Текст книги "Страстотерпцы"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

23

Кругом Пафнутьева монастыря – река, над рекой сосны! Сосновый бор – молчун, а уж зашумит – океан-море. Воды Протвы – хрустальные, сладкие. Камни в монастыре намоленные, две сотни лет иноки Бога славят, в татарщину поставлен монастырь, в 1444 году.

Молиться, сидя на цепи, – никаких вериг не надо.

Игумен Парфений заковал Аввакума, едва с телеги сошёл, не позволил нужду справить после дороги. Каждое звено по пяти фунтов. Не то что стоять, сидеть, держа на себе груз, – изнеможение и великая тоска телу. Аввакум помучился-помучился да и лёг.

Видно, недаром привёл Господь протопопа под начало ретивого игумена в день сорока мучеников.

Однако уже утром поменяли страшную цепь на звонкую цепочку. Как собаку на поводке, провели по монастырскому двору, в храм Рождества Богородицы.

– Поклонись, протопоп, Иисусу Христу и самодержцу, – сказал игумен ласково.

   – Иисуса не ведаю, – ответил Аввакум, – исповедую Исуса, Господа Бога моего.

Повернулся к Царским вратам боком, глаза закрыл.

Подступили монахи к упрямцу, голову пригнули, поворотили лицом куда следует, нажали – поставили на колени.

Рассмеялся Аввакум.

   – Ни поклонов у вас, ни крестного знамения, ни Исуса истинного! Сами про то знаете, коли взялись прельщать своей новой верой, изменники благочестию святого Пафнутия, друзья латинян.

   – Запечатай свои уста! – крикнул на Аввакума игумен.

Протопоп послушался, умолк. Стоял на коленях не молясь. Братия не трогала его.

Вместо обеда дали протопопу хлебных крошек, ковш воды из реки. Поменяли цепь. Удостоили собачьей, с цепного кобеля сняли.

Недели через три приехал к Аввакуму с увещеванием Дионисий, бывший архимандрит Иверского Афонского монастыря, коего Никон сманил в Москву больше десяти лет тому назад. Аввакум разгорелся сердцем посрамить учёного грека, но Дионисий не наставлял, не учил, не упрашивал. Войдя в каменную келью, где не было ни стола, ни скамьи, ни иконы, – Аввакум на полу сидел, – сказал:

   – Неронова в Иосифо-Волоколамский монастырь привезли. Велено держать до указу, до собора.

   – Долго ли собора ждать? – спросил Аввакум.

   – Первое заседание назначено на 29 апреля. – Дионисий огляделся, сел в нишу низкого окошка. – Великий государь ныне призывает к себе архиереев, задаёт им три вопроса, и архиереи пишут ответы. Тут же, в царёвой комнате, своею рукой.

   – Велика небось тайна сия.

   – Тебе, Аввакум, государь позволил сказать те вопросы. Хочешь – напиши ответы.

   – Бумаги не дают.

   – Игумен Парфений – человек строгий, но добрый, даст и бумаги и чернил. Слышал я, кормят тебя, как воробья, крошками.

   – Крошки тоже хлеб. Какие же вопросы предлагает государь архиереям?

   – Первый вопрос о вселенских патриархах. Принимать ли греков за столпов православия? Записано так. – Дионисий достал, развернул грамотку. – «Как нам долженствует исповедати святейших греческих патриархов: константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского, аще они православии суть?*

Посмотрел на протопопа вопрошающе. Аввакум улыбнулся, но промолчал.

   – Другой вопрос о греческих книгах, о церковных обрядах. Государь спрашивает: «Книги греческие печатные и другие рукописные, которые святейшие греческие патриархи употребляют и по ним совершают славословие Богу и чины церковные исполняют, должны ли и мы исповедовать сии книги и чины?»

Снова посмотрел на Аввакума, тот опять улыбнулся.

   – Третий вопрос о церковном соборе 1654 года «в богоспасаемом преименитом царствующем граде Москве при благочестивейшем и богохранимом государе нашем царе и великом князе Алексее Михайловиче всея России самодержце и при святейшем Никоне-патриархе и царского пресветлого величества при всём синклите подписан священными руками, как исповедовати Иисуса Христа ныне нам долженствует?»

Положил грамотку Аввакуму на колени, пошёл из кельи.

   – Отчего ты меня не уговариваешь?

   – Не хочу укреплять в непослушании.

   – А ежели я на иное бумагу истрачу?

   – Значит, не за что будет на меня озлобиться. Меньше злобы – греха меньше.

И не оглянувшись ушёл. Скоро принесли коломарь, перья, бумагу.

   – Ну, держись, Павел краснощёкий! – распалял себя Аввакум, вспоминая хозяина Крутицкого подворья, и призадумался: Павел – царёв хвост, а Дионисий – кто? Ни шума от него, ни боли... О греках царь хочет знать, о патриархах, об их книгах, о змеиных объятиях с Никоном. Ну, слушай, государюшко!

Сурово написал.

А тасканья на церковные службы продолжались. Игумен Парфений менял цепь на цепь, то обременяя тяжестью, то приковывая серебряной лёгонькой цепочкой.

Приезжал уговаривать архимандрит Чудова монастыря Иоаким. Крепко стыдил в присутствии братии, ласкал наедине обещаниями благ, льстил похвалами.

   – Где твой разум, мудрый чуткий человек? Разве не почитать церковные уставы, принятые священным собором, – благочестие?

   – А кто священил ваш собор? – просто спрашивал Аввакум. – Еретик Никон? Беглые греки, покинувшие Святую землю, боясь тюрьмы за лихоимство, за служение папе и самому сатане? По мне, святые – преподобный Сергий Радонежский, преподобный Пафнутий... Татарин родом, внук баскака, к вере пришёл, святости достиг, а вы, природные русаки, – от православия, как от чумы, шарахаетесь.

После этакой беседа для Аввакума наступил трёхдневный голодный пост, но у него была бумага, чернила. На голодный желудок в голове зело ясно.

Написал ещё одно письмецо великому государю, о лизоблюдах в рясах.

Примчали ещё два уговорщика. Подьячий патриаршего двора да дьякон из Ярославля, учёный муж Кузьма.

Кинулись в ноги протопопу.

   – Соединись с царём, Бога ради! Государь гневается, что не умеем растолковать тебе истинное благочестие. Соединись ты с нами, не мучь! Тяжело нам смотреть на твои цепи. Царица за тебя горой стоит, царь по тебе плачет. И мы плачем. Ну, долго ещё будешь нас влачить к себе за девяносто вёрст? Аввакумушка, будь же милостив!

Передал Кузьме и подьячему оба своих послания царю.

   – Говорите: соединись! Бога молю о соединении разрубленного единого живого тела матери-Церкви. В сих посланиях – правда о переменах и о том, кто переменил свет на тьму. Скоро увидите, сколь любят правду пославшие вас.

   – Пославшие нас хотят матери-Церкви мира. До собора бы кончить распрю!

24

Собор русских архиереев при участии архимандритов, игуменов, протопопов и прочих церковных властей открылся в патриаршей Крестовой палате.

Патриарх Иоасаф всех благословил и, поклонившись, просил великого государя сказать пастырям, пекущимся о его стаде, пресветлое, Богом внушённое царское слово.

Алексей Михайлович перед собором говорил с глазу на глаз с каждым митрополитом, архиепископом, епископом, с каждым архимандритом, игуменом, со многими келарями и строителями монастырей, с протопопами и попами.

Все сидящие в Крестовой палате ответили на предложенные царём три вопроса, изощряясь в угождении самодержцу. Алексей Михайлович испытывал лёгкий стыд, ибо собор походил на притворное действо втайне договорившихся между собой людей. Но как можно допустить вольные, сумасбродные споры об обрядах, о Боге, когда в народе соблазн, тёмные слухи, умаление царского величества! Страшно читать доносы соглядатаев, не токмо имя Никона, но и его имя, великого государя, царя-самодержца, соседствует с кощунственным «антихрист», «предтеча антихриста».

   – Не ведаю, была ли когда матерь наша Православная Церковь в таком небрежении у своих детей, русского народа и священства, как ныне, – начал Алексей Михайлович, задыхаясь от волнения и тучности. – Разве что в Смуту, когда пришла погибель на Русскую землю?! – У царя вдруг выступили слёзы. От гнева лицо налилось кровью, из-за ушей потекли струйки пота. – Богохульники и мятежники не щадят покоя и мира церковного. Имя сим богохульникам и мятежникам – старовер! Наелись дьявольских плевел, блюют на чистое и непорочное предание, хранимое церквами Святой земли. Пастыри стада русского, воздвигнете правый гнев на отступников. Молитвою, словом, делом вашим искореняйте пагубу. Иной старовер упрямствует, скрывшись в лесу, иной же в Успенском соборе перед царём, перед вами, иерархами, кричит о ереси, о расколе, хоть сам раскольник.

Алексей Михайлович замолк, зорко оглядел собор, словно искал на лицах архиереев и прочего церковного чина неприятие или хотя бы сомнение. Встречали пастыри взор царя-отца с овечьей покорностью, ни единого строгого взгляда в ответ.

   – В сокровищнице моей, – подвёл Алексей Михайлович к придуманному Лигаридом испытанию собора, – я сыскал драгой и бесценный бисер, преизрядное и преугодное орудие на искоренение расколов, богодуховную книгу, «Хризовул» именуемую. В сей книге записано деяние царьградского собора 1593 года об учреждении в России патриаршества и приведён Символ Веры, который ныне исповедуем мы все и который оболган расколоучителями. Целованием сей книги соединим души воедино, подтвердим: греческие книги хранят истину об исповедании и о святых обрядах, о непорочной вере во Иисуса Христа.

Книгу «Хризовул» положили на налой, и царь первым поцеловал её, потом патриарх, митрополиты, весь собор.

С благодарением государя о его попечении церковного устроения, о ревнивом сохранении чистоты веры сказал задушевное слово митрополит Питирим, получивший перед самым началом собора Новгородскую епархию.

Его, попавшего в неугодные, хотели спровадить в Белгород, да Питирим из Москвы не поехал и называл себя по-прежнему Крутицким. Отчего Павел Крутицкий, взятый на его место, именовался сарским и подонским.

   – Ни единого архиерея в расколе нет! – делился Алексей Михайлович радостью со Ртищевым да с Артамоном Матвеевым. – Сломлю упрямство протопопово – и конец мятежу.

   – А епископ Александр? – напомнил Матвеев.

   – На втором совещании будут слушать, – сказал царь с такой скукой на лице, что стало ясно: епископ артачиться не посмеет.

Владыка Александр Коломенский враждовал с Никоном. Избавляясь от непокорного, Никон закрыл коломенскую епархию и спровадил Александра в Вятку.

Не умея иначе досадить своему грозному гонителю, вятский владыка начал укрывать старообрядцев и запретил в своей епархии все служебники Никона.

Спорить с поверженным патриархом и спорить с царём – не одно и то же. В Москве Александр поник, униженно каялся, выслушав соборный строгий суд. От хулы на новые служебники отрёкся, но от него потребовали и письменного отречения. Отрёкся письменно.

Следующим предстал перед собором доставленный из керженских лесов старец Ефрем Потёмкин. Собор приговорил раскольника к сожжению, если не покается. Покаялся. Потребовали записать покаяние и самому прочесть сие в соборах, в больших храмах Нижегородского уезда. Смирился.

10 мая, сразу после Николы Вешнего, собор слушал Никиту Добрынина. Батюшка из Суздаля оказался крепок. Стоял за святоотеческий обряд, желая добра царю и народу русскому. Но царь после первого заседания на собор перестал ходить, а русский народ в который раз сам себя обхитрил: в церквах лицемерился, молясь правильно дома. Перед самодержцами русский народ, как трава на ветру, – гнётся, но сам ждёт, когда избавит Бог от напасти.

Отвели попа Никиту в Успенский собор, расстригли, прокляли, отвезли в Николо-Угрешский монастырь на исправление.

На другой день собор слушал дело благовещенского дьякона Фёдора. Фёдор спорить с архиереями не стал, подал «письмо». На письмо надо отвечать. Отложили дело. Митрополит Павел посоветовался с архиепископом Иларионом Рязанским, с архимандритом чудовским Иоакимом, решили: пора бы и Аввакуму ответить за грубое, глупое упрямство.

Приказано было доставить из Боровска, из Пафнутьева монастыря протопопа за день, чтоб утром 13 мая был перед лицом патриарха, архиереев и всего освящённого собора.

25

Пристав приехал в полночь, а поутру Аввакума, как всегда, поволокли на братскую молитву, даже цепь успели поменять.

Пристав взял его из храма, приказал снять цепи, и поехали они на худющей, понурой от старости лошадке навстречу заре. Нахлёстывал ярый служака лошадку, не щадя кнута. Дорога майская, на горах сухо, душу вон вытрясывает, в низинах – грязь.

На спуске плохо подкованная лошадь повалилась, телега набок, Аввакум через голову да в грязь.

Пристав крик поднял:

   – Разлёгся! Помогай телегу поднять!

   – Ты лошадь сначала распряги, – заупрямился протопоп.

   – Учитель! – озверел было пристав, да смекнул: съехавший хомут задушит конягу. Смилостивился, сделал всё, как надо, по-человечески.

Времени потеряли много, пристав бедную животину «побивай да побивай».

   – Не доедем, – сказал Аввакум. – Подохнет лошадка без роздыху и от побоев.

Пристав опять в ругань, а делать нечего, трусцой до яма ехали. Лошадь поменяли – и вскачь, вытрясая душу на царской дороге. Девяносто вёрст за день отмахали. Ночевал Аввакум на патриаршем дворе.

Утром 13 мая в день мученицы Гликерии-девы и с нею Лаодикия, стража темничного, Аввакума привели в патриаршую, Никоном поставленную Крестовую палату.

   – Сколько вас по мою голову! – сказал Аввакум, вглядываясь в лица судий. – Сожрите, львы, крови жаждущие!

   – Умерь злобу свою, протопоп, – со смирением обратился к прежнему другу своему Иларион Рязанский. – Мы призвали тебя, чтобы спросить: принимаешь ли исправленный от ошибок древних переписчиков Символ Веры?

   – А сам-то принимаешь ли Бога истинного, несчастный? Когда в Желтоводском монастыре молились с тобою – принимал. Да ныне дают тебе полизать блюда с обильных столов, ты и рад поклоняться неистинному Исусу Христу. Поглядите на себя, архипастыри, какие пузени наели. Чего прячешь щёки свои, Павел? От постов они бывают бледны, а у тебя от сладких яств кровь так и взыгрывает. За истинного Христа вы меня десять недель в цепях держали, как пса.

   – Признаешь ли, протопоп, троеперстие? – спросил архимандрит Иоаким.

   – Не смею шишом знаменоваться! Упаси меня Боже! Это вы – смелые!

   – Признаешь ли истинными новые служебники? – пылая щеками, выкрикнул по-петушиному Павел.

   – Коли скажу – признаю, так ты меня за стол, что ли, за свой, с лебедями да осётрами, посадишь? Ты-то, думаю, не служебник, а лебедей с осётрами исповедуешь. Вон Питирим. Бога боится и вздыхает, как девица. Какому служебнику, скажи, верить, Никон их шесть издал, и все разные. Нет, господа: не признаю ваших книг. Правлены сии книги жидом Арсеном, испорчены с умыслом. Другой жид, Паисий Газский – Лигарид, – задурил царя и вас. А ему на помощь прискакал быстрый Симеон, тоже, видать, жидёнок, мирское имя его Самуил Ситнианович.

   – Справщик Арсений, митрополит Паисий, наставник наследника Симеон Полоцкий – вероисповедания православного.

   – Православного ли? Арсен за лютеранскую ересь сидел в соловецкой тюрьме, Паисий Лигарид в дьяконы папой ставлен, папёжник, краснобай Симеон – духовный им брат, а все вы, московские попы, – подбрёхи хитроумных еретиков и сами еретики.

   – Не сметь поганить поганым языком доброе московское священство! – закричал Павел. – И пошёл ты к чёрту отсюда!

   – Кому служишь, того и поминаешь! – нарочито громко засмеялся Аввакум. – Погляжу – не собор тут у вас, а Содом с Гоморрой! Бляди вы! В церквах не Богу поёте, себя тешите! Господь накажет вас! Разучились по-своему петь.

   – Именем Господа Бога Иисуса Христа, всего архиерейского собора Русской Православной Церкви за ругань на Символ Веры, за ругань на троеперстное крещение, за ругань на священные книги, за хулу и матерщину на справщиков, архиереев, на всё московское священство подлежишь ты, протопоп Аввакум Петров, извержению из священного сана и анафеме!

Митрополит сарский и подонский Павел пропел приговор, как аллилуйю.

Дюжие патриаршие дети боярские подхватили под руки неистового упрямца, выволокли из Крестовой палаты. До Успенского собора – двором пройти да краем площади. Поглядел Аввакум на Ивана Великого:

   – Господи, как высоко поднят крест. Всему миру, кажется, явлен. А поди ж ты, живущие под ним – не видят его.

Обратился к Благовещенской церкви, к сияющим куполам:

   – Позеленеть бы золоту от бесстыдства священноугодников! Не Божьих – угодников маммоны!

Подходя к паперти Успенского собора, повернулся, поглядел на Архангельский собор, сжалось испугом сердце.

   – Святители московские! Не оставьте!

Провожатые грубо втиснули протопопа в храм.

Шла обедня. Слева у стены в окружении четырёх монахов стоял дьякон Фёдор. Тоже привели расстригать.

Аввакум вслушался в службу. Священники совершали Большой выход, перенесение причастия с жертвенника на престол.

Едва сие действо закончилось, призвали дьякона Фёдора, зачитали соборное постановление, остригли, прокляли. Вторым поставили лицом к народу протопопа Аввакума. Отрезали бороду, голову стригли, как овцу стригут, начисто, оставили один хохол: не протопоп – поляк.

И кричал Аввакум со своего высокого места:

   – Народ, миленький! Запрещаю именем Господа Исуса Христа принимать Божественные тайны от священников, творящих службу по книгам, испорченным еретиком Никоном! В тех книгах дьявол сидит!

Аввакуму провозгласили троекратную анафему, но и он трижды проклял священников собора.

   – Да падёт на вас анафема, ибо покорились отступникам от веры святых отцов наших! Да запустеет сей храм! Быть ему пусту, покуда не сгинут прелестники народа русского!

Прихожане плакали, падали на колени, протягивая руки к протопопу:

   – Благослови, отче!

Подбирали с полу упавшие пряди волос и бороды, кричали:

   – Что же делается на святой Руси?! Что же делается?!

Испугавшись мятежа, власти прислали стрельцов, и Аввакума отвели на патриарший двор, посадили в подвал, за решётку.

Дьякона Фёдора отправили, где сидел до расстрижения, в Покровский монастырь.

Поздно вечером к Аввакуму пришёл архимандрит Иоаким.

   – Натворил ты беды неистовством своим. Приговорили тебя сжечь! Покайся, Бога ради! Напиши царю слёзное челобитие, авось помилует.

   – Не в царя верую – в Бога! – сказал Иоакиму расстрига протопоп, подозревая архимандрита в лукавстве.

Но чудовский наставник не лукавил. Проклятия Аввакума при расстрижении, мятежное настроение толпы привели царя в исступлённый, редкостный для него гнев. Огрел митрополита Павла его же посохом: зачем плохо уговаривали строптивца?

   – Да он в мученики просится! – вскричал в отчаянье Павел. – Что ему слова? Не слышит он никого! Тебя, великого государя, не слышит!

   – В мученики торопится? Так я ему помогу! – Царь топал ногами, швырял со своего стола, что только под руку попадало. – Завтра же вынести на соборе определение: за богохульство, за матерщину на священнослужителей – сжечь протопопа в срубе!

Не поверил Аввакум Иоакиму. Но, оставшись один, вспомнил первую свою службу. Голубя жаждал увидеть над престолом. Ликовала душа. Марковна потом говорила ему:

   – Батька, у тебя лицо сияло! Как на иконах о чуде Фавора!

Острижен, опозорен, отлучён, а радость первой литургии жива, – в который раз трогал оскорблённую голову свою, но не горевал. Коли Господь познал позор, отвержение от мира, крестные мучения, смертному и малая толика Господнего крестного пути – великая награда.

Подумал о срубе – холодно стало.

Закрыл глаза: явилась Анастасия Марковна, голубушка. Наклонилась над ним, как над Афонюшкой, к голове тянет руку, а достать чуток не может. Чуток-то – длиною в две тысячи вёрст.

Трогал оставленный на посмешище хохол, колючий подбородок. Умеют царские мастера из человека сделать чучело на огород.

Молился всю ночь.

Бессонно было и в царёвой спальне. Мария Ильинична приступила к супругу чересчур смело, как всегда:

   – Угомонись, друг мой драгоценный! Сто раз тебя просила: не погуби души своей! Неймётся Аввакума сжечь! Много ли прибыли от костра? А проклянут – тебя, и меня, и детей наших – многие тысячи!

   – Я – самодержец! Я – ответчик Богу! – заорал на Марию Ильиничну царь, сбесясь. – Сказал сжечь – так сожгут.

   – У меня под сердцем младенец. Он и теперь от крика твоего одурел, но коли сожжёшь Аввакума, будет моё чрево проклято.

   – Замолчи! – затопал ногами Алексей Михайлович, выскакивая из постели. – Дался ей Аввакум!

Сошла с постели и Мария Ильинична, опустилась на колени перед иконами, поклялась:

   – Господи, если сожгут протопопа, ни единого слова не скажу ни мужу моему, ни детям моим, и пошли мне, Господи, оглохнуть.

Алексей Михайлович подскочил к Марии Ильиничне, замахнулся, но задержал кулак в воздухе, а ткнуть – ткнул-таки в спину. Повалилась государыня, застонала, за живот схватилась.

Кинулся помочь, а она на него ощерилась страшнее кошки. Отскочил. Спать лёг тихохонько. Утром распорядился, отменил казнь и уехал в Преображенское, в сады. Целую неделю никому не показывался.

Спасла царица Аввакума, а с ним и Фёдора.

У собора же свои дела. Повезли указ в Пустозерск: доставить в Москву попа Лазаря. Лазарь доехать не успел, а его назад.

Весь тот день, 14 мая, Аввакума не трогали. Пришли в полночь. Житным двором, через Тайницкие ворота вывели на Трехсвятский мост.

Увидел стрельцов в четырёх телегах, да ещё три: на одной стриженый дьякон Фёдор, на другой тоже стриженый поп Никита-суздалец, третья телега была пустая. К Аввакуму подошёл дьяк Приказа тайных дел Дементий Башмаков:

   – Молись Богу, протопоп, да на государя надейся.

   – Молюсь, Дементий. За государя, за государыню, за царевичей, за царевен, за тебя тоже молюсь.

   – Потому и не оставляет тебя Господь, – сказал Башмаков и окликнул начальника стражи: – Полупанова! Салов! Вези батек с бережением, чтоб ни единый волос не упал с их голов.

   – Нечему падать, – усмехнулся Аввакум. – Общипали хуже куриц.

   – Была бы голова цела, волосы отрастут. С Богом, протопоп!

Уже в дороге Аввакум спохватился: протопопом дьяк нарицал, тайный дьяк! Будто не ведал, что расстриженному говорит. Раскаялись, что ли? Непостоянные, пустые люди!

Везли узников и впрямь с бережением, мимо дороги, берегом Москвы-реки, кромкою болот, шарахались от сел и деревенек.

Боятся народа! Знают: нечестивое дело вершат.

В «Житии» Аввакум напишет о том государственном воровстве: «Сами видят, что дуруют, а отстать от дурна не хотят: омрачил дьявол, – что на них и пенять!.. Необходимая наша беда, невозможно миновать!.. Выпросил у Бога светлую Россию сатана, да же очервленит ю кровию мученическою. Добро ты, дьявол, вздумал, и нам то любо – Христа ради, нашего света, пострадать!»

Ехали всю ночь. Привезли узников к Николо-Угрешскому монастырю, да не по-людски, прямо, – к боковым воротам, что на рощу глядят.

Двое стрельцов подхватили Аввакума под руки. Садов накинул протопопу на голову епанчу – и от монахов, знать, хотели скрыть, кого им привезли.

Скоро Салов вернулся, взяли под руки Фёдора. Епанчи для расстриженного дьякона не нашлось, рогожу на голову напялили.

Думал, казнить ведут, но кинули в пустую тёмную башню, бойницы глиной замазаны.

Никиту ввели в монастырь последним, и ему отдельная палата.

Аввакуму досталась худшая, холодная, над монастырским ледником.

Были протопоп, поп, дьякон, стали ровней – страстотерпцами.