Текст книги "Страстотерпцы"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

19

Утром, как ничего и не было, – кормили, поили.

Пришёл брат Кузьма, с ним Иван да Прокопий.

   – Слышал я, в Москве тебя хотят оставить, – радостно сообщил Кузьма.

   – Кто такой знающий?

   – Богоявленский дьякон говорил.

   – Нет, милый брат. Мои дороги неблизкие, а ежели оставят – не возрадуешься. Сожгут.

Кузьма принёс пирогов с грибами.

   – Матушка сама пекла. Покушай. – И заплакал. – Господи! Когда же мучения твои кончатся? Как мы на тебя, бывало, радовались, а теперь – слёзы не просыхают.

   – Помнишь псалом: «Возлюбил еси правду и возненавидел беззаконие. Сего ради помазал Тя, Боже, Бог Твой, елеем радости паче причастников Твоих». Ты радуйся обо мне, Кузьма. Вон сынишки. Ваня в Братске чуть до смерти не замёрз. Меня бегал спасать. Прокопка в Нерчи от голода опух. Ничего, живы, косая сажень в плечах. Сколько ледовых дорог прошли робята вместе с батькой да с мамкой. Бог терпеливых любит. Не на земле, знать, наш покой, богатство наше.

Посадил на лавку стоящего смиренно Ивана.

   – На тебя семейство остаётся. Ты, Иван, женись. Нехорошо в твоём возрасте холостяком ходить. Агриппину замуж отдай.

   – Батюшка, не прощайся ты, Бога ради, с нами! – испугался старшой.

   – Не прощаюсь. Но сё – мой завет. Доброго от Павла ждать мне не приходится. Докучает мне, вор, чтоб и я своровал вместе с ним. Ладно бы у человека, у Бога воруют.

Прощаясь, обнял Ивана и Прокопия с нежностью.

   – Быть бы вам руками моими, робята! Дом бы поставить большой. Жить гнездом... – Улыбнулся. – С Богом! Федосью Прокопьевну проведайте. Благословляет, мол, протопоп. Небось всё лицемерится ради Ивана Глебыча, сына милого. Скажите ей: Аввакум сынишек своих, дочерей малых не щадил, любя Господа. Ибо заповедал Исус Христос, вопрошая учеников: «Кто Матерь Моя и братья Мои?»

Ушли. Аввакум же, поддавшись малодушию, изболелся душой. Господи, за снегами, за лесами Марковна с детишками по нему убивается. У Прокопия при расставанье губы дрожали. Закричал протопоп, кинувшись перед иконой Богородицы:

   – Заступница! Взмолись ко Господу ради супруги моей Анастасии, ради слёз её! Да ослабит Господь верёвку, душат меня злыдни мои! Господи! Хочу жить, как все живут. Тебя предать не могу. Пощади! Помилуй!

Как из-под земли явились в келью вежливые люди. Повели во двор, посадили в каретку. Везли недолго.

Высадили. Дом, низ каменный, верх деревянный. Кругом дома сад. Корней сто. Снег сошёл, деревца влажные, тепла ждут...

Церковь на пригорке, колокольня высокая, шатром. Вид с горы – диво дивное. Даль, река. На другом берегу дубрава.

   – Благодать! – сказали вежливые люди.

   – Благодать, – согласился Аввакум.

   – А ведь всё это – тебе. И дом, и сад, и церковь – Богу служить. Радуйся, батюшка.

   – Радуюсь.

   – Ну, коли посмотрел, поехали к владыке. Скажи ему о радости своей.

Вернулись на Крутицкое подворье. Привели в покои митрополита. Павел, встречая, поднял десницу, сложив три перста вместе, Аввакум же соединил указательный палец со средним, а большой сложил со средним и с мизинцем.

   – Ты глупец, протопоп! – огорчился Павел. – Разве не одно и то же? Я, складывая большой перст с указательным и средним, знаменую Троицу, безымянный и мизинец сложены ради утверждения человеческого и божественного в Иисусе Христе.

   – Вот они – естества Бога Сына, – показал Аввакум два перста. – Другие персты не в кулак собраны, а сложены, указуя на три ипостаси Единосущного.

   – Коли царь этак вот знаменуется, значит, того хочет Бог.

   – А ежели антихрист?!

Павел вскочил, затопал ногами, ругался непотребно, пока не расплакался.

   – Скотинушка ты, батька Аввакум, жестокосердная скотинушка! – Положил перед собой письма, прочитал: – «Отче Феоктисте и вся братия! Я, протопоп Аввакум, перед Богом и пред вами согрешил и истину повредил: простите мя, безумнаго и нерассуднаго, имущаго ревность Божию не по разуму». Верно говоришь, протопоп. Жил бы по разуму, не сёк бы я тебя плетьми.

Аввакум наклонился, разглядывая письмо.

   – Твоё! Твоё! Видишь, сколь далеко простирается самодержавная рука. – Ткнул листом в лицо Аввакуму. – Писатель! «Не забреди, брате, со слепых тех к Никону в горький Сион!.. Около Воскресенскова ров велик и глубок выкопан, прознаменует ад: блюдися да не ввалися». Воскресенский монастырь великому государю люб, а ты есть раскольник, отпавший от матери-Церкви. Тебе ли других учить, твоё учительство – разжигание злобы и ненависти. Господи! Что пишет! Не стыдно ли тебе за свои слова? «Расширила и народила выблядков Родиона и Ивана и иных душепагубных волков, и оне пожирают стадо Христово зле. И я, отче Феоктисте, видя их, хищников, ловящих овец Христовых, не умолчал ему, Родиону, и Ивану, и начальнику их Илариону... Отпиши ко мне, как живут отщепенцы, блядины дети, новые унияты, кои в рогах ходят, понеж отец их диявол, бляди и лжи начальник их тому ж научил лгать и прельщать народы...» Ну, протопоп, получай! Сколько в письме твоём непотребных слов, столько будет тебе плетей.

Убрал письмо в ларец, покрестился на иконы.

   – Помер было игумен Феоктист. Вчера постегали маленько, а из него дух вон. Едва откачали. Ты гляди не помри.

И засмеялся.

20

   – Таких, как батька Аввакум, у меня нет, – сказал Алексей Михайлович Павлу Крутицкому. – Не бей ты его, Бога ради, не прельщай. Ты ему докажи правду нашу. Докажи, сколь можешь...

   – Пять дней уговаривал всячески. – Павел торопливо поклонился государю. – Нельзя уговорить. Упрям хуже осла.

   – А ты ослов-то много видел? Где они в Москве, твои ослы? – Царь осерчал, и не на шутку. – Ленивы мои виноградари трудиться, неленивы милости получать.

   – Да вынь я ради него душу – не отступится. Греков ворами зовёт. За мною, говорит, святоотеческое предание со всеми русскими святыми, со мною отцы и деды, царь Михаил Фёдорович, патриарх Филарет Никитич. Как его свернёшь?

   – Довольно об Аввакуме! – щёки у царя запылали. – Отправь его на исправление в монастырь, где живут строго, крест кладут по-нашему.

   – Разве в Пафнутьев?

   – В Пафнутьев так в Пафнутьев! – согласился государь. – Пытать и бить – не сметь. Не палачам отдаю.

Павел имел благословение от патриарха Иоасафа спросить Алексея Михайловича, на какой месяц, в какое число великий государь прикажет созвать церковный собор. Алексей Михайлович знал об этом благословении, но упрямо помалкивал. Лицом сделался скучен, смотрел на владыку недовольно: чего, мол, не уходишь.

   – Великий государь! – покряхтывая и опуская глаза, приступил к делу Павел.

   – Да знаю, чего тебе надо! – махнул рукой Алексей Михайлович. – Ежели патриархи приедут, собирать нужно скорее, а не приедут, тогда что? Кто Никону судья? Иоасаф ему не начальник. Ты да Лигарид? Проклянёт он вас и меня с вами.

Ни с чем уехал Павел. Не успел, однако, ноги о половик отереть – примчался посыльный из Кремля: царь зовёт!

Алексей Михайлович светился, как луна и солнце.

   – Ай да Мелетий! Что за молодец! Везёт и патриархов, и митрополита с архиепископом!

   – Кого же?

   – Зело великих! Уж эти укротят моего Перуна.

   – Не томи, великий государь! Кто с Мелетием?

   – Кир Паисий, патриарх Александрии, кир Макарий Антиохийский, с Синайской горы архиепископ Анания, трапезундский митрополит Филофей.

   – Истинно великие пастыри! – согласился Павел, упал перед иконами, положил дюжину поклонов.

Государь был весь в нетерпении.

   – На лето откладывать собор нельзя, а ну как быстро приедут! В мае начать – маяться. Раньше – из дальних епархий не успеют.

   – На апостола Иакова можно бы открыть?

   – Последний день месяца – тоже нехорошо. Откроем 29 апреля, на девять мучеников. Давай, Павел, поспешай. Теперь поспешать надо. Гони к патриарху за благословением.

   – Птицей лечу, великий государь.

   – Гора с плеч! – Алексей Михайлович благодушествовал, как после бани.

На радостях отложил все посольские, все наушные донесения, потешил себя хозяйственными тайными делами. Посылал он в Симбирск, воеводе Демидову, наказ – прислать десять тысяч черенков тутового дерева.

Демидов исполнил повеление с великим старанием: прислал черенки, какие указано было, аршин с четью, в связках, между снопами, чтоб не поломались, не поморозились. Из Киева воевода Пётр Васильевич Шереметев доставил обозом тридцать тысяч черенков. Новый садовник Фалентин обещал вырастить тутовые сады на прокорм шелковичным червям. Зачем покупать втридорога заморский шёлк, когда можно свой завести! Шёлковых червей Алексей Михайлович указал прислать Якову Никитичу Одоевскому, астраханскому воеводе. Подумал великий государь и о том, чем красить шёлк. Якову Никитичу надлежало прислать семян травы «марины», а для заведения ткацкого дела – семян «хлопчатной бумаги».

«А что же это я не наказал Якову прислать черенков виноградного дерева? – спохватился Алексей Михайлович. – Уж заводить, так сразу всё! Пусть и хлопок будет, и шёлк, и краска своя, и вино своё».

Письмо написал тотчас, торопил Одоевского: нарубить две тысячи виноградных черенков длиной в полтора и в два аршина и без мешканья отправить в Москву. Приписал, заранее сердясь: «Да смотри, не какие попадя черенки изготовь, – годовалые и до четырёх лет, а не старые».

Кликнул подьячего, передал письмо, грозя глазами:

   – Чтоб нынче повезли! Не то смотрите у меня!

И устал сердиться. Улыбался, всем довольный.

   – Будешь, Мария Ильинична, хаживать в моих шелках, в русских, в багряных, как царица византийская.

После тайных любимых – явные дела тоже спорились.

Фёдор Михайлович Ртищев, озабоченный, откуда, из каких доходов пополнить казну, предложил брать с иноземных купцов двойную пошлину: двадцать денег с рубля за проезд, двенадцать денег с товара. Торговать иноземцам между собой запрещалось, пусть с русскими купцами торгуют. Но была и привилегия: кто не менял товар на товар, а платил за купленное деньгами, с того пошлины не взимались.

Соляную пошлину Ртищев тоже удваивал; брали десять, будут брать двадцать денег с рубля.

   – Господи, упаси от бунта! – вспомнилось давнее. Борис Иванович Морозов на соляной пошлине чуть было жизни не лишился.

Алексей Михайлович перекрестился, но с новыми пошлинами не мог не согласиться.

Найти бы своё серебро! Медь, слава Богу, сыскалась, но ведь дорогая. В Соликамске пуд идёт в казну по три рубля. В Олонце теперь нашли. Привилегии отданы нидерландскому купцу Иовису да Петру Марселису. Им наказано выписать мастеров из Дании. Выписать легко – доставить трудно. Европа мастеров не пускает в Россию. Сколько было хлопот с Акемой! У него теперь на Протве железный завод. Доброе железо делает. Да ведь тоже не дешёвое. Мастера у Акемы получают алтын с пуда, рабочие – по две копейки, кочегары – по одной деньге. На дрова много уходит: четырнадцать копеек за квадратную сажень. Надзирателям заплати, себя не забудь. Так вот и набегает цена.

Однако своё. Железо своё, медь своя.

Добрых бы мастеров набрать в Неметчине – найдут и серебро и золото.

Закрыл глаза, представил, как растут в садах хлопок, тутовые деревья, виноград. Были бы мастера, можно такое развести по всей России-матушке.

И похолодел. Господи! Патриархи из-за войны на Украине через Кавказ едут, через Астрахань. А если им в простоте брякнут: царь-де ждёт их Никона судить, ещё, пожалуй, назад поворотят.

Все садовые дела прочь! Кинулся письмо в Астрахань писать, архиепископу Иосифу: «Как патриархи в Астрахань приедут, то ты бы ехал из Астрахани в Москву с ними вместе и держал к ним честь и береженье. И буде они, патриархи, учнут тебя спрашивать, для каких дел к Москве им быть велено, и ты бы им говорил...» Алексей Михайлович призадумался, как бы ему написать, чтоб владыка не врал, а главное, чтоб не сказывал, чего не спрашивают, «...и ты б им говорил, – перечитал Алексей Михайлович, – что Астрахань от Москвы далеко, и для каких дел указано им быть, про то ты не ведаешь. А чаешь-де ты того, что велено им быть для того: как бывший патриарх Никон с патриаршества сошёл и для других великих церковных дел, а того не сказывай, как ты был у него вместе с князем Никитою Ивановичем Одоевским. Во всём будь осторожен и бережен, да и людям, которые с тобою будут, прикажи накрепко, чтоб они с патриаршими людьми о том ничего не говорили».

Написал, кликнул подьячего.

   – Письмо в Астрахань воеводе Якову Одоевскому отправили?

   – Отправили, государь.

   – Экие торопыги. Сия грамотка архиепископу Иосифу. Пусть гонец тотчас и скачет, может, и нагонит первого. Чего двух гонять?

И вздохнул. Накладно, да ведь слушаются. Сказал – гоните, тотчас и погнали.

21

Крестьяне о хлебе насущном думали, вечную думу о хлебе. Сеятель Малах с внуком Малахом пахал своё поле. Сынок Енафы и Саввы сидел на устроенной дедом перекладинке, между рогатулькой сохи, и, покряхтывая, как дед, нажимал ручонками на ласковые, гладкие от долголетней работы рукояти.

   – Посылай мне Бог помощь! – радовался на внука Малах.

Помощнику был год с четвертью. Енафа приехала наконец проведать батюшку. Малаха-малого одевала купчиком: в сапожки, в кафтанчик. Деду одежда внука не пришлась по сердцу, сплёл лапоточки. Уж такие махонькие, такие лёгонькие, в них не ходить – летать. Но Малах-малой не летал, ступал по земле твёрдо, а говорил-таки по-птичьи, своё щебетал, дитячье, но иным словцом дедушку жаловал.

   – Конь! – указывал решительным пальчиком на коня.

   – Конь! Конь! – радовался Малах.

   – Де-да! Па-шет!

   – С внучком пашу! Пусть матушка-земля к тебе, малому, привыкает.

Снег сошёл быстро, тепло грянуло нежданное. Малах решил сеять хлеб, пока в земле влаги много. Чуяло сердце – год будет засушливый. Засуху Малах второй год ждал, Бог пока миловал, но сеятель тоже не дремал. Рядом с полем, на взгорье, конюшенные работники выкопали по его хотению небольшой глубокий пруд. В пруду развелись лягушки. Хвалили Малаха, квакая на весь белый свет.

Поле – не целина, земля сохе покоряется охотно, полю зеленеть – как заново родиться.

Закончив пашню, Малах поставил внука на землю и, оглядывая из-под руки горизонт, сказал ему, как ровне:

   – Сегодня же и посеем, ночью ноги ныли, дождя надо ждать. А дождь зёрнышку, как титька дитяте.

Услышав самое важное в своей жизни слово, Малах-малой тревожно закрутил головёнкой и уж пошёл губы дуть, норовя разреветься. Но не разревелся, расцвёл улыбкой и, раскинув ручонки, потопал к матушке. Енафа торопилась к пахарям. Старому несла корзину с едой, с питьём, малому – набухшие молоком груди.

   – Вовремя пожаловала! – обрадовался дочери Малах.

   – Вспахал? – удивилась Енафа. – Скорый ты у нас человек, батюшка.

   – Весь в дочек. Одна Настёна – крестьянка, а вы-то вон какие у меня. У Маняши хоромы в Москве, у тебя на Волге корабь.

   – Егор и Федот тоже не жалуются.

   – Ох, Енафа! Какие у Федотки братины – во сне не приснится. А уж как Егор иконы расписывает – великая красота! У нас в монастыре таких икон отродясь не было, да появились две, обе Егором дарены.

   – Да и ты у нас давно уж не лапотник. Конюх царицыной сестры!

   – Нет, Енафа, я – истый лапотник. Я – сеятель. Твоей волжской пшеничкой нынче буду поле сеять. Всем семейством выйдем.

   – Как встарь.

   – Как при матушке твоей. Оставила бы ты мне внучонка.

   – Батюшка, я его ещё от груди не отнимала. Подрастёт, привезу. В Рыженькой хорошо.

   – Конца света не боишься? – спросил вдруг Малах. – Говорят, нынешний год – ого! – знай да помалкивай.

   – У меня зимой оборот утроился. Ещё один корабль купила... Хороший год.

   – Хороший! Темнозрачный-то, говорят, явился. – Малах ткнул пальцем в землю. – Через два года с половиною – второе пришествие жди.

   – Пустое, батюшка.

   – Я сам знаю, что пустое. А ты всё ж торгуй по совести.

   – Зачем обманывать? Коли товар берёшь добрый, нужный, он сам собой прибыль даёт.

   – Что ж Савва-то, все на мельнице?

   – Не хочет торговать, а уехала – все дела на него.

   – Хитрая ты, Енафа!

   – Нет, батюшка, я по тебе исскучалась. Внучонка хотелось показать, пшеницей доброй порадовать. – Засмеялась. – О Савве тоже думала. Уж совсем было мы с ним потерялись, да Бог не попустил злому свершиться. Вот он какой, Малашек-то, пригожий!

   – Ты, коль обещала, привези его мне. Пусть будет купцом, колодезником, мельником, но с дедом за сошкой походить ему не вредно. Сеятель, Енафа, царю ровня. Царь Богу ответчик на небеси, а сеятель сколько раз вышел в поле, столько с Богом говорил. А Малах-то – Малх! – ведаешь ли, что по-русски означает? Царь! Мы с Малым – цари, Енафа.

   – Упаси Господи! У меня уже есть один царь.

Малах закручинился:

   – Где он теперь, Иова-голубчик? Сколько ему?

   – Двенадцатый годок. В лесах живёт. Савва собирался сходить к нему... Уж такая судьба, батюшка! Ты всю жизнь к полю цепями прикован, а меня, любимую твою дочку, мыкает по земле, будто я перекати-поле. – Поглядела вокруг, поднялась на ноги, поозиралась, сказала шепотком: – Батюшка, хочу тебе показать клады бабки Лесовухи. Они для Иова, но Иов далеко. Попусту не трожь закопанного, но холи придёт тяжкая година или Малах-малой останется ни с чем, тогда бери сколько надо будет.

   – Сама ему укажешь свои тайны. Не ты старая, не я молоденький.

   – На всякий случай, батюшка, говорю. Мы с Саввой, слава Богу, живём в хорошем, в надёжном месте. Да ведь нынче так, а завтра этак.

   – Ладно. Ради малого погляжу. Мне поля моего хватит. Патриарх Никон благословил поле-то, дал иерусалимской святой земли. Полюшко у нас теперь не простое, освящённое.

Удивилась Енафа, подошла к пашне, ладонью тронула.

   – Тёплое.

   – После обеда посеем.

   – Господи! – взмолилась Енафа. – Пошли, Господи, Савве удачу! Господи, вороти к нам сына нашего! Уж очень горькое серебро дадено за него. Ласковый был мальчик! Добрый. Насильно серебро нам дадено. Не тронутое лежит. Обуза наша.

22

Савва прятался за деревьями, и было от кого. В поисках Иова, набравшись храбрости, бродил он в Провальном бору, где хозяева – куляки. Апрель на середине, а снег сошёл. Даже в провалах, в два, в три дерева глубиной – травка и ни единого сугроба. Нет снега и в Холодном провале, а здесь, в пещерках, гладкий чёрный лёд. Летом не тает. Потянуло заглянуть в Запретный провал, да, слава Богу, поостерёгся.

Шестеро заросших, как лешаки, мужиков молча тащили здоровенный куль из рогожи. Остановились на краю Запретного провала, раскачали ношу, и полетел куль в тартарары. Мужики не оглядываясь бросились прочь. Савва знал, кто в куле – куляк. Здешний народ с покойниками не церемонится.

Окликнуть мужиков не посмел.

Был бы снег, были бы следы... Подался в чащобу, к Тёплому провалу. Раза два мимо проходил. Потемнело в бору. Тут Савва и спохватился: ночью хаживать по сей глухомани – волков дразнить... Поглядел кругом – за соснами тьма, шелести, шушуканье. Решил в провале ночь коротать. Оружия – посошок с железным наконечником да топор. Срубил пару деревьев, чтоб в провал удобно было по сучьям спуститься, а главное – выбраться. Насобирал валежника, тоже вниз кинул, на костёр.

На дне провала и впрямь было теплее. Из расселины несло печным духом. Привалился спиной – совсем хорошо. В провале не тесно, изба с двором поместится. Сосны к обрыву столпились, закрыли свет Божий.

Достал из котомки хлеб, сало, луковицу. Поел, запил из сулеи квасом. За день находился, задремал, да уж так вдруг вздрогнул – слетел сон. Над провалом по всему кругу – зелёные огни.

   – Мать честная, волки!

Савва кинулся высекать огонь, а руки не слушаются. Кресалом по пальцу шмякнул, от боли опамятовался. Волки в яму не полезут, не дураки.

Вдруг над вершинами, перечеркнув непогасшее небо, пролетела большая, а может, и зело великая птица. Валежник, собранный Саввой, задымил сам собою, вспыхнул! Тьма опрометью вымахнула из провала, кольцо зелёных злых огней рассыпалось, погасло.

   – Ты звал меня, отец? – раздался звонкий голос.

   – Иова?! – Савва вскочил на ноги. – Там волки. Где ты, сыночек?

   – Волки ушли, – ответил Иова. – Зачем ты ищешь меня?

   – Соскучился. Мать в Рыженькую с братцем твоим поехала. У тебя теперь братец. Малах.

   – Меня надо было назвать Малхом. Я – царь. А ты нарёк меня именем-судьбой, Иова – «вечно преследуемый».

   – Прости, Христа ради! Не я тебе имя давал. Как поп крестил, так и стало. Скоро ли учёба твоя кончится?

   – Чтобы иметь полную силу, семи лет мало, а двенадцать – как раз.

   – Неужто мы тебя не увидим все двенадцать лет? Не убивай матушку, Иова. Ты хоть на зиму приходи жить.

   – Три года кончатся, приду на малое время.

   – Господи! Читать-писать мы тебя дома научим, Деньги водятся, не токмо дьячка, попа наймём.

   – Моя наука, батюшка, иная.

   – Покажись ты мне, Иовушка. Ты ведь первенец, наследник.

   – Моё наследство Малаху отдай. Моё имение – лес.

   – Покажись, Иовушка! Каков стал?

   – Смотри.

И вдруг явились отроки. Одни стояли на соснах, кто на вершине, свечой, кто сидел в ветвях, кто плыл в воздухе над провалом. Все на одно лицо, все в серебристых, как рыбья чешуя, ризах. На голове вместо шапок по три живых соболя, каждый подпоясан двумя златоглавыми ужами.

   – Угадаешь, который я, покажу мой дом. Не угадаешь – не прогневайся.

Савву будто кто дёрнул, ткнул пальцем на вершину сосны. Видение тотчас померкло.

   – Иовушка! – закричал Савва, а в ответ жуткое ночное эхо, тьма, волчий вой.

Просидел Савва в провале до утра. Выбрался наверх, пошёл прочь из Провального бора, на сердце пусто, в душе горько.

Перелетая с дерева на дерево, увязалась за ним синяя сойка.

Когда выходил из лесу, прыгнул ему на плечо белый, с чёрным хвостиком горностай. Быстрый, как ветерок, тёплым тельцем коснулся щеки, как погладил. Соскочил на землю, поглядел чёрными блестящими глазами – и пропал.

«А ведь хорошо его учат!» – сказал себе Савва и, шагая через поле, всё оглядывался на дивный бор куляков.