Текст книги "Искатель, 2011 №4"
Автор книги: Владимир Лебедев
Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Нет, товарищи следователи, ни у кого не видела этот коготь, и на Камаке тоже. Он мог его под рубахой носить, а там не увидишь.
– Гражданка Никитина! – перешел я на официальный тон. – Теперь о самом главном. Вы настаиваете на том, что из магазина украдено десять ящиков с водкой, – начал я очередную тему. – Преступник мог проникнуть в магазин только через входную дверь. Допустим, он подобрал ключ к навесному замку, но, открывая контрольный замок, он неизбежно нарушил бы контрольную бумажную прокладку. Правильно?
– Да, правильно.
– Так почему же она не порвана?
– Откуда я знаю, это вы должны объяснить.
– Объяснить необъяснимое? Это, наверное, и Господь Бог не сможет сделать, не то что мы, смертные сыщики, – вступил в разговор оперуполномоченный уголовного розыска. – А может, Люба, ты второпях не посмотрела на контрольку и не заметила, что она порвана?
– Что вы говорите! Я же не слепая была! Я понимаю, что для меня выгоднее сказать о том, что контрольная прокладка была нарушена. И для вас это, возможно, тоже было бы лучше. Но дело в том, что я видела своими глазами, что прокладка нарушена не была. Я еще, Виктор Иванович, в своем уме. Больше мне добавить нечего. Мне можно идти?
– Да, конечно, гражданка Никитина. Идите. Когда понадобитесь – пригласим.
После ухода свидетельницы мы с Виктором Ивановичем уныло констатировали, что в расследовании дела и выяснении, что же все-таки произошло в магазине, мы не продвинулись ни на йоту, а еще больше запутали ситуацию.
Однако мы твердо надеялись на то, что из любого безвыходного положения все равно рано или поздно найдется выход. Только для этого надо очень сильно постараться.
Допрос грузчиков Толи и Коли ничего нового не дал. Они боязливо смотрели на нас испуганными физиономиями, на которые наложило печать похмелье, не помнили, где ночевали и что делали вчера, путали даты и события. В конце концов рабочие окончательно заблудились в трех соснах, добиться от них чего-либо было абсолютно невозможно. Вдобавок ко всему Толик вполне серьезно заявил: «Гражданин следователь! А если мы что-то вспомним, то дашь нам немного опохмелиться?»
Я пропустил их намек мимо ушей, а вместо опохмелки выложил перед бухариками амулет и задал простой вопрос:
– Ребята! У кого вы видели эту вещь?
Грузчики внимательно посмотрели на коготь, осторожно потрогали его, развели руками, но потом неожиданно Коля ударил себя ладошкой по лбу и крикнул:
– Вспомнил, вспомнил! Весной я мылся в бане и видел этот коготь на тезке – Кольке Камаке, ну, кочегаре нашем, который зимой медведя-шатуна завалил. Вот, наверное, и срезал с него коготь. Его Колян даже в парилке не снимал, так и болтался тот на шее у него.
«Ну, с паршивой овцы, хоть шерсти клок, – подумал я. – На безрыбье и рак рыба. Хоть что-то удалось выбить из этих алкашей. Придется дать им рубль на бутылку вина, а то в следующий раз вообще ничего не скажут. Как пить дать!»
Взяв деньги, друзья повеселели, осмелели, но почему-то за вином пошли не в магазин, а в противоположную сторону.
«Где-то брагу по дешевке покупают, – подумал я. – Надо Сажину сказать, пусть проверит мои догадки. А в общем-то, я сам виноват, дал рубль, а теперь пятки назад? Как-то нехорошо получается...»
Я решил дополнительно допросить Нутэлкута Ивана, который первым из очевидцев поведал мне происхождение амулета.
Войдя в сельсовет, коряк тут же сообщил важную новость – я и рта не успел открыть:
– Владимила Василися! Ваня пло Колю никому нисего не скасал. Лот себе сасил, однако!
– Ну, молодец, Ваня. Злые духи тебя не обидят. Скажи мне, когда ты в последний раз видел Николая Камака?
– Ну, когда он мне говолил, что коготь потелял. В начале августа где-то. А сють поссе не видел, а слысал!
– Как это?
– После насего ласговола носью сол я сють-сють пьяный от Кати Каяк. Хотел у нее остаться, но она, собака, меня плогнала: «Иди, Ваня, домой! Ты сыбко пьяный, савтла плидесь!» А у меня ни в одном гласу! Се там – одну бутылку водки на двоих с Катей выпили. Плохосу я мимо магасина и вису из тлубы косегалки дым идет. Думаю себе: «Сасем это Коля песку топит? Тепло се на улисе. Совсем с ума сосел?» Я постусял в двель: «Отклой, Коля, это я – Ваня!» Косегал мне двель не отклыл: «Иди, Ваня, куда сел», – говолит. Я спласиваю: «Засем, Коля, ты песку топись? Тепло ведь, лето». А в ответ слысу голос Кайнына: «Не твое собасье дело. Вали отсюда. Савтла плидесь». Все. «савтла, да савтла», – говолят. Обидно стало. Я и усол.
Тучи над кочегаркой начали сгущаться, но в облачном небе над магазином по-прежнему никакого просвета не просматривалось.
«Дыма без огня не бывает, – констатировал я в уме, – а значит, надо будет выяснить, зачем Камак среди лета кочегарил печь, и что за дровишки пылали в ее топке?»
Я попросил председателя сельского совета:
– Петр Михайлович, расскажите мне все, что знаете о Камаке Николае.
Криворучко погладил рукой плешь на голове, вздохнул и выдал мне нужную информацию:
– Николаю двадцать шесть лет от роду. По характеру он замкнут и диковат, малообщителен. Работает в кочегарке около двух лет. До этого числился чабаном в оленеводческом совхозе, жил в чуме со своими родственниками, вел полукочевой образ жизни. Родился и вырос Коля в тундре в многодетной семье. Отца своего не знал. Да и где они отцы? У каждого ребенка был свой папаша. Коряки часто меняют жен, а корячки рожают от разных мужчин, порой даже сами толком не знают, кто настоящий отец ребенка.
Когда Коле исполнилось семь лет, его отдали в школу-интернат, где он закончил семилетку. На каникулы зимой и летом его отвозили в тундру погостить у матери, у которой кроме Коли было еще пятеро детей – три брата и две сестры. Они потом тоже пошли по стопам старшего брата в школу-интернат.
...Директор школы-интерната Малашенко Игорь Сергеевич встретил меня приветливо, как старого знакомого. Таковыми мы были на самом деле, так как раньше часто встречались по работе и в неофициальной обстановке.
Уяснив, кто меня интересует на этот раз, Малашенко на минуту задумался, а потом пояснил:
– Колю Камака помню хорошо. Обычный мальчик из корякской семьи. Прилежанием особым не отличался. Учился на тройки, двоек тоже хватало. По характеру замкнут, бирючок такой, знаешь ли. Хорошо рисовал, как и многие коряки. По рисованию всегда получал только пятерки. Водился за Колей грешок...
– Какой грешок, Игорь Сергеевич?!
– Вороват он был. Где что плохо лежит – не упустит. Воровал деньги у своих товарищей. В связи с этой страстью в шестом классе был поставлен на учет в милицию к инспектору по делам несовершеннолетних Шеринговскому. А так парень как парень, не хулиган и не дебошир, а воровал не он один. Многие подростки были заражены этой болезнью. Как там у вас называется – клептомания, что ли?
– Клептомания у психов, Игорь Сергеевич, а у обычных людей обычное воровство, – уточнил я обладателей болезненной тяги к кражам.
От директора я пришел в сельсовет и связался по телефону с Шеринговским:
– Здорово, Юра! Камака Колю помнишь? Он в интернате учился, на учете у тебя состоял.
– Василич, конечно помню, а что он что-то стащил?
– Пока не знаю, но находится под подозрением в краже из магазина.
– К этому все и шло. Я знал, что этим дело кончится. Коля при случае мог стащить все, что плохо лежит. Сколько я с ним ни бился, ничего не помогало. В одно ухо мои слова влетали, из другого вылетали. Потом уехал в тундру. А там что своруешь? Елку у медведя или орехи у белки? Года два назад я узнал, что Коля из стойбища сбежал в Слаутное и устроился кочегаром в магазине.
Не откладывая дела в долгий ящик, вызываю на допрос продавца Никитину.
На этот раз она пришла непричесанная, растрепанная и чем-то расстроенная. Под левым глазом красовался лиловый синяк.
– Что случилось, Люба? Кто это тебя?.. Что не так?
– Да все не так, Владимир Васильевич! Чую, что на меня недостачу повесите. А тут еще Зинке кто-то проболтался о наших с Сажиным отношениях. Прибежала она ко мне домой, стала скандалить. Мы и сцепились. Она мне в глаз засветила, а я ей клок волос с головы выдрала. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не пришел Слава и не растащил нас.
– Раньше надо было своей головой думать, Любаша! Зачем с женатым мужиком связалась? Что, мало холостых? Да ты со своей внешностью только свистни, десяток прибегут! Эх, женщины, женщины. Ну ладно, я сам поговорю с Зиной. Может, уладим ссору?
– Вряд ли... Только вы меня, похоже, не за этим вызвали. Что еще хотели спросить?
– Что можешь о кочегаре сообщить, Люба? Поподробнее только.
– А что я могу сказать? Работал нормально, в магазине всегда тепло. Из кочегарки Коля почти не вылезал. Он сделал в ней стол и топчан. Дневал и ночевал там у себя. В магазин приходил только за продуктами. Иногда покупал спиртное, но не очень часто. Почти не разговаривал: «Здравствуйте и до свидания», – вот и все разговоры. Какой-то нелюдимый он. Другие к людям ближе жмутся, а он все от людей бежал.
Продавец ушла на работу, а я размышлял, что же делать дальше: «Чем дальше в лес, тем больше дров! И все больше сырые – дыму много».
...– Все, Виктор Иванович, терпенье мое кончилось! – в сердцах сказал я оперу. – Будем брать Камака! Чует мое сердце, что без него мы этот ребус не разгадаем. Пусть объяснит и про амулет – как он в подсобке оказался, и про дым – зачем летом печь кочегарил, и про многое другое.
– Давно пора, Василич! По своим каналам я узнал, что месяц назад по пьянке в компании собутыльников Кайнын сказал: «Я этой собаке, Любке, устрою козью морду, вспомнит Колю, да поздно будет!» Оказывается, Камак неровно дышал к продавщице и пытался к ней подкатить, но та его быстро отшила. Вот Николай и затаил злобу на зазнобу, а вместе с ней и на весь неблагодарный, по его понятиям, мир. А что он задумал – неизвестно, но мне кажется, что это как-то связано с нашим делом.
– Это очень важно, Виктор Иванович, и то, что ты сказал, еще раз свидетельствует о причастности Камака к краже. Я чувствую, что мы близки к разгадке этой тайны. Идем в кочегарку!
Мы с опером незамедлительно с решительными лицами последовали к кочегарке и увидели, что Камак Николай с сеткой продуктов вышел из магазина и зашел вовнутрь своего рабочего места и жилища.
Выждав минут пять, уверенные в том, что подозреваемый нас не заметил, и убедившись, что он больше никуда не пойдет, мы с Пенкиным толкнули дверь кочегарки и зашли в помещение.
Но... там никого не оказалось. Отсутствовал не только сам Николай Камак, но нигде не видно было даже его тени. Это привело нас в изумление и в замешательство.
На поленнице березовых чурок в левом ближнем углу сидело какое-то существо, напоминавшее собаку, но больше похожее на помесь бульдога с носорогом. Метис имел вместо туловища – березовое полено, к которому снизу крепились четыре кривые толстые ноги, а спереди рыло гиппопотама в уменьшенном размере. Рыло щерило маленькие зубы и громко лаяло на нас. И этот лай больше походил на хрип простуженного волка, подавившегося костью.
– Полуфабрикат какой-то, а не пес. Надо же такому чудищу уродиться? – сказал я. – Цыц, урод! Но где же хозяин? – обратился я неизвестно к кому. – Мы же видели, что он только что зашел сюда. Как сквозь землю провалился. Чертовщина какая-то.
– Ничего понять не могу. Фантасмагория. Вот и не верь в чудеса после этого, – добавил сыщик.
Для пущей убедительности мы заглянули под топчан и в печку, но и там кочегара не было...
Мы с Виктором Ивановичем обалдело уставились друг на друга, как бы выясняя, кто из нас сошел с ума.
«Полуфабрикат» продолжал неистово хрипеть. Звук был такой, как будто в горле у него катался клубок ангины, скарлатины и ларингита вместе взятые. А посетители были в полнейшей прострации на грани помешательства.
Неожиданно мой взгляд остановился на большом листе фанеры, который лежал на полу в дальнем углу кочегарки. Я машинально подошел к нему и сдвинул его в сторону.
Под фанерой оказалась большая черная яма. На меня дохнуло могильным мраком и ужасом подземелья. Виктор Иванович тоже увидел эту картину. И тут молния истины прожгла наши мозги, и до нашего сознания дошло: подкоп! Вот она разгадка! А мы столько копий сломали! Но кто же мог подумать, что в вечной мерзлоте можно сделать подкоп с целью кражи и через него упереть десять ящиков водки?! Такое и в голову никому не могло прийти! А потом на Камчатке я таких подкопов что-то не припомню.
Я направил луч фонарика в глубину ямы, и мы с изумлением увидели там сидящего на корточках подземного духа с внешностью Коли Камака. Он затравленным зверем смотрел на нас, в луче света загадочно блестели белки его глаз, а руки плетьми свисали между ног.
– Ты кто?! – задал я, наверное, глупый вопрос.
– Я Коля Камак, подсемный дух, – последовал хриплый ответ обитателя подземелья.
– А что ты там делаешь?
– Сто, сто, не видис – сису!
– А ну, злой дух, вылезай-ка сюда.
Камак нехотя поднялся и вылез из ямы. Нельзя сказать, что он испугался или удивился. Наверное, давно предполагал, что такая развязка может произойти.
Существо из кунсткамеры на поленнице продолжало издавать устрашающие хрипы.
– Фу, Гуляс, замолси, собака такая! – крикнул на него хозяин.
– Гуляш?! Ну и прозвище ты, Коля, дал этому чуду в шерсти! А впрочем – недалеко от истины. Почему «полуфабрикат» не может быть «гуляшом»?
– Где водка, Коля? Куда ящики с водкой дел? – строго спросил опер Пенкин.
– Какая водка? Не снаю никакой водка. Сто вы плистали? – начал молотить под дурака задержанный.
– Не глупи, Николай, не коси под дурочку, говори, куда дел ящики с водкой, которые утащил из магазина, – попытался я урезонить упрямца, но не тут-то было. Орешек оказался крепче, чем мы ожидали.
– Никакая водка я не воловал! И нисего не снаю, – последовал ответ.
– А подкоп кто вырыл? Граф Монте-Кристо? А может, подземный дух постарался? А ну говори, мерзавец, где водка, а то дам по соплям – сразу вспомнишь, – пригрозил сыщик.
– Не снаю! Иссите. Мосет найдете. А бить селовека нехолосо...
– Ты еще поучи, поучи, как нам Родину любить, кого бить, а кого по головке гладить, умный нашелся. – Виктор Иванович замахнулся на Колю, но я перехватил его руку.
– Не надо, Витя, он и так все расскажет. Правда, Коля?
Но Коля и не думал идти в сознанку, упрямо стоял на своем.
Я опять подошел к яме, спрыгнул вниз и посветил фонариком. Вправо в направлении магазина маленьким туннелем отходил округлый подкоп, диаметром примерно с метр. В эту нору свободно пролезал человек несолидной комплекции, и вполне можно было таскать ящики с водкой. Разгадка артефакта оказалась довольно проста, как и все гениальное. Порой мы сами выдумываем эти артефакты, ломаем головы, вместо того чтобы решить проблему, которая не стоит и выеденного яйца.
Похоже, злодея мы нашли, а вот куда он дел водочку, надо было еще установить. Без помощи самого устроителя катакомб сделать это будет нелегко. И мы с Виктором Ивановичем это хорошо понимали.
Я решил вплотную заняться подозреваемым и допросить его по всем интересующим нас вопросам, для чего мы привели землекопа в сельский совет.
– Коля, отпираться бесполезно. Водку мы все равно найдем рано или поздно. А вот смягчающих вину обстоятельств у тебя не будет. Где чистосердечное признание, где помощь следствию?
– Нисего не скасу! Иссите! – отвечал наглец.
– Ладно, Коля. Скажи только, как твой амулет оказался в подсобке магазина?
– Какой амулет?
– Медвежий коготь?
– А-а-а! Обелег. Посем я снаю. Мосет, заходил в подсобку да улонил.
– В подсобку ты никогда не заходил. Это утверждает продавец и подтвердит на очной ставке. А обронил амулет, когда таскал из подсобки через подкоп ящики с водкой!
– Обисаес, насяльник! Нисего я не таскал. А обелег мог где-то потелять. Кто-то насол и блосил в подсобку!
– Сладко поешь, соловей. Кому это надо твой коготь подбрасывать в магазин?
– Кому, кому... Да та се Любка, собака, деньги спелла, хотела недостасу склыть, а на меня класу повесить. Наела где-то мой обелег и подблосила. Сама – собака, и на меня всех собак хосет повесить. Я ей ессе покасу.
– А зачем летом печь топил?
– Холодно стало, вот и затопил...
– Всю ночь кочегарил, а ночь тогда теплая была, есть справка метеостанции.
– Когда – тогда?
– Когда ты Ваню Нутэлкута не пустил. Прогнал его зачем?
– А пусть по носам не ходит, как сатун, и не сует свой нос не в свои дела!
– Кочегарил ты, Коля, потому что ящики из-под водки сжигал, а Ваню не пустил, потому что боялся, что он бутылки с водкой и ящики увидит. Вот так, дорогой землерой! И подкоп кроме тебя некому было рыть. В кочегарке ты один кротом жил, а по ночам нору рыл. Куда землю выносил, мы узнаем скоро. И водку сегодня же найдем.
Камак вдруг нахмурился, зрачки его глаз озабоченно забегали из стороны в сторону, он засопел. Я почувствовал, что Николай находится на грани признания своей вины. Но что-то мешало ему это сделать, и он тихо произнес:
– Иссите...
– И потом, Коля, зачем ты в кругу друзей грозил продавщице Никитиной, что устроишь ей козью морду. Наверное, уже тогда делал подкоп и намеревался совершить кражу водки? Скажешь опять – «нет»?
– Нисего не скасу, насяльник! Любка, собака, мне не дала, а я любил ее. А она со Славкой спуталась. Суска такая! Сем я хусе милисионела? Мне обидно стало. Я и поглосил ей, плосто так, но нисего не лыл и нисего не клал.
– А как же козья рожа? Что ты имел в виду, когда это говорил?
– Молда! – уточнил коряк. – Не снаю, насяльник! Нисего не имел... Плосто скасал, и все.
– Просто не бывает, Коля! На все есть свои причины и свои намерения. Сказал и сделал! Почти отомстил, если бы мы тебя не замели, да еще с поличным, прямо на месте преступления – в вырытом тобой подкопе. Скажи, где водка, и поставим точку. Хватит лепить горбатого.
– Не снаю! Иссите! – услышал я ответ попугая.
Я задумался. И тут перед моими глазами возник Гуляш, сидящий на поленнице. «А что, если?..» – мелькнула в голове неожиданная мысль.
Я позвал Виктора Ивановича, взял с собой Камака, в качестве понятых пригласил грузчиков Толю и Колю, которые посмотрели на меня глазами новорожденных телят, в надежде, что я дам им молока из-под бешеной коровы.
В этой теплой компании отправился я в кочегарку для производства обыска. Делегацию мерзким хрипом приветствовал Гуляш с высоты горы дров. Пришлось его оттуда вытурить. А затем я предложил рабочим разобрать поленницу. Раскидать ее им не составило большого труда. Я обратил внимание, что лицо Камака стало унылым и озабоченным, он время от времени порывался что-то сказать, но потом осекался. Видимо, он понял, что говорить что-либо уже поздно и его поезд ушел.
Под поленьями березовых чурок земля была рыхлая. Я разгреб ее рукой, и на меня посмотрело горлышко стеклянного сосуда. Я потянул за горло, и в моих руках оказалась не морковка и не свекла, заготовленные на зиму, а самая что ни есть пол-литра «Московской» водки. А за ней последовали вторая и третья.
Все присутствующие выдохнули: «Вот это да!», а у Толи с Колей даже потекли слюнки. Однако водочки им сегодня не обломится, так как это были вещественные доказательства.
Грузчикам пришлось изрядно потрудиться, так как в большой яме оказалось зарыто ни много ни мало, а двести бутылок водки, пересыпанных опилками и переложенных кусками стекловаты.
Камак почесал затылок и заявил:
– Тепель все скасу, насяльник. Рас наели – куда Коле девася?
– Теперь уже поздно говорить, Коля. Мы за тебя уже все сказали. Разве мы тебя не уговаривали сказать правду? Аты уперся, как баран в новые ворота, и ни в какую: «Я не я, и лошадь не моя!» Так что поздно каяться. А впрочем, твое чистосердечное признание вины, раскаяние и подробный рассказ о том, как ты до такой жизни дошел, суд может принять во внимание.
– Сем-то я могу помось? Вы се не все снаете.
– А что, например?
– Куда я семлю таскал, наплимел.
– И куда же?
– На свой оголод, в балоску за постой. Там я калтоску сасаю!
– И что, по ночам, наверное, грунт, носил? И в чем перетаскивал? Чем копал?
– Засем по носям, носью лыл нолу, набелу два ведла земли, а днем несу на оголод. А копал сапелной лопаткой. Она там в яме лесит.
– И что, люди видели, как ты ведра носил?
– Конесно, видели! А сто? Несет селовек землю на свой оголод и пусть несет, а где он ее всял – какая ласниса?
Я подумал, как все-таки странно устроен человек? Пока жареный петух в задницу его не клюнет, он не почешется, не поинтересуется что, почем и откуда? А когда клюнет, то чаще всего бывает уже поздно что-либо предпринять или изменить. Задали бы местные жители себе простой вопрос: а почему это кочегар из своего жилья землю носит и где он ее, родимую, берет? – и просигналили бы куда надо и кому надо. Смотришь – и не дали бы землекопу рыть подкоп под магазин. И не было бы никакой кражи и всего этого запутанного разбирательства. Так нет, не клюет петушок в попу, ну и не надо задавать самому себе лишних вопросов. А потом хоть потоп. Когда клюнет, тогда и думать будем. Странная человеческая логика! Не правда ли?
...Я не забыл данного продавщице Любе обещания и пытался уладить ссору в любовном треугольнике. Но лучше бы я не совал свой нос в эти Бермуды! Зина представила меня как сводника и попустителя адюльтера любимого супруга Славы с «проституткой» Любкой. На развод Зинка подавать не стала: «Мужья-участковые в погонах на дороге не валяются!» Мудрая женщина ограничилась лишь тем, что ударила изменника скалкой по голове, набив ему шишку и причинив легкое сотрясение мозга. Вдобавок назвала его слаутинским кобелем и паразитом. Славик после примирения еще долго спрашивал у жены: «Зина! Ты не могла скалку поменьше взять? Выбрала самую большую!» «Скажи спасибо, что скалкой шарахнула, а не березовым поленом, мерил бы скалки теперь где-нибудь в дурдоме!» – отвечала своенравная супруга.
...Все бутылки с водкой были тщательно вымыты в бочке с водой Толей и Колей, помещены в деревянную тару и отданы на ответственное хранение под расписку продавцу Никитиной. При пересчете не хватило одной бутылки водки, а причиной тому было веселое настроение грузчиков. К вечеру они ходили навеселе, и от них за версту разило свежим водочным перегаром. Вскоре выяснилось, что бухарики во время работы сперли бутылку водки, которую втихаря приговорили, не отходя от кассы.
Воришек можно было привлечь к ответственности за мелкое хищение социалистической собственности, каковой являлась найденная водка, но потом, поразмыслив, я делать этого не стал.
Все-таки Толя с Колей изрядно потрудились, а всякий труд должен быть адекватно оплачен. Поэтому они оплату предпочли взять натурой, а не деньгами, на которые купили бы эту же бутылку, и посему подлежали прощению. Я и простил воришек. Но так как Люба категорически отказалась возмещать причиненные убытки, мне пришлось это сделать самому из собственного кармана. Я не расстроился, так как следователям зачастую приходится оплачивать труд рабочих, понятых, а иногда и обвиняемых деньгами из своей зарплаты. К сожалению, возмещение государством некоторых непредвиденных расходов, возникающих в ходе следствия, законом не предусмотрено.
Рейсовый самолет должен был прилететь через полчаса. Виктор Иванович караулил землекопа, а я зашел в магазин еще раз осмотреть подсобку, а заодно и попрощаться с Любой.
Не успел я сказать «здравствуй и до свидания», как Никитина стала меня благодарить:
– Спасибо вам с Виктором Ивановичем, что нашли вора, а то мне долго пришлось бы платить недостачу.
– Не за что, Люба. А почему ты не сказала мне, что кочегар за тобой ухлестывал, а ты его отшила?
– Так подумала о том, что и одного кочегара в лице Славика уже достаточно. А тут еще один ухажер! Что бы вы обо мне подумали? Вертихвостка какая-то!
– Так оно и есть, Люба. Зачем чужую семью разрушаешь? Мало тебе холостых мужиков?
– А может, это любовь, Владимир Васильевич?
– Какая любовь, Любочка? На ящиках с водкой, прости господи! Обыкновенная животная страсть, срам и распущенность. Придержи свои любовные порывы для неженатых мужчин, остепенись, а то может всякое произойти. На этой почве о-е-ей, какие страсти-мордасти порой происходят. Мало никому не покажется.
– Хорошо, Владимир Васильевич, подумаю. Сделаю так, как вы советуете!
– Ну, вот и договорились, Люба. Зайду-ка я еще раз в подсобку и посмотрю полы.
При тщательном осмотре в правом дальнем углу я увидел, что две широкие доски не прибиты гвоздями, которые были выдернуты. Вместо шляпок на меня удручающе смотрели маленькие дырочки, заметить которые раньше было практически невозможно. Но все равно это было мое упущение. Заметь я раньше при первоначальном осмотре то, что доски не прибиты, поднял бы их и обнаружил бы подкоп. Не было бы всей этой катавасии. Знал бы, где упасть, – постелил бы соломки. Я с опозданием поднял и сдвинул в сторону доски. Внизу, как и следовало ожидать, оказалась большая нора, идущая в сторону кочегарки. Спусковой механизм фотоаппарата щелкнул как-то укоризненно, а блик фотовспышки насмешливо мне подмигнул: «лучше поздно, чем никогда».
«Потом надо будет сделать следственный эксперимент. Пусть Камак полазает по норе и потаскает ящики с водкой, – решил я, – а сейчас времени нет, надо везти кочегара в райцентр, предъявить ему обвинение и взять у прокурора санкцию на арест».
Попрощавшись с любвеобильной продавщицей, я пошел в аэропорт, где меня уже дожидались Пенкин и Камак. Неожиданно для всех явился не запылился Ваня Нутэлкут и принес своему земляку передачу – жареную рыбу, завернутую в старую газету:
– Вот, восьми, Коля, голбусу посолил.
Кочегар передачу взял, только недовольно буркнул:
– Спасибо, Ваня. Сасем про обелег скасал? Ясык у тебя сибко длинный.
– Сплосили – скасал, се такого? Сля обисаесся, Коля, однако!
Ваня ушел, а в это время самолет Ан-24 стал заходить на посадку. Через час мы были в Каменском.
Предъявив злоумышленнику обвинение, я повел его к прокурору для решения вопроса о заключении под стражу.
Лукин, внимательно прочитав дело, сделал неутешительный для меня вывод:
– Не очень тщательно осмотр места происшествия провел, Владимир Васильевич. Мог бы сразу обнаружить оторванные доски и подкоп. Ну да ладно. Победителей, как говорят, не судят! Хорошо, что клубок распутали. Никакой мистики и в помине нет. Все очень буднично и прозаично.
– Вы правы, Лев Михайлович, но кто мог подумать... подкоп... в вечной мерзлоте... – пролепетал я.
– И тут ты немного недодумал. Оказывается, летом вечная мерзлота оттаивает до одного метра, а потом под магазином у кочегарки грунт сохраняет тепло и сильно не промерзает. Копай себе на здоровье. Вот, возьми справку геодезиста. Я запросил на всякий случай, когда ты мне позвонил и сообщил о подкопе.
– Даже так?! Боже мой! – вырвался из моей груди покаянный стон.
– Ладно, не бери в голову. И на старуху бывает проруха. Более длинное решение сложной задачи – тоже положительный результат. А потому продолжай следствие. И без женских истерик мне! На ошибках учатся, на будущее урок будет. Заводи землекопа, посмотрю, что это за крот такой у нас в районе завелся.
Санкцию на арест я получил, провел следственный эксперимент, очные ставки и стал готовить уголовное дело для передачи в суд. Неожиданно ко мне в кабинет зашел директор школы-интерната Малашенко:
– Слышал, слышал про подвиги Камака. Надо же было додуматься – подкоп под магазин делать! Вот шел мимо. Дай, думаю, зайду, может, еще что-нибудь интересное могу сообщить.
– Игорь Сергеевич, вы же по профессии учитель истории, как мне стало известно, занимаетесь изучением этноса коряков, их образа жизни, культуры и прочее. Скажите мне, что означает фамилия Камак?
– У коряков Камак означает «подземный дух». Фамилии коряков порой мистические и имеют значения духов, колдунов и потусторонних сил. Камак – одна из них.
– Вот оно что-о?.. – протянул я удивленно. Не зря, когда я спросил у сидящего в яме человека: «Кто ты?» – он ответил: «Я Камак – подземный дух». Похоже, он по-настоящему возомнил себя этим духом, который может себе позволить все, в том числе и рытье нор, могил и подкопов под магазины. – А что, коряки действительно верят в чудодейственную силу амулетов?
– Да, Владимир Васильевич, эта вера у них идет из глубины веков и передается из поколения в поколение. Вера в амулеты, или, как их еще называют, талисманы, обереги, у аборигенов Камчатки безгранична и непререкаема. Они твердо надеются на то, что «зуб нерпы», «волчий клык» или «коготь медведя» могут уберечь их от бед и несчастий, от колдунов, нечистой силы и злого духа.
– Вот только у Камака, Игорь Сергеевич, как-то все не сложилось. Он возомнил себя подземным духом и носил амулет «медвежий коготь». Но талисман не уберег от кривой дорожки, которая прямиком привела его в подземелье, а потом и на долгий срок за колючую проволоку.
Человек сам хозяин своей жизни и должен отвечать за свои поступки. А если уж он покатился по наклонной плоскости или встал на скользкий путь совершения преступлений, то от возмездия его не спасут никакие фетиши и амулеты.
...Не успели улечься страсти с подземными духами и когтями медведей-шатунов, как в поселке Первая Речка, расположенного в устье реки Пенжины произошло чрезвычайное происшествие.
Я, как обычно, к девяти утра пришел на работу. Телефон в дежурной части разрывался на части.
Сержант милиции Кравец выводил на прогулку заключенных, поэтому я снял трубку звонившего телефона. Из мембраны послышался взволнованный мужской голос:
– Это председатель сельсовета Быструшкин. У нас ночью кто-то трактором выломал ворота на складе. Они валяются на земле, а внутри стоит трактор «Беларусь».
– А что украли?
– Заведующий складом Хромов говорит, что ничего. Там у него хранятся пиломатериалы, рубероид, бочки с бензином. А кому они, на хрен, нужны? У нас поселок маленький, никому не продашь. А продашь – сразу же засветишься. Все друг друга знают, кражу не скроешь.
– А кто тогда двери сломал?
– Пока не знаем. Но случай необычный – решили вам сообщить.
– А почему горючее рядом с досками храните?
– А где хранить? Пожарник недавно Хромова оштрафовал на пятьдесят рублей, а что он сделает? Другого помещения нет. Если только в сельский совет бочки перекатить.
– Не выдумывай, Виктор Николаевич, живьем сгореть хочешь вместе с избирательными урнами? Ладно, приедем – разберемся. А вы с Хромовым и шефом геологов Тихомировым проверьте вагончики и другие места.
– Хорошо! Будет сделано! А кто приедет?
– Пожарник... Следователь приедет. Наш оперативник Пенкин на учебе в Нижнем Тагиле. Наверное, с Нестеровым подкатим. Сейчас доложу ему – решим. Ничего не трогайте.
