладошкой мягонькие иголочки весёлой молодой лиственницы. Вздохнула:

   – Государь к людям без меры привязчивый. Не чаял души в Никоне. Теперь свет клином на Лигариде, враге, сошёлся. – Толкнула Федосью в плечо, сказала строго: – Ты батюшку-то царя смотри не суди! Не нам, бабам, в царские дела мешаться... Я, грешница, попрекаю Алексея Михайловича за Лигарида, но ведь и то сказать, кроме этого жида, никто не посоветует толком. Неустройства в царстве великие. Война, недород, казна пустая. Казаки какие-то на Москву идут.

   – Идут, матушка-государыня! Ещё как идут!

   – Расскажи толком. Спросила Алексея Михайловича, буркнул: служить просятся, да денег нет на них.

   – Я слышала, – начала припоминать Федосья Прокопьевна, – возле Тулы те казаки стоят. Атаманом у них... Борода. Нет, Ус! С Дона пожаловал. И ещё говорят: крестьяне толпами уходят. По всему Тульскому уезду грабёж, гиль.

   – Государь не даст разбойникам разгуляться!

   – Матушка! Царицушка! Глянь-ка! – Над нежными сиренево-молочными лепестками цветущего мака порхала дивная бабочка. – Никогда такой не видывала! Крылышки с твою ручку будут.

Бабочка и впрямь была дивная. Цвета медового заката, с каймой по краю крыльев. В этой кайме голубело пронзительно, но ещё пронзительнее был чёрный узор, будто знамёнщик начертил. А уж крылышки! Сам Творец кроил и в стрелочку вытягивал на концах. Такая красота – в пору расплакаться.

   – Баско! Баско!

   – Ты смотри на неё, смотри! Красота ребёночку на лицо.

   – Господи! – засмеялась государыня. – Слезлива я стала.

Потянуло ветерком. Бабочка взмыла на невидимых струях воздуха, растворилась в синем небе.

И тут вроде бы громыхнуло.

   – Не гроза ли? – удивилась царица.

Облако, совсем нестрашное, набегало со стороны Земляного города.

Блеснула молния. Небесная твердь звонко треснула, но света не убыло.

   – Государыня! Пошли, родная, в терем! – потянула Федосья Прокопьевна царицу.

   – Я не боюсь грозы, – сказала Мария Ильинична, – Люблю, когда стрелы небесные бьют дьявола в макушку.

   – Пошли, Бога ради, царицушка! Будь милостива!

   – Ау! Ау! – мчалась, вытаращив кошачьи глазищи, Анна Михайловна, крайчая, а за нею свора мамок, карл, всякой комнатной прислуги. – Великая государыня! Вот ты где, радость наша!

Злобный рысий взгляд цапнул Федосью Прокопьевну бесцеремонно, со злорадством: попалась! В грозу повела царицу. На погибель, чать!

   – Пошла-ка ты прочь, Анна Михайловна! – закричала, вспыхнув не хуже молнии, Мария Ильинична. – Все с глаз моих прочь!

   – О жизни своей государыни пекусь! – твёрдо возразила крайчая.

   – Твоё делю за столом служить. Все прочь! Сама приду.

Оперлась на руку Федосьи Прокопьевны, ждала, когда Анна Михайловна подчинится, уберётся.

Опять сверкнуло. Небо, как ледяное, разлетелось вдрызг невидимыми осколками. Воя, кинулись прочь карлы, попятилась прислуга. Анна Михайловна, поглядывая на тучу, тоже отступила. Поняла – своей ретивостью только держит государыню в опасности.

   – Рожу смелого, трусам на острастку, – сказала царица Федосье Прокопьевне, гордая своей победой.

Из тучи сыпало серебром, а государыня шла, не прибавляя шагу, поднимая лицо к небесам, схватывая радостными очами просверки молний. Её веселила Федосья Прокопьевна – втягивает голову в плечи при каждом громовом ударе.

   – Не грома бойся, стрелы! – поучала царица приезжую свою боярыню.