Текст книги "Красный тряпочник (СИ)"

Автор книги: Владислав Афонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 40 страниц)

Москва, столица Союза Советских Социалистических республик. Планировавшееся сердце всемирного коммунистического государства. Многосторонний и многоуровневый, никогда не спящий пульсирующий организм. Пульсирующий как от ритма собственного, так и от энергии живущих в нём. Центр всеобщего притяжения, будто магнит или чёрная дыра невероятных размеров – всё, как всегда, зависело от точки зрения наблюдателя. Огромная мультипликативная синергия экономических, политических, социальных и духовных потоков многомиллионной страны. Вектор, обращённый как внутрь и вовне, так и вертикально и горизонтально. Стратегия и тактика, миссия и функция, заключённые и направленные сами в себя, будто петля Мёбиуса. Противоречие и неоднозначность, впитывающиеся и растворяющиеся то резко, то постепенно. Странный дух ушедшего прошлого, наступившего будущего и вечно пропущенного настоящего. Необъяснимость скорости движения момента. Искра погашенного тлеющего костра или костёр, возникший беспричинно без единой искры. Такт и наглость, уродство и эстетика, ясность и неопределённость – их диффузия произошла, но не растворение. Нескончаемый поток бумажек, пустых и никчёмных, ибо дело всегда было не в них, а в количестве и качестве удовольствия, на них приобретаемых. Машины, перемещающиеся чётко и точно, будто детали единого конвейера. Люди, в собственной суете равнодушные к остальным и одновременно столь пристально за друг другом следящие. Вездесущий, впитываемый с молоком матери свет неона: синий и голубой – слишком холодный; пурпурный, розовый и фиолетовый – для неженок, коих всегда приходилось большинство. А чем встречала зрителя Москва?

Панельные дома. Панельки. На вселявшихся из ветхих бараков, где отсутствовали газ, вода, тепло и причинное место, они производили обширный восторг. Однако у многих строптивых оставался скепсис в душе – что-то в них оказывалось неорганичное, отталкивающее. Дело раскрывалось не только в отсутствии завитушек барокко или строгих стройных линий классицизма, которые всегда де-факто ценили и не особо многие. Типовое проектирование формирует одинакового человека единого типа. Зачем мыслить, что существует нечто отличное, если вверху, внизу и вокруг тебя на километры – одно и то же? Тем более не потянет в подобных условиях рисовать «Мадонну» (или даже убийство полоумным государем собственного сына), сочинять Лунную сонату или писать гениальное пронимающее стихотворение про, казалось бы, простой стакан с водой, способный растрогать самую чёрствую душу. Более того, какая общность, объединённая основным общем смыслом, может сложиться в бетонной коробке высотой пятьдесят, семьдесят, сто этажей и так далее? Что создаст тоненький совместный контур огромной разнородной массе, ничего не знающей об отдельных своих элементах в отдельности? Даст ли сформированный сверху домком или жилсовет лучинку свету и тепла застрявшему и потерявшемуся в блочной трясине гражданину?

Вверх смотреть не хотелось с самого детства, из-за постоянно нависавшей сверху громады люди прекратили любоваться небом. Не хотелось смотреть и в окно, ибо на противоположной стороне высилась аналогичная махина, узники которой загораживались занавесками, жалюзи или регулирующими прозрачность стёклами от симметричного до самоубийства внешнего мира. Выход состоял в зелени стекла или голубизне экрана; поговаривали, второй не так сильно и быстро губил здоровье, однако сей факт оказывался неточным. Вдоль прямоугольного чудовища прогуливаться также никогда особо не хотелось: кто шёл по нужде, старался в темпе проскочить до пункта назначения. Когда там и зачем обращать внимание на особенности стен, дверей, окон, подоконников, карнизов и водостоков? Неон сам высветит дорожку к цивилизации; не ходи там, где его нет – угодишь в техническую трубу или просто пропасть. Действительно, благородный газ: не только вжимает мрак по углам (правда, не так эффективно, как голем вольфрам), но и указывает путь истинный. Кто ещё из птенцов таблицы Менделеева сможет похвастаться такими благодушием и галантностью к homoусловно sapiens[6]?

Считается, что жить на верхних этажах этих вавилонских башен почётно. Воздуха там меньше, но меньше смога и дымки. Зато вы протыкаете крышей облака и можете почувствовать себя небожителем, а заодно спрятать взор и самого себя от дантового круга, раскинувшегося внизу. Какой у круга номер иль это смешение кругов, что сам чёрт там умудрился сломать ногу – пусть читатель решает сам. Романтика: на заре, если повезёт с погодой, вы окажетесь посреди мягкого розового океана. Молодёжь называет эти этажи лофтами, соединяет несколько квартир и этажей в одну и проводит там свои тусовки. Кроме того, заметный плюс псевдоэлитарного подкрышного пространства – возможность подогнать такси и высадиться, аки роскошный буржуа, непосредственно на крышу и спуститься непосредственном в свои апартаменты. Тем же, кто проживает в низу или середине зданий, порой хватает и вакуумного лифта – почти аутентичного космического корабля. На несколько секунд можно вообразить себя Гагариным, Леоновым или Армстронгом, отправившимся исследовать великую бесконечность.

Почти очевидно, что железобетонные сочетания цифр и цифр или букв и цифр, чем-то явственно напоминающие номера тюремных узников, вряд ли оставят какое-либо утешение современникам и пищу для продуктивных размышлений потомков. Они стали прошлым до того, как ещё оказались построены. Сомнительно, что кто-то запомнит все эти 1-510, 1-515/5, 111–108, Э-93, II-57, II-60, II-66, П-30, П-43, П-44 или даже «круглые» экспериментальные панельки. Мало кто знает номер типа дома, в котором обитает. Кто направляюще скажет: «Я живу в доме на Бауманской улице», когда домов, в точности похожих на ваш, там десятки, а сотни таких же одинаковых зданий имеется в Куйбышеве (бывшей Самаре), Астрахани, Свердловске (бывшем Екатеринбурге) или Новосибирске (бывшем Ново-Николаевске)?

Москва, как и все города современной эпохи, не являлась городом для пешего человека. Физически невозможно было пересекать многоуровневые металлические жёлоба, по старинке ошибочно называемые проспектами. Нынешние «проспекты» абсолютно не соответствовали своим более скромным предшественникам, изображённым в архитектурных журналах и учебниках 1946 года. Эти стометровые в длину пропасти разрубали город на части похлеще микрорайонного деления, и перебраться на противоположную сторону, не свалившись насмерть вниз, оказывалось можно только по редким надземным пешеходным переходам. Попробуй разыскать такой, сделать приличный крюк до него, подняться, пройтись над гремящей бездной, спуститься и сделать крюк новый до необходимой точки. Всё это в угоду его царскому величеству аэромобилю – пара десятков (а порой и больше) реальных, полувиртуальных и виртуальных полос в обе стороны движения.

А использовались и забивались эти полосы в никогда не спящей практически в любое время суток, даже праздники нередко не являлись помехой. Аэротрассы стали гипертрофированными сосудами городской кровеносной системы. Отсюда возникла и всепроникающая культура аэромобиля и аэровождения, отсюда родился и чрезмерно повышенный спрос на эти продукты промышленности. Благо, андроповские реформы почти убрали треклятые очереди: можно было приобрести железного коня, не получив в морду и не заложив по какой-нибудь мелочи стоящего впереди соседа. Машина представляла собой элемент важной терапии: когда ты за рулём создаёшь движение, наращивается иллюзия владения пространством и временем. Захлопнув дверь от внешнего мира, ты приобретаешь неплохую криптосвободу. Главное – внимательно следить за дорогой и приборами. В общем, хорошая форма динамического эскапизма.

Ярослав опередил «зилок» с надписью «Хлеб» и продолжил полёт среди гигантского жёлоба Ленинского проспекта, держась на серединном уровне. Мощные стены пропасти убегали вниз под углом в сорок пять градусов. Они покрывались многочисленными трубами различных диаметров, длин и назначений. По ним непрерывным потоком бежали электроэнергия, газ, питьевая и техническая вода, а также мусорные отходы, которые в отсортированным виде при использовании вакуума перемещались за город на станции переработки. Имелись по бокам и в низинах желобов двери в различные технические помещения, вентиляционные решётки и воздуховоды, мостики для городских служб, лестницы общего и служебного пользования, коробки генераторов, карманы аварийной остановки, экранофоны для экстренных вызовов, крюки, кронштейны и другие полезные приборы и приспособления. Знаки разделяли доступную и запретную зоны, а красные, жёлтые, зелёные, синие и белые огни давали конкретные сигналы водителям. Отдельные лампочки выделяли края обрыва, что значительно снижало риск аварий и улучшало характеристики потока в целом. Наконец, фонари и прожектора освещали тёмные участки многоуровневых проспектов и по мере необходимости создавали нужную иллюминацию на его металлических стенах.

В одних местах города нижние части желобов являлись жилыми или рабочими, и туда заходили первые этажи зданий, в других – исполняли важные, но чисто технические функции и оказывались недоступными для большинства москвичей. Попытка проникновения туда достаточно активно пресекалась правоохранительными органами; нарушитель границы техзоны мог получить крупный штраф, арест или даже тюремный срок при многократных нарушениях. Помимо милиции, желоба патрулировались ДНДшниками[7] и «вохровцами»[8] при коммунальных службах – казалось, комар носа не сунет. Тем не менее по ряду объективных причин – малолюдность, оторванность от оживлённых уровней Москвы, частая недоосвещённость, клондайк укромных уголков и потайных мест – желоба достаточно сильно облюбили криминальные элементы. Привлекали они и многих молодых людей, флегматичных и меланхоличных одиночек, – сталкеров – желавших укрыться от шума нервной цивилизации и прочувствовать специфическую романтику здешних мест.

Если Москва была сердцем Советского Союза, то Кремль был сердцем Москвы. К этому древнему сооружению, какой-то век назад являвшимся белым, вела улица Димитрова (бывшая Большая Якиманка), в которую плавно и незаметно перетекал Ленинский проспект (бывшая Большая Калужская улица). Однако прекрасная русская крепость давно не представляла собой главную изюминку столицы. Вместе с величественным Собором Василия Блаженного, скорее, оставшимся потехой для туристов, Кремль терялся и выглядел по-странному незаметно среди громадной многоэтажной Москвы, решившей устремиться не только выше крыши, но выше неба. Вряд ли происходившее под конец двадцатого века в СССР снилось вавилонянам даже в самых упоительных и заветных снах. Но кому-то столица приходилась Новым Вавилоном, а кому-то – передовым и перспективным градом новой эры. Вроде бы всё зависит от точки зрения наблюдателя, кроме законов точных наук.

Буквально в нескольких метрах от Кремля располагался немыслимых масштабов транспортно-пересадочный хаб, в который стекалось большинство желобов-проспектов столицы. Отсюда ты мог сесть на нужный маршрут и отправиться в любую точку Москвы или ближайших к ней пригородов. Метрополитен, вакуумная «железная» дорога и аэровокзал – все виды транспорта и их оборудованные пересечения находились здесь. Пассажиров из хаба обслуживало немыслимое количество предприятий, неисчислимых даже по московским меркам: продовольственные гастрономы, непродовольственные магазины, книжные киоски, универмаги, кафе, рестораны, столовые, кинотеатры, информационные зоны, билетные кассы, дома культуры, дома спорта и т. д. Однако главной достопримечательностью оставался не эта вершина транспортно-пассажирской инфраструктуры, а возвышавшееся на дополнительно обособленном пространстве сооружение.

На одноимённой площади возвышалось грандиозное детище архитектора Б.М. Иофана – Дворец Советов. Построенное в стиле так называемого «сталинского ампира» (точнее – ар-деко с советской спецификой) здание имело сто этажей и высоту четыреста девяносто пять метров. К сожалению, в современную эпоху Дворец Советов давно стал уступать в высоте многим постройкам, тем не менее он не продолжал терять собственной монументальности. Установленный на месте взорванного Храма Христа Спасителя, Дворец Советов обязывался символизировать торжество социализма и Москву как столицу всемирного коммунистического государства. При его строительстве задействовались лучшие материальные, технические, кадровые и интеллектуальные ресурсы мощной страны. К ошеломляющего вида башне вела высокая лестница с тремя широченными пролётами – устань, как пролетарий, пока будешь взбираться. На ней часто любили фотографироваться туристы, влюблённые, молодожёны и просто случайные гуляки. Лестница выводила путника на просторную площадь, на которой непосредственно и высился Дворец.

Здание имело пять цилиндрических ярусов, дополненных пилонами. Первый ярус при центральном входе поддерживался пятнадцатью колоннами высотой в два – три этажа. Вершина каждого яруса украшалась барельефами на темы социалистического реализма: матросы штурмуют Зимний; Ленин в Зимнем выступает перед соратниками; Сталин и красноармейцы обороняют Царицын; красноармейцы гонят Колчака на восток; Ленин перед картой ГОЭЛРО вещает на съезде; Ленин и Сталин глядят вдаль на фоне красного знамени; делегация босяков и рабочих стоит перед Сталиным; строительство Днепрогэс; строительство сталинских высоток; строительство Волго-Донского канала; рабочие всех национальностей приветствуют будущую всеобщую власть советов и т. п. На боковых и центральном пилонах висели огромные, вылитые из нержавеющих сплавов горельефы с изображением серпа и молота. Кроме того, по бокам на отдельных выступах размещались статуи Маркса, Энгельса, социалистов-утопистов, народников, а также собирательных образов Рабочего, Крестьянина, Красноармейца и Интеллигенции.

Дворец планировался как пьедестал для гигантской статуи Ленина, вождя мировой революции. Стометровый Ильич, отлитый из нержавеющего монеля, пытался возвыситься над Москвой и, как пророк или новый бог, рукой указывал направление передового пути всему человечеству. В основание памятника вождю был встроен сложный механизм, поворачивающий громадную статую вслед за солнцем. Тем самым Ленин никогда не отставал от яркой звезды и своим жестом всегда, даже ночью, точно указывал на её местоположение. От первого этажа Дворца Советов сквозь всё тело монумента была проложена шахта специального лифта. Она приводила прямо в голову вождя, внутри которой в уютной и конфиденциальной обстановке заседали члены Политбюро ЦК КПСС. Глаза вождя одновременно представляли собой два больших пуленепробиваемых окна, сквозь которые открывался панорамный вид на Москву. Вокруг Дворца Советов и статуи В.И. Ленина ходило множество мифов и городских легенд. Якобы под макушкой Ильича располагался дополнительный задел, где хранились не то «сокровища партии», не то библиотека со сверхсекретными документами, не то ядерная бомба на случай попытки захвата Дворца потенциальным противником. Также существовали более реалистичные слухи, что подвал монументального сооружения связан с тайной сетью правительственного метро, предназначенного для эвакуации руководства СССР в случае чрезвычайной ситуации.

Внутри Дворца Советов было спроектировано несколько грандиозных залов: Большой, Малый, Сталинской Конституции, Героики гражданской войны и Героики строительства социализма. В них регулярно проводились съезды Коммунистической партии Советского Союза, сессии Верховного Совета – двухпалатного парламента страны, а также различные митинги, конференции и демонстрации. Особенно выделялся Большой как главный амфитеатр собраний, известный своей особой иллюминацией, высокой сценой, кожаными креслами, бархатными портьерами и светящейся пятиконечной звездой во весь потолок. Все залы отделывались искусными витражами, фресками, мозаиками и майоликами. Внутреннее убранство Дворца Советов также украшали бюсты и памятники многих коммунистических деятелей. Здесь при помощи комплексной системы вентиляции функционировала система многоступенчатой очистки воздуха и многостадийная система климат-контроля, гибкая в применении и по-разному действующая зимой, весной, летом и осенью.

Разумеется, по прошествии времени Дворец Советов неоднократно обновлялся в соответствии с новым научно-технологическим витком. Добавилось множество электронных приборов и приспособлений, устаревшие элементы здания были постепенно выведены из эксплуатации. Тем не менее, в целом, башня сохранилась практически полностью в первозданном виде, ибо изначальна строилась на века. Одни видели в парламентском сооружении силу и величие государства, а некоторые особо впечатлительные – усилили собой движение катакомбников, называя Дворец Советов Вавилонской башней и ожидая скорого Конца света.

Такой являлась Москва настоящего, третий Рим со своей спецификой.

[1] Москва тайной всегда была,

В золоте купола,

Холод и лёд.

Москва, кто знает, возразит,

Сердце твоё горит

Жарким огнём.

Dschinghis Khan, «Москва».

Оригинал: https://de.lyrsense.com/dschinghis_khan/moskau-k

Copyright: https://lyrsense.com ©Автор перевода – МойПеревод ТемКтоПоет.

[2] СКБ ВТ – Специальное конструкторское бюро вычислительной техники.

[3] НПП – Научно-производственное предприятие.

[4] МВЗ – Московский вертолётный завод.

[5] ОКБ – Опытное конструкторское бюро.

[6] Человек разумный (лат.).

[7] ДНД – Добровольная народная дружина.

[8] ВОХР (или ВОХРа) – Военизированная охрана.

Глава IV. АЭРОЗАВОД

Если меня когда-нибудь не раздавит автомобиль или не потопит пароход – все предчувствия – ложь.

М.И. Цветаева

– Здравствуй, Ярослав!

Несмотря на сносную погоду, людей на Площади Дворца Советов не было. Профессор Градов, он же Аркадий Константинович, а для своих – просто «проф». Глава секретного НИИ[1] нейропсихомеханики и анализа времени, он же «п/я[2] № 10/1», занимающийся возможностями человека видеть прошлое и будущее. Основатель и бессменный руководитель проекта «Зевс», талантливый и умелый организатор, искренний и порядочный руководитель. Семья Аркадия Константиновича прошла через сталинские репрессии: отца, также известного учёного, выходца из дворян, ссылали, сажали в лагерь и отправляли работать в «шарашку». Градова-младшего вместе с мамой поместили в лагерь для жён и детей «врагов народа», затем разлучили полностью и направили в специнтернат, где, несмотря на тяжёлые условия существования, он показал феноменальные способности в учёбе. После двух необоснованных отказов самостоятельно поступил в Московский университет, жил в общежитии, словно иногородний, бедствовал, подрабатывал репетитором, помогал в написании дипломов. В 1956 г. воссоединился с родителями и вернулся в родной дом, когда это позволило сделать государство. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации, став одним из самых молодых докторов технических наук в Советском Союзе. Лауреат государственных премий и наград, член различных учёных и научно-технических советов, преподаватель ведущих технических вузов Москвы, заведующий кафедрами в МГУ им. М.В. Ломоносова и МГТУ им. Н.Э. Баумана.

Градов сидел на лавочке перед фонтаном, положив ногу на ногу. Поджарый, но не слабый, он был одет в чёрные туфли со шнурками, белоснежную рубашку, чёрный галстук с жёлтыми полосами внизу, серые штаны с красной полосой на правой штанине и серый пиджак с вышитым на нём символом альма-матер. Любил носить многофункциональные наручные часы «Полёт» высшего класса изготовления. Выбирал парфюм от Chanel или Пако Рабана. Седой с умными серыми глазами, Аркадий Константинович предпочитал глубоко выбривать виски и даже в пожилом возрасте не забывал пользоваться средствами для моделирования причёски. Выбритый, с ровным треугольным носом и чётко выраженным подбородком, Градов продолжал выглядеть крайне обаятельно и своим благородным образом мог оказывать значительное впечатление как на женщин, так и на мужчин. Казалось, он всегда находился в хорошем настроении и не никогда упускал мгновения, чтобы в нужный момент не отпустить какую-нибудь остроумную шутку.

Присев рядом, Коломин рассказал наставнику обо всём недавно произошедшем.

– Рад, что у тебя всё вышло благополучно, – по-аристократически улыбнувшись, Градов подмигнул Ярославу. – В Курган-Тюбе ты справился, теперь я знаю, у тебя снова новое задание. Антон Владимирович успел позвонить.

Градов знал про определённую неприязнь к нему и Коломину со стороны Борова, но либо делал вид, что не замечает этого, либо в действительности не обращал никакого внимания.

– Это не простой доклад, проф. Пока отсыпной не закончился, я должен вам кое-что рассказать, – начал Ярослав, глядя на пасмурное небо. Пролетали редкие аэрокары, Ильич указывал рукой на невидимое солнце.

– Я весь внимание, – посерьёзнев, кивнул Аркадий Константинович.

Коломин пожал плечами:

– С «Зевсом» и мои поведением что-то не так, профессор. Я начал пред… анализировать будущее без собственного желания и без подключения к аппарату. Причём чем дальше, тем отчётливее и яснее становится ход развития событий. Вы учили нас, что будущее не одно, что всегда имеется несколько альтернатив, пусть отличающихся друг от друга лишь в мелких деталях. Однако мозг мне ультимативно начинает сигнализировать, что произойдёт так и никак иначе. Определённость рушится, профессор, хоть я и знаю, что где-то здесь закралась некоторая ошибка. Меня часто стали одолевать сомнения, что выбора у нас никакого нет, хотя я гоню их прочь. Вдруг то, что мы зовём оптимальной траекторией развития событий, является траекторией единственной? А остальное – обманка, чтобы создать иллюзию выбора, конкуренции между путями? Более того, если раньше в процессе анализа я выбирал действие и выполнял его настоящей реальности, то теперь тело автоматически выполняет действие, а осознание текущего включает уже только после его выполнения. Мне не совсем приятно, когда я себя не контролирую, как будто кто-то другой довершает дело за меня. Это словно отхождение от наркоза.

– Будущее не одно, Ярослав, – умиротворённо улыбнулся Градов. – Что касается последнего, то инструкции и алгоритмы проекта «Зевс» допускают нечто подобное. Я и команда так и назвали данное явление, эффект наркоза. В зависимости от того, как анализатор справляется с «Зевсом», оперативник либо может совершить выбранное действие самостоятельно, либо доверить его своему организму как бы по инерции. Однако синергия «Зевса» и нервной системы человека – настолько сложный процесс, что даже самому опытному пользователю порой тяжело проконтролировать, «автоматический» или «ручной» способ исполнения он выберет.

– Но если я хочу отменить, профессор? – все ещё в больших сомнениях спросил Ярослав. – Если в последний миг понял, что данный выбор категорически не подходит, а цена ошибки фатальна?

Градов задумчиво обхватил подбородок ладонью, уставившись на небоскрёбы Москвы, на фасадах которых даже с такого расстояния можно было разглядеть различную коммерческую и совсем реже – идеологическую рекламу.

– Я подумаю над этим, сынок. «Зевс» – это очень, очень неоднозначный и сложнейший проект. Ты сам понимаешь, насколько комплексна наша нервная система, – слегка вздохнул Аркадий Константинович. – Но сейчас в большинстве случаев ты пока используешь «ручной» режим?

– Так точно. Пока «вылеты в астрал» случаются лишь единично, – подтвердил Коломин.

– Теперь насчёт второго. – Градов поставил вторую ногу на плитку, полностью откинувшись на спинку лавочки. – Ты помнишь, чему тебя учили в рамках проекта с самого начала. Альтернатива есть всегда, как бы оно не казалось порой иначе. Лично я цель проекта всегда видел не в господстве над будущим, чего, возможно, так хотят наши руководители. Главное в «Зевсе» – возможность увидеть несколько возможностей выбора и пойти по наилучшему. Именно эта концепция наиболее релевантна, так как абсолютное большинство людей часто не видят простого решения и считают ситуацию безвыходной. Ярослав, «Зевс» не инструмент контроля, но лекарство от отчаяния. Неопределённость провоцирует лень, пассивность и равнодушие, тормозит развитие людей, губит их тело и душу. Оперативники проекта не пророки и не предсказатели, а анализаторы. Ваше отличие от пифий и оракулов в способности предоставить себе и остальному человечеству спектр из нескольких направлений движения, немного или значительно отличающихся друг от друга. Прорицатель даёт одну-единственную картинку, выгодную богу или государю. Она претенциозная и окончательная, словно чёрная жирная точка. Ваша же роль заключается в том, что вы даёте другим запасные маршруты. Они есть многоточие, отсутствие явного конца и великая вероятность продолжения.

– Вас всегда интересно слушать, профессор, – обычно холодный и достаточно бесчувственный, на этот раз улыбнулся Ярослав. – Часто ностальгирую по вашим занятиям во время учёбы.

– Ты очень умный и сообразительный молодой человек, – без доли лести констатировал Градов. – И не случайно попал в проект и прошёл все испытания. Ты должен понимать, что «Псио» – вещество специфическое, порой опасное и не совсем предсказуемое. Выдержать его влияние могут только анализаторы. Возможно, сказанное тобой в начале является его побочным эффектом. Я поговорю с ребятами из химического управления, думаю, стоит поколдовать над процентным содержанием самого «Псио» в капсулах или над концентрацией примесей в растворе. Кстати, Виолетта приехала из Ленинграда за обновлением «Асклепия». Пока она здесь, спрошу у неё, не возникало ли каких побочек от «Псио» или «Зевса».

– Виолка прилетела? – заметно удивившись, обрадовался Коломин.

– Да, но ненадолго. Скоро опять отправится в город на Неве.

Виолетта Роганова, или Виолка, как её называли остальные участники проекта «Зевс», была единственной девушкой, прошедшей все испытания и получившая статус оперативника. Виолетта представляла проект «Зевс» в Северо-Западном филиале Экспериментального отдела МВД СССР, который располагался на территориях Северо-Западного экономического района, Эстонской ССР и Латвийской ССР.

Ярослав представлял Центральное управление, которое отвечало за Центральный, Волго-Вятский и Чернозёмный экономические районы, а также нередко привлекалось для решения вопросов всесоюзного значения.

Гавриил Льдов работал в Северном филиале на территории Северного экономического района соответственно. Льдову досталась одна из самых малонаселённых, но не самая безопасная зона ответственности – сказывались суровые природные условия, отрицательно влияющие на людей, и большое количество бывших и нынешних заключённых.

Николай Копач трудился в Западном филиале, включавшем Калининградскую область, Литовскую ССР, Белорусскую ССР, Украинскую ССР и Молдавскую ССР. Пограничный характер одной области и четырёх союзных республик тоже не давал особо расслабляться: доверие не всегда складывалось даже между союзниками по Варшавскому договору.

Борис Конаков боролся с преступностью в Южном филиале, разместившимся в Северо-Кавказском и Закавказском экономических районах. Вероятно, это был наиболее сложный и опасный участок, так как на протяжении всей истории он всё время отличался обширной национальной и религиозной пестротой и коррелирующей с ней совокупностью конфликтных противоречий. Постоянно орудовали созданные по этническому принципу банды, при содействии иностранных спецслужб действовали провокаторы, обострялись межнациональные отношения и висела угроза террористических актов.

Милан Крунич защищал от преступных посягательств сердце советской тяжёлой промышленности – Уральский и Приволжский экономические районы, находясь в Приволжско-Уральском филиале. Однажды получив дело о воровстве на производстве Свердловска, Милан сумел предотвратить кражу и переправку за границу данных о новом сверхсекретном танке.

Иван Шелест-Шелестов сражался с бандитами в раскалённых пустынях и степях Среднеазиатского филиала, расположенного в пределах Казахстанского и Среднеазиатского экономических районов. По характеру напряжения ситуация здесь была недалеко от кавказской. Хоть то была его зона ответственности, Шелест-Шелестов оказался занят важным делом на Байконуре, поэтому с ОПГ Шишкина – Раджабова попросили разобраться временно свободного Коломина.

Роман Генералов отвечал за огромный Сибирский филиал, который совмещал как Западную, так и Восточную Сибирь. Расследуя таинственные случаи гибели сибирской тайги, он неожиданным образом смог выйти на отлично законспирированную сеть китайской разведки. После этого Генералов успел поучаствовать в скоротечном приграничном конфликте с КНР, отлавливая диверсантов близ линии столкновения.

Альберт Грим служил на самом краю гигантской советской империи в Дальневосточном филиале в границах одноимённого экономического района. Оперативники проекта «Зевс» всегда справлялись в одиночку с вверенными им заданиями, и дело о крушении Ту-144Э над Чукоткой стало пока единственным исключением, когда анализаторам пришлось скооперироваться. Время шло на часы, а поэтому Грим активно занимался расследованием на одном краю Дальнего Востока, а посланный на помощь Коломин – на другом. В результате разделения труда и скоординированных действий следователям точно и своевременно удалось установить причины катастрофы ядерного бомбардировщика. То дело Альберту и Ярославу запомнилось очень надолго, ибо приходилось действовать в условиях экстремальной погоды, крайне минусовых температур, полной безлюдности и абсолютной непроходимости местности.

На самую большую в мире страну анализаторов было всего лишь несколько человек, а поэтому задействовали их только в наисложнейших делах, которые невозможно оказалось расследовать при помощи обычных сотрудников, применения стандартных приёмов и технических средств. Несмотря на чрезвычайную загруженность, участники проекта «Зевс» блестяще справлялись со своими целями и обязанностями. Градов однажды сказал, что, может быть, именно они с гордостью смогут носить звание сверхчеловека… с хорошей стороны. Однако анализаторами никогда не двигало желание славы, похвалы или карьерного роста – с самого детства и участия в проекте они всегда стремились к высшим, порой абстрактным идеалам: честности, справедливости, восстановлению порядка и служению на благо общества и родины. Не стремились они стать новой вершиной эволюции или богами, при этом в полной мере осознавая силу своих способностей.

– В таком случае, мне пора на Октябрьскую: Боров опоздания не простит. – Коломин поднялся с лавочки, собираясь отправляться.