Текст книги "Искатель, 2011 №4"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Как я ни бился с подозреваемой, она и в последующие дни продолжала отрицать очевидное. Она ни в чем не раскаялась, на допросах вела себя довольно нетактично и вызывающе.

И вот наступил момент истины. Я предъявил Самариной Вере обвинение. В ходе следствия установлено было, что пять раз она брала из кассы по три рубля и пять раз по одному рублю, а всего похитила двадцать рублей.

Сегодня, если Самарина не признается, я обязан буду избрать ей меру пресечения – арест.

В семидесятые годы за кражи редко оставляли на свободе и, как правило, в отношении мелких жуликов даже за единичный случай воровства избиралась мера пресечения арест. А тут целая серия краж. Прокурор скажет: «Десять эпизодов! Воровка-рецидивистка! Особо опасная преступница! Да к тому же не признает себя виновной, хотя вина полностью доказана и улик полный короб. Нужно немедленно взять под стражу!»

Но с другой стороны, меня жестоко мучил червь сомнения. Правильно ли я поступлю, отправив эту женщину за колючую проволоку? Такое ли уж тяжкое преступление она совершила? И что толкнуло ее на мелкие кражи? Беспросветная нищета и желание купить своему ребенку кусок хлеба и кружку молока! А кем женщина выйдет из колонии через два-три года? Отпетой воровкой, озлобленной и на себя, и на весь мир. А что станет с этим маленьким созданием, которое в углу моего служебного кабинета перебирает крошечными пальчиками свои игрушки: пластмассовых пупсиков и утят? Этот «хвостик» так привязан к матери, что его невозможно оторвать.

И вот я сейчас, вот этими руками, в которых держу страшный топор возмездия – шариковую ручку, – отрублю этот хвостик и кину его в темное чрево детского дома. А ведь добрая ласковая девочка так сильно любит свою мамку, как не может ее любить никто другой! Она не сможет прожить без нее и без материнской ласки даже дня. Маленькое сердечко будет скучать и страдать так же, как будет разрываться на куски сердце той, которая дала жизнь этому маленькому существу. Я как будто стоял обеими ногами на двух чашах весов. То одна нога перевешивала, то другая. Взвесив все «за» и «против», я решил убедить Самарину Веру раскаяться и дать правдивые признательные показания, чтобы хоть чем-то объяснить неизбрание в отношении нее меры пресечения заключение под стражу.

– Вера! Будь умницей. Если себя не жалеешь, то пожалей хотя бы ребенка. Только в случае признания тобой вины я смогу думать, что ты раскаялась, и отпустить тебя под подписку о невыезде. В противном случае я вынужден буду тебя посадить.

– Ну и сажайте! Кто-то должен сажать, а кто-то сидеть! – отрезала обвиняемая.

Это заявление нахалки переполнило чашу моего терпения – весы потеряли равновесие. Я резко пододвинул к себе пишущую машинку и стал печатать постановление об избрании в отношении Самариной меры пресечения арест. «В конце концов, я не Иисус Христос и не поп, чтобы всем прощать грехи, – молниями сверкнули в голове трезвые мысли. – Надо или быть объективным следователем, или идти в благотворители. По закону положен арест, значит, так и нужно сделать! Отправить нерадивую, строптивую и упрямую воровку на нары кормить клопов. Что заслужила, то пусть и получает. Она не хочет каяться, а я не священник. А ребенка и государство воспитает».

В это время маленькая девочка каким-то неведомым детским чутьем, уловив в разговоре взрослых угрозу своей матери, бросила игрушки и, рыдая, бросилась ко мне. Она подбежала и стала кулачками, как маленькими молоточками, бить меня по коленям со словами: «Ты – плохой! Не забилай маму! Пусти ее! Ты плохой, дядька!» Потом Машенька подбежала к матери, уткнулась ей в колени, продолжая рыдать.

В этот момент в моей душе произошел перелом, какой-то внутренний надрыв. Плач ребенка и его слова острой бритвой резанули меня по сердцу, в голове помутилось. Я понял, что нахожусь на грани нервного срыва; до меня дошло, что я только что, минуту назад, мог совершить непоправимую ошибку, едва не разлучил мать с ребенком, разбив на мелкие осколки их родственные души. Я понял также, что мог нанести душевную травму и самому себе, так как никогда не смог бы простить себе этой оплошности, никогда бы не смог залечить эту боль, идущую из глубины сознания.

Я замедленным движением руки вытащил из машинки бумаги, порвал их на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. Так я, пересилив гордыню, нашел в себе капельку мужества, переборол принципы и кинул в мусорную корзину обрывки жестокости, холодности, черствости и бездушного отношения к людям. Я переступил самого себя, не переступив закон.

Самариной Вере я избрал, вопреки логике и обстоятельствам дела, меру пресечения подписку о невыезде. Преступница была осуждена народным судом за мелкие кражи с применением ниже низшего предела к одному году лишения свободы условно, доработала до конца срока на прежней должности, а потом с дочкой Машей уехала на материк к своим родителям. Деньги на билеты и на дорогу им собрали местные охотники и рыболовы, а также жители поселка: парикмахер, продавец, начальник аэропорта и другие северяне. Все-таки мир не без добрых людей!

Прошло много лет, и утекло много воды. Я, неожиданно сам для себя, припомнил эту трогательную историю. Вспомнил плачущую девочку Машу, фактически спасшую мать от тюрьмы. Словно наяву увидел слезы малышки в ее не по-детски серьезных глазенках, припомнил ее слова отчаянья и надежды: «Ты – плохой, дядька! Отпусти маму!»

А начало этой невыдуманной истории положило незамысловатое изобретение наших, а возможно, зарубежных криминалистов – химическая ловушка.

...Август на Камчатке самый приятный во всех отношениях. Пора заготовки ягод и грибов, рыбы и домашних солений. Как летом потопаешь, так зимой и полопаешь. Десятки лодок бороздят водную гладь реки Пенжины, рыбаки ставят сети, грибники по склонам сопок собирают маслята и бруснику. Совсем неподалеку от людей лакомятся ягодами бурые медведи. При случайных встречах люди и звери стараются поскорей разойтись в разные стороны. Люди торопятся отойти в ближайший распадок, где полно подосиновиков и подберезовиков, а мишки неторопливо спускаются к реке, где на перекатах ловят рыбу, не составляя при этом конкуренции рыбакам. Кеты много – хватит на всех.

Сопки покрылись ярким румянцем, как щеки стыдливой девушки, которая в первый раз пришла в сельский клуб на танцы. Но вместо румянца на огромные пространства лесотундры природа набросила безразмерное зеленое покрывало в красный горошек – это миллионы ягодок брусники переливаются алым цветом под лучами скупого северного солнца.

После работы я тоже намеревался выскочить на сопочку пособирать грибков, но получился полный облом. В мой кабинет с утра пораньше зашел начальник милиции Нестеров и сообщил:

– Владимир Васильевич! В селе Слаутное из магазина совершена кража десяти ящиков водки. Но продавец что-то мудрит – дверь закрыта, никаких следов взлома нет, замки на месте. Вылетайте с Пенкиным на место и разберитесь. Через полчаса туда летит санитарным рейсом вертолет – вас захватит. Я с начальником аэропорта договорился.

– Хорошо, Геннадий Александрович, я готов.

Пенкин – местный Пинкертон, уполномоченный уголовного розыска, а проще – сыщик, – уже нетерпеливо топтался на пороге райотдела, поджидая меня, чтобы вместе идти на вертолетную площадку. Ходу до нее всего ничего – пятнадцать минут. Следственный портфель со всем необходимым у меня был всегда наготове, а заряженный фотоаппарат «Зенит» и громоздкая фотовспышка висели за сейфом на крючке.

– Василич, там кража какая-то странная... – увидев меня, проговорил Пенкин.

– Виктор Иванович! Уже в курсе – Нестеров сообщил. На месте разберемся.

– А ты что недовольный такой?

– Да хотел сегодня за грибами вырваться, в кои-то веки, погода, сам видишь, какая – займи, но выпей. А тут срочный вызов.

– В другой раз сходишь, до осени время есть.

– В другой раз дождь будет иди опять деда какие-нибудь.

– Не переживай, в Слаутном между делом в лес сходим, там прямо за седом я место знаю – белых грибов полно, хоть косой коси.

– Да там, Витя, нам не до грибов будет, чует мое сердце; темное дельце нам кто-то подкинул, – с ноткой пессимизма возражал я сыщику, пока мы топали до места посадки вертолета.

Не успели мы взобраться на вертолетную площадку, расположенную на возвышенности за котельной и ручьем, как услышали в небе сильный гул, и вертолет огромным птеродактилем юрского периода с выпущенными когтями-шасси сел на ровную площадку.

Других пассажиров, желающих на доисторическом летающем ящере попасть если не в юрский период, то хотя бы в камчатское село Слаутное, не нашлось. Мы с Пенкиным под гудящим, бешено вращающимся винтом инстинктивно на всякий пожарный случай пригнули головы и торопливо проскочили в кабину.

«Птеродактиль» тут же взмыл в небо и через час доставил нас туда, куда нам было нужно. На месте приземления нас уже ждали врач с женщиной, у которой недавно преждевременно начались родовые схватки. Вертолет забрал их и спешно улетел назад, а мы с Пенкиным остались расследовать странную кражу.

Первым делом мы с Виктором Ивановичем пошли к магазину, расположенному в центре поселка в деревянном доме. Там нас уже поджидали продавец Никитина Люба, женщина лет двадцати пяти, весьма приятной наружности, и участковый уполномоченный Сажин Слава. Славик находился в том же цветущем возрасте, что и представительница советской торговли, но одет был почему-то не в форму, а в цивильный костюм – черные вельветовые брюки и штормовку защитного цвета. На ногах болотные сапоги, а на голове кепка-восьмиклинка с широким козырьком «а ля блатной». Люба была одета в спортивные синие шаровары, шелковую блузку в синий горошек, на голове платочек в такой же рисунок, а на ногах резиновые сапожки. Никитина с Сажиным были сильно взволнованы и озабочены.

– Ну, рассказывайте, что у вас тут стряслось, – начал разговор Виктор Иванович.

– Утром я, как всегда, пришла в магазин, – теребя кончиками пальцев платочек, выдохнула продавщица, – замок был закрыт, контрольный замочек тоже на месте, бумажная закладка целая. Отперев магазин, я зашла вовнутрь и увидела, что пропало десять ящиков водки...

– А как вы определили, что именно десять, а не восемь или двенадцать? – задал я вопрос торговке.

– Так две недели назад в рыбкоопе я получила тридцать ящиков с водкой. Двенадцать ящиков продала, тара в таком количестве осталась внутри магазина. Когда я утром вошла, то увидела, что восемь полных ящиков на месте, а целый штабель из десяти ящиков пропал. Это же сразу бросилось мне в глаза. Я ничего трогать не стала и позвонила в район в милицию, – на одном дыхании сообщила нам Никитина.

– Ну, пошли, Люба, посмотрим, кто у тебя в магазине похозяйничал, – сказал опер и направился к входной двери, закрытой на два замка.

– Надо двоих понятых. Слава, пригласи, пожалуйста! – приказал я.

Через пять минут Сажин привел двоих мужиков, Толю и Колю, с помятыми от перепоя лицами. Руки у них тряслись, как у паралитиков, и они явно желали похмелиться. Но, к сожалению, сегодня водки не будет. Сегодня будет ревизия. Поэтому опохмелку придется отложить на неопределенное время. Толя с Колей считались грузчиками на общественных началах, помогали носить товары продавцу, а та расплачивалась с ними когда бутылкой красненького, а когда куском оленьей колбасы и сайкой хлеба.

Люба замки отомкнула, и я забрал их для экспертизы. Осмотрев дверь, я убедился, что следы взлома на косяке и филенке отсутствуют, вдавленных следов на дереве от посторонних предметов я тоже не обнаружил. На двух окнах стояли металлические решетки, которые оказались целыми и невредимыми. Около магазина мы тоже ничего не нашли.

Участковый лишь недоуменно разводил руками, глупо хлопал рыжими ресницами и талдычил: «Ничего не пойму... Напасть какая-то...»

Участники осмотра зашли вовнутрь магазина, где все товары лежали на месте и беспорядка не наблюдалось. Прошли в подсобное помещение, освещаемое тусклой электрической лампочкой, где стояли ящики с водкой, коробки с овощными и рыбными консервами, мешки с крупами, мукой и сахаром. В штабелях были сложены двенадцать пустых деревянных ящиков из-под водки и восемь, заполненных бутылками.

Отпечатков пальцев мне обнаружить не удалось, следы обуви на деревянном полу тоже отсутствовали. И вдруг... Что это?.. Луч света в темном царстве! В углу подсобки я увидел какой-то необычный предмет небольшого размера. Я поднял его и обомлел от удивления – это был амулет из медвежьего когтя, размером пять на десять сантиментов. К когтю крепились два обрывка капроновой нитки. Видно, узелок развязался, и владелец потерял реликвию. Эта зацепка могла помочь в установлении истины. В присутствии понятых находка была изъята и приобщена к делу. Я пощелкал фотоаппаратом, помигал вспышкой, назначил ревизию, после чего позвонил председателю рыбкоопа Андрющенко, чтобы тот прислал ревизора.

На Толю с Колей было жалко смотреть. Мы с Пенкиным всерьез стали опасаться, что их может хватить «Кондрат», а посему разрешили Любе продать им бутылку алжирского вина «Бычья кровь». Денег у алкашей естественно не оказалось, и пришлось за вино платить нам, благо стоило оно сущие копейки. Зато грузчики поправили здоровье, ободрились, к «дяде Кондрату» не пошли, а твердо пообещали свою помощь во время ревизии, втайне надеясь получить еще один пузырь «алжирской марганцовки».

Ближе к обеду рейсовым самолетом прилетел ревизор из села Манилы. Считать в сельском магазине было особо нечего, это не городской универсам, и к вечеру ревизию закончили. Вывод был вполне предсказуем. В магазине не хватило двухсот бутылок водки.

– Итак, никакой кражи не было, водка сама испариться не могла, – резюмировал оперативник Пенкин, – а поэтому напрашивается версия, что недостача на совести продавца.

– Но зачем продавцу таскать десять ящиков, когда проще взять деньги? – возразил я. Даже если предположить, что Никитина допустила недостачу, водку продала, ящики выбросила, а деньги присвоила, то почему она не инсценировала кражу? Что ей стоило проколоть контрольную бумажку или взломать замки? В магазин не заходить, а сразу заявить о краже в милицию. Ведь тогда был бы совсем другой расклад и совсем другие версии. А так она не глупа и прекрасно понимала, что недостача ляжет на нее и именно ей придется платить свои кровные.

– К тому же Люба работает давно, зарекомендовала себя честным продавцом, никогда недостач у нее не было, – вступил в разговор Сажин. Я ее давно, знаю, за нее ручаюсь, она не могла пойти на преступление.

– Если верить Никитиной, то куда делись не один, а десять ящиков с водкой? В магазин никто посторонний не проникал. Кражи не было. Так где же водка? Мистика какая-то. Артефакт, – возразил Пенкин. – Если Люба это не объяснит, то, значит, она виновна. Попробуем добиться от нее признательных показаний. Пригласи ее, Славик.

Участковый привел Никитину, которой я задал простой вопрос:

– Люба! Мы установили, что в магазин никто не проникал и из магазина ничего не воровал. Куда делась водка? Что вы можете пояснить?

– Гражданин следователь! Я сама ничего не могу понять, но хорошо помню, что стоял штабель ящиков с водкой в количестве десяти, и они из магазина исчезли. Вы мне не верите, но я водку не брала и не продавала ее, – ответила Люба и заплакала, вытирая слезы платочком, который вытащила из кармана шаровар. Ничего добавить я не могу.

Подключившийся к допросу Пенкин попробовал поколоть Никитину и принудить ее к чистосердечному признанию, но та упрямо стояла на своем.

На данный момент дело о пропаже водки выглядело дохлым, какие-либо обнадеживающие версии в уме не возникали. После того как криминалистическая экспертиза дала категоричное заключение о том, что замки с дверей магазина никаких повреждений не имеют и посторонними предметами не открывались, я пришел к неутешительному выводу, что недостачу, как ни крути, придется повесить на продавца. Хотя с самого начала не верил в ее вину и в то, что она может быть причастна к краже водки или к присвоению денег.

Магазин все это время был закрыт, и я решил повторно сделать осмотр места происшествия. Медвежий коготь лежал в заначке, еще нужно было установить, кому он мог принадлежать, а это очень нелегкая задача. Может, мне повезет и удастся найти что-то более существенное и значимое, чем коготок Топтыгина.

В присутствии Любы, грузчиков Толи и Коли, которые вынужденно вышли из запоя, так как спиртное купить было негде в связи с закрытием торговой точки, я внимательно обшарил все углы и закоулки. В подсобке ввернул мощную электрическую лампочку на 150 ватт. Поисковой собакой обнюхал и осмотрел все и вся. В конце концов мне улыбнулась удача. У ящиков с водкой я нашел желтую блестящую пуговицу от... милицейского мундира.

Форма в селе Слаутное была только у участкового. Я положил пуговицу в карман и пошел на квартиру к Сажину, на которого невольно падало подозрение в причастности к серьезному преступлению.

Славик дома скучал один. Жена Зина была на работе.

– А ну дай свой пиджак! – потребовал я без обиняков. Участковый протянул мне шевиотовый пиджак от костюма.

– Да не этот! Китель форменный давай! – уточнил я.

Сажин трясущейся рукой снял с вешалки китель и нехотя протянул мне.

Как и следовало ожидать, в ряду не хватало одной пуговицы.

Я, нахмурившись, строго спросил:

– Славик, а где пуговку посеял?

– Понятия не имею, Василич.

Я достал из кармана пуговицу и положил ее перед носом участкового:

– Вот твоя пуговица! Я ее только-что нашел в подсобке магазина. Как она там оказалась?

Сажин побледнел, напрягся и, заикаясь, пытался ответить что-нибудь вразумительное, но у него только получилось:

– Да... там... может быть... сам не знаю...

Коллега был настолько испуган и шокирован принесенной мною пуговицей, что на него жалко было смотреть.

Если бы участковый вразумительно ответил, что заходил в подсобку с проверкой, что пуговица болталась на соплях и, видать, отвалилась, или что-то еще в этом роде, то я бы поверил товарищу и снял с него подозрения. Но такая реакция со стороны младшего лейтенанта была довольно странной и требовала хоть какого-то объяснения.

Неожиданно Вячеслав покраснел как рак, стыдливо опустил глаза книзу и тихо сказал: «Там с Любой... это... то... бес попутал...»

Я был бы не мужик, если бы не понял смысла бормотаний ловеласа:

– Ты что, Вячеслав, в подсобке Никитину дрючил?

– Было дело, Василич...

– И, наверное, не один раз?..

– Не один...

– А на чем же? Там и лечь-то негде!

– На ящиках... нормально. Зачем ложиться?

– Это что-то новенькое, Славик. На ящиках с водкой?!.. Такого еще не встречал. И как ты додумался?

– Захочешь – додумаешься, – ответил прохиндей.

– Так, может, ты, Славик, перестарался, в азарт вошел, пуговицу потерял. А вполне возможно, что в процессе... штабель с водкой опрокинули, бутылки вдребезги, а потом решили заявить, что водка пропала, – выдвинул я внезапно возникшую очень логичную версию, которая многое проясняла. – А куда пустые ящики дели, любовнички?

– Василич! Ты что, на меня думаешь?!

– Я уже, Славик, не знаю, на кого и думать, на тебя или на нечистую силу? Кражи не было, никто ничего не брал, а недостача есть? Объясни мне!

– Сам не приложу голову, куда водка делась.

– Ну, допустим, ты не виноват, – продолжал я, – но зачем кобелиться начал, Славик? У тебя же жена Зинка молодая, не хуже Любки? И что это мужики за моду такую взяли – от жен с другими бабами гулять? Тесней у них, что ли? Или медом намазана? Никак не пойму.

– Дал маху, Василич! С кем не бывает? Доложишь начальству?

– Охота мне в чужом грязном белье рыться! Ты за ум возьмись, не скачи, как кобель молодой, подумай о семье, или определись наконец, какая тесней и слаще, а не лазай сразу по двум скворечням!

Я плюнул в помойное ведро, вышел от Сажина с тяжелым сердцем и неприятным осадком на душе.

Внезапно возникшая из ничего версия рассыпалась в пух и прах. Но все то, что мне удалось узнать и выяснить, позже привело меня в немалое замешательство, и удивление мое было безгранично.

Время следствия шло, а выяснить что-либо новое не представилось возможным. Дело зависало, да притом на каких-то мистических подвесках и необъяснимых перекладинах.

Произведенный на квартире Никитиной обыск ничего не дал: ни водки, ни ящиков, ни денег мы не нашли. Не обнаружили даже завалящей щепки от доски, не попалось нам даже кусочка жести от крепления или ржавого гвоздя.

Все это время мне не давал покоя найденный амулет. Из литературы^[4] мне было известно, что, начиная с каменного века, люди повсеместно изготовляли обереги и амулеты из когтей и клыков медведя. Считалось, что медвежьи когти и клыки приносят их владельцам удачу, прогоняют злых духов, спасают от порчи и сглаза. Не был исключением и север Камчатки.

Такого рода находки, впрочем, как и фольклор, говорят о чертах тотемизма, присущих воззрениям наших предков. Существовала традиция носить при себе часть тотема: шкуру, когти, зубы, а также изображение его на камне, роге или металле, чтобы обеспечить себе продолжение рода, получить защиту тотема, перенять его силу, мудрость. Бронзовые и оловянно-свинцовые, довольно условные, изображения медвежьих когтей с петелькой для подвешивания, использовавшиеся в качестве амулетов, были обнаружены археологами, в частности, во Владимирских и Костромских курганах, Белоозере, Ворогово.

Найденный мной амулет представлял собой типичную реалистическую модель медвежьего когтя.

Необходимо было как можно быстрее установить, кто оставил талисман на месте происшествия.

«В Слаутном медведей пачками не убивают, с этим строго, и на отстрел нужна лицензия, – пришла мне в голову умная мысль, – а поэтому можно установить, сколько убито косолапых за последние годы и кто конкретно имеет к этому отношение».

В доверительных беседах с местными жителями удалось установить, что за последнее время убито было всего три медведя. Два года назад на вертолете прилетали богатые немцы на северное сафари и по лицензии завалили одного мишку. Мясом они побрезговали и отдали его аборигенам, а шкуру забрали с собой в Германию, чтобы удивить родственников. Этот экземпляр отпадал безо всяких сомнений. Немцы – народ пунктуальный и медвежьими когтями разбрасываться не будут.

Другого медведя подняли из берлоги и убили охотники госпромхоза, также имея на руках лицензию. Шкуру забрала себе местная власть в лице председателя сельского совета Криворучко Петра Михайловича. Я специально сходил к нему домой, осмотрел лежащую на полу шкуру и пересчитал когти. Все они оказались на месте, так что и этот почивший в бозе хищный зверь перестал меня интересовать.

И вот наконец из уст местного охотника Ивана Нутэлкута я услышал страшную историю, от которой в жилах стыла кровь и на голове шевелились волосы.

– Симой, однако, сюда в поселок плисол миса-сайтан, (медведь-шатун). Он сасол в домик, где сыли два геолога Саса и Иголь. Миса стал леветь и махать лапами. Саса выскосил ис дома и убесал, а Иголь не успел. Миса напал на геолога, саломал его и отглыс ему баску, котолую потом всю в клови оттельно от сеи наели на полу.

Миса кусать мусыка не сахотел, а посол в косегалку около магасина, где сыл Коля Камак, котолый топил песку. Коля хотел лоситься спать, но в это влемя двель отклылась, и в косегалку сасол миса. Вся молда у него была в клови, исо лта бесала пена. Миса стласно левел, наблосился на Колю, стобы его тосе саломать и отглысть голову. Коля сильно испугался, но не ластелялся. Косегал левой лукой веял больсой ухват, а плавой схватил со стола остлый паленьский нос. Когда миса всей тусей хотел навалиться на селовека, Коля подставил под сею свелю ухват вместо логатины. Сайтан поднял голову квелху, оскалил субы, сахлипел, и в этот момент Коля удалил мису носом в левый бок и попал плямо в селдце. Миса замелтво свалился на пол, несколько лас делнуся и сатих. Коля побесал к насяльнику сельсовета и ласскасал обо всем, однако.

– А куда потом дели медведя?

– Коля с мисы скулу снял, а мясо закопал в суглобах – вдлуг сайтан бесенный? Но собаки тусу откопали, кусали – не подохли, однако! Снасит – не бесенный. Коляки потом тосе кусали – не подохли. Мясо кусное не больное окасалось, однако.

– А шкура куда делась?

– Скулу плокулол саблал, приессал ласбилаться по этому слусаю. Коля сам выделал скулу для плокулола.

Я в свое время слышал об этом ужасном происшествии в селе Слаутном, видел шкуру медведя на полу в квартире прокурора, но о подробностях нападения медведя-шатуна на людей не знал до настоящего времени.

Кроме того, нам было известно и о существовании Николая Камака. В момент обнаружения пропажи водки мы делали осмотр в кочегарке магазина, но ничего интересного не нашли, а сам Камак ни с какого боку-припеку не мог быть в чем-то заподозрен.

Я вылетел в село Каменское и вечером заявился на квартиру в гости к прокурору. На Камчатке соблюдение субординации не было принято, чинопочитание тоже не было в моде, а поэтому в гости к прокурорам, судьям и другим важным персонам можно было приходить без приглашения и предварительного уведомления.

– Ну, как там, Владимир Васильевич, разобрался с водкой в Слаутном? – поздоровавшись со мной, первым делом спросил прокурор.

– Да пока нет, Лев Михайлович! Дело какое-то темное, запутанное. Вроде была кража, а вроде бы и не была...

– Так не бывает – была, не была. Надо докопаться до истины. С чем пожаловал?

– Медвежью шкуру хочу посмотреть.

– Так ты же ее видел, и не раз. Зачем она тебе.

– Сейчас гляну и скажу. Вон какие лапищи. Точно! Так и думал! На левой передней лапе нет одного когтя...

– Ну и что? Я давно это заметил, еще тогда, когда коряк Николай Камак мне шкуру подарил. Видно, когда снимал ее с медведя, то случайно один коготь срезал. А какое это имеет значение?

– При осмотре места происшествия в магазине я нашел амулет – коготь медведя, и похоже, что эта штучка отделена от шкуры, которая лежит у вас на полу.

– Ты хочешь сказать, что Камак сделал из когтя амулет и потерял его в магазине? Но тот ли это коготь? Пусть мы твердо установим, что это именно тот коготь, который отсутствует на шкуре, но ведь Камак мог потерять амулет случайно. Зашел по каким-то делам в магазин и посеял...

– А что ему нужно было делать в подсобке, куда посторонним лицам вход воспрещен?

– Вот этим и займитесь с Пенкиным, установите, с какой шкуры найденный коготь и как он оказался в подсобке? Камака до поры до времени не трогайте!

– Это почему?

– Потому что он вам скажет, что случайно заходил в подсобку магазина и потерял амулет. Зачем заходил – не помнит. Может, с продавцом о чем-то поговорить по секрету, а может, ящики помогал переносить. И если он даже причастен к краже водки, что вы ему предъявите? Ничего! В магазин он не проникал, дверь не открывалась, а Коля не святой дух и не привидение, чтобы проходить сквозь стены. Нужно поработать, поразмышлять еще, понаблюдать за кочегаром, собрать о нем сведения, узнать, что он за человек и чем дышит? И только потом приступать к допросам. Амулет – это косвенная улика, и на ней дела не построишь.

– Хорошо, Лев Михайлович, так и сделаем. Завтра же опять вылетаем с Пенкиным в Слаутное и продолжим расследование.

...Прибыв на место, мы с Виктором Ивановичем вызвали свидетеля Ивана Нутэлкута, которому показали найденный в магазине амулет.

– Не видел ли ты, Ваня, у кого-нибудь эту приметную и редкую вещичку?

– Как не видел? Ваня все видел, однако. У Коли Камака видел. Он у убитого мисы коготок веял, плокулол скулу блал – дасе не саметил. А Коля на веревоску коготь привясал, на сею себе повесил и носил. Стобы слых духов отгонять, однако. Недавно вису, на сее у Коли когтя нет. Спласиваю: «Посему обелег снял, Коля?» А он отвесает: «Потелял, Ваня, где-то, сам не снаю где...» А вы наели, сначит обелег? Вот Коля обладуется! Он им сибко сильно долосил. Коготь Колю белег, а тот его не сохланил. Так полусается?

– Ваня, пока Коле ничего не говори о том, что мы нашли амулет. Так надо! Понял? Если скажешь – злые духи тебя накажут, со свету сживут.

– Надо так надо, – твердо пообещал хранить обет молчания абориген. Страх перед карой злых духов был лучшей гарантией того, что коряк будет держать язык за зубами.

На очереди была продавец Никитина. На допрос Люба пришла причепуренная, в новом платье, на голове модная прическа.

– Ты что, Любаша, на свиданье к Сажину Славику собиралась? Или следователю хочешь пыль в глаза пустить? Так он у нас стойкий по части женского пола, – встретил Виктор Иванович торговку неожиданным вопросом.

– И это вы уже знаете? Кто-то вам уже донес? Вот люди! Везде свой нос суют, а потом языком чешут! – ответила завмаг.

– Люди здесь ни при чем, Люба. Не надо кое-кому в подсобке форменные пуговицы терять, – начал я разговор. – Скажи-ка, пожалуйста, а кто, кроме Сажина, к тебе в подсобку заходил в последнее время?

– Никто!

– А ты подумай хорошенько...

Люба насупила брови, сморщила лоб, задумалась, а потом радостно, словно получила завещание от бабушки, молвила: «Забыла я... Грузчики же Толя и Коля там часто толклись, то товары заносили, то что-то перекладывали, а кроме них я туда никого не пускала...

– Не считая участкового, – не удержавшись, добавил я.

– Участковый заходил, – зарделась женщина, – но ему по работе положено везде проверять...

– Проверять, где положено и где не положено, – съязвил оперативник и хитро улыбнулся.

– Это с какой стороны посмотреть, – парировала находчивая продавщица. – Вы, товарищи следователи, только его жене Зине ничего не говорите, а то она меня со свету сживет.

– Нам-то что, Люба. Мы не скажем, другие донесут, – возразил я. – Сколько секрет ни храни за семью печатями, он все равно наружу вылезет. Хватит об этом, давай ближе к делу...

– Или к телу, как сказал Мопассан...

– Виктор Иванович!

– Все, все, больше не буду!

– Люба, а вот кочегар Камак Николай не заходил к тебе в подсобку? – в упор задал я главный, интересующий нас вопрос.

– А что ему там делать? – не задумываясь, ответила Никитина. – Нет, он никогда в подсобке не был.

– А сам он незаметно не мог пройти?

– Нет, что вы! Я бы сразу увидела, мимо меня незамеченным никто пройти не мог. Да и пройти можно только через откидную крышку прилавка, а перелезать через него никто не будет. Я же сразу увижу!

Это утверждение продавца еще больше запутывало дело. Если Камак не был в подсобке, то как там оказался его амулет?

Я показал медвежий коготь Никитиной.

– Люба, тебе не знакома эта вещь?

– Вижу в первый раз.

– Вещица очень приметная, Люба, напряги память. Может быть, на ком-то видела этот талисман, вот, например, на кочегаре?