Текст книги "Искатель, 2011 №4"
Автор книги: Владимир Лебедев
Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
– Как съездил? – спросила жена Маша.
– Нормально.
– Папа, что ты нам привез? – хором, как всегда, затараторили дети – Олег и Элка.
– Вот, привез королевского краба! – я достал пакет, завернутый в плотную бумагу.
– Ух ты, вот это чудище! – воскликнул Олег.
– Какой страшный, – добавила дочка.
Я вбил в стену гвоздь «восьмидесятку» и повесил краба. В квартире сразу повеяло морем и экзотикой.
Вечером, не стучась, в квартиру вошел капитан «Белуги» Иван Петрович Быстров.
– Васильевич, я – мореман, слов на ветер не бросаю, посмотри в окно – мой сюрприз.
Я посмотрел в окно и ахнул от удивления. Во дворе моего дома стояла грузовая машина, доверху нагруженная, шевелящимися, живыми морскими крабами.
– Что это?! – воскликнул я.
– Тебе подарок, как обещал, – невозмутимо ответил седой капитан и довольным жестом пригладил волосы на голове.
– Ты что, Петрович, с ума сошел, какой подарок? Что я с этими крабами делать буду? Куда я их дену?
– Да что хочешь, мне наплевать. В сарай свалим, и все дела, а там твои заботы.
– Так ведь нас с тобой посадят, это же хищение государственного имущества в особо крупных размерах, вышка светит... – ошалело пытался возразить я расхитителю народного добра.
– Какое хищение, какая вышка?! Ты же, Василич, законы должен лучше меня знать. Крабы на краболов не сданы и не оприходованы, значит, они еще плавают в море. Я их поймал, могу сдать на завод, а могу, из милосердия к исчезающим тварям, выпустить обратно в море, кто меня за это осудит? А могу подарить, кому хочу.
Я не знал, что возразить бывалому капитану.
– А почему ты, седой черт, не сдал их на плавзавод «Блюхер»?
– Так тебе оставил, сюрприз готовил.
– Нет, Петрович, не могу я принять такой подарок, да и некуда мне его деть, директор «Блюхера» подарил мне мертвого краба, подари мне одного живого. А машину выгрузи обратно на «Белугу» и доставь, как положено, на плавзавод.
– Василич, на краболове груз уже не примут, положенный с момента вылова срок пройдет! Пока дойду, некоторые особи могут и подохнуть! Придется краба в море вываливать!
– Это уже твои заботы, возместишь ущерб матушке природе и сохранишь поголовье краба, за это тебе экологи и зеленые огромное спасибо скажут!
Неожиданно приперлись Кэп с Васькой, принесли с собой две бутылки «Стрелецкой». У меня для гостя с «Белуги» нашлась бутылка коньяку.
Иван Петрович, увидев Кэпа, радостно закричал:
– Здорово, Игорек! Ты все так же через косы прыгаешь, или как?
– Или как... Через хрен боком прыгаю, – удрученно ответил Игорь Николаевич, сопя вечно простуженным носом.
Тут же выяснилось, что старые друзья-мореманы вместе ходили в загранку.
– А что так, давай ко мне на «Белугу» старшим механиком, мой запил, буду списывать на берег.
– А меня уже списали. Да видно, навсегда. На суше вот кантуюсь.
– Ладно, потом поговорим, вот следователю крабов привез, а он брать не хочет.
– Да он такой – не возьмет.
– Придется на «Белугу» везти, перегружать, мои матросики в отстое, не поможете? По мешку крабов за работу на брата...
– Как не помочь? Поможем! – вступил в разговор Васька. – Аты, Василич, с краболова консервов-то хоть привез?
– Вон на стене краб, а консервов нет.
– Как нет? Вот на закуску, – заявил капитан «Белуги» и достал из карманов матросской куртки три банки консервов «Чатка».
Выпили... Позвали шофера машины Никиту... Закусили крабовыми консервами и жареной картошкой с соленой капустой. Поговорили о том, что краба стало мало, что он мельчает, что озорничают японские суда и промышляют в наших водах. Потом Иван Петрович, забрав Кэпа и Ваську, поехал в поселок Кировский перегружать крабов на «Белугу». Но перед этим бичи авансом законный заработок – два мешка крабов – перенесли в мой сарай, а мне занесли большого краба и опустили его на пол.
Олег и Элка, до этого никогда не видевшие живого краба, с неописуемым интересом и восторгом смотрели, как морское ракообразное, медленно перебирая клешнями, ползет по полу, выпучив свои телескопические глаза и поводя усами. Кот Мурзик, выгнул спину, вздыбил шерсть, весь напрягся, как спортсмен перед броском, зашипел на морского обитателя, потом жалобно мяукнул – видно, испугался страшилища – и убежал на кухню. Жена с интересом рассмотрела краба:
– Надо же! – и ушла вслед за котом.
Но Мурзик вернулся – видать, любопытство перебороло страх, потрогал краба лапкой. В ответ тот ударил кота клешней по носу. Мурзик заорал диким голосом и, уже надолго, удрал в другую комнату.
Утром ни свет ни заря заявились Васька с Кэпом.
– Пришли за крабами, машину перегрузили. «Белуга» ушла. Привет от Петровича!
– Ну, идите берите свои мешки.
– Приходи вечером к Ваське, будем крабов варить, – пригласил меня Кэп.
– Не знаю, как получится.
Минут через пять Васька вернулся и заявил:
– Мешки забрали, а Петрович тебе два ящика крабовых консервов оставил в подарок, лежат в сарае.
– Какие еще, на хрен, ящики? Час от часу не легче!
– Мы пошли, ничего не знаем.
Я побежал в сарай и увидел два ящика баночек с «Чаткой». Один ящик был открыт, и содержимого немного не хватало.
Метрах в двадцати удалялись фигуры двух бичей с двумя большими мешками. Васька одной рукой держал мешок, закинутый на спину, а в другой руке нес авоську с банками.
– А ну вернитесь, олухи! – закричал я вслед бичам.
Кэп и Васька остановились, но возвращаться назад явно не торопились. Пришлось Магомету идти к горе.
– Вы зачем консервы сперли? Вам что, двух мешков крабов мало?
– Василич, мы подумали, что ты все равно все банки в реку выбросишь, как недавно икру. Жалко добро, вот и взяли на закусь десять баночек, – проныл Василий.
– Не слипнется в заднице от такой закуски? Немедленно верните банки и отнесите ящики в школу-интернат, иначе сядете у меня в кутузку, – пригрозил я бичам.
– А что мы скажем директору?
– Скажете, подарок ребятам от рыбаков морского флота «Дальрыба». И чтобы все банки сдали, я проверю.
Кэп и Васька уныло поперли мешки с шевелящимися крабами в мой сарай, из авоськи переложили баночки в ящик, а потом понесли крабовые консервы в школу-интернат, находившийся недалеко от моего дома.
Вечером я зашел к приятелям. На печке варились крабовые клешни – ароматный запах ударил в ноздри, на столе стояла початая бутылка водки, а рядом две открытые банки «Чатки».
– Директор интерната дала две банки за работу, за то, что ящики несли, – увидев мой недоуменный взгляд, оправдался Кэп.
Живой краб прожил у меня несколько дней. Кот, побитый клешней, уже к нему не подходил. Дети тоже охладели к морскому чудищу. Мы не знали, что с ним делать, и краб вскоре уснул.
Когда переезжали из Соболево на север Камчатки, стали снимать со стены красавца, засушенного королевского краба, уронили доску на пол, и краб рассыпался на мелкие кусочки. Собрать и склеить их оказалось невозможно.
Рассыпалась на мелкие кусочки и память о крабовых приключениях. Спустя много лет, в отличие от краба, разрозненные частички памяти удалось соединить в одно целое и написать этот рассказ.
После трех лет работы в Соболево меня перевели на север Камчатки. Попрощавшись с Кэпом и Васькой, а также с «Моей красотой», выпив с ними на посошок немного водки, я вылетел по новому месту службы в Пенжинский район. Через некоторое время пароходом прибыла моя жена Мария с детьми. Она же привезла контейнер с домашними вещами.
Отдождилась хмурая осень, и в белой шубе заявилась северная зима, притащив с собой холода и метели.
Я освоился на новом месте и работал не покладая рук.
Райотдел милиции находился в селе Каменском. Население около одной тысячи жителей, как в одном большом доме Москвы или Волгограда. В моем ведении находилось еще шесть поселков, с таким же количеством жителей различных национальностей: коряки, эвены, чукчи, русские, украинцы.
Район, по территории равный такому государству, как Бельгия. До дальнего села Аянка самолетом лететь больше часа. Основной транспорт – это самолет и вертолет, а для коренных жителей – собаки и олени. Летом, правда, в течение двух месяцев по реке Пенжина ходили грузовые баржи с углем, горючим и продуктами. Но путь до дальних поселков занимал уже не часы, а сутки.
Шестого ноября я прилетел из города Петропавловск-Камчатский в аэропорт села Каменское. Сам аэропорт находился в семи километрах от районного центра, на песчаной косе, на другой стороне речки. Летом можно было добраться на моторной лодке, а зимой – вездеходом.
Зима уже прогнала короткое лето. Не зря говорят, что на Камчатке девять месяцев зима, остальное – лето. Реку в октябре сковало льдом, но лед еще был тонкий, непригодный для транспорта и пешеходов. Стояла оттепель – около ноля градусов по Цельсию – температура редкая для ноября Северной Камчатки. Ветра почти не было, что для этих мест тоже большая редкость. Пурга, метель и сорокаградусный мороз – основная погода зимой.
Из аэропорта в Каменское можно было добраться только вертолетом. Однако винтовая машина, вопреки расписанию и хорошей погоде, по неизвестной причине не прилетела. Впрочем, это обычное явление для северной авиации.
Пассажиры ЯК-40, около тридцати человек, заняли зал аэропорта, равный двухкомнатной квартире-брежневке.
Гостиница, больше похожая на двухэтажный сарай и построенная год назад золотоискателями, была занята хозяевами-старателями. Они, расслабившись от поисков золота, устроили пьянку. Дым пошел коромыслом. Слышался звук гитары и слова блатных песен про Магадан.
Нужно было ждать до утра. Неизвестно, прилетит ли вертолет завтра. А если испортится погода, то все – кранты. Можно ждать «с моря погоды» и просидеть в аэропорту три-четыре дня, а то и неделю, хотя до пункта назначения всего семь километров. Рукой подать! Но не для Севера. Ночевать придется на стульях в помещении, набитом людьми, как селедками бочка. А завтра – 7 ноября, в восьмидесятых годах очень почитаемый и отмечаемый праздник. Мне до чертиков хотелось домой к жене Маше и детям.
В портфеле булькала бутылка водки. В то время был «сухой закон», введенный Горбачевым и Лигачевым. Если на материке еще как-то продавали спиртное, то достать его на Севере было практически невозможно. Каждый год от суррогата погибали десятки человек. В селе Манилы погибли сразу тринадцать человек, они выпили «антифриз», и им буквально растворило кишки. Так что моя бутылка была дороже золота. Кстати, «золотари» доставали водку за самородки.
Время было около двенадцати часов дня. Солнце неласково выглядывало из-за лохматых белых облаков, ноль на градуснике и плюс – предпраздничное настроение. Я решил идти в поселок пешком. Но идти одному было равно самоубийству. Погода на Камчатке могла испортиться в любую минуту, вместо оттепели – закружит пурга, потом мороз. И «прощай, Вася!» Найдут по весне оттаявший замороженный труп. А может, и не найдут – звери растащат косточки. Такое случалось не раз и не два. Мне в попутчики навязались молодой паренек, электрик Петр, и молодая женщина, зубной врач Валя. С ней еще была пятилетняя дочка Катя.
Немолодой следователь, электрик и врач с маленьким ребенком отправились зимой в путь длиной всего семь километров. Никакой дороги до Каменского не было. Пошли по бездорожью, на свой страх и риск. Все было завалено снегом. Двинулись вдоль берега замерзшей реки. Вначале идти было нетрудно, даже приятно. Светило солнце, было не холодно, снег искрился волшебными кристаллами. Путники в приподнятом настроении. Маленькая путешественница Катя весело смеялась, прижимая к себе рыжего плюшевого мишку. Подарок купила мама в городе, куда мать и дочь летали в больницу на консультацию к врачу. Катя была одета в зимнюю курточку синего цвета, на голове пыжиковая шапочка, на ногах утепленные сапожки из кожзаменителя. Катя в начале пути пыталась что-то рассказать матери, а затем тоненьким голоском затянула: «Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет». Потом девочка замолчала, и больше я от нее не услышал ни звука. По лесу шел не косолапый мишка, а три взрослых легкомысленных человека и маленькая наивная девочка по имени Катя.
Прошли два километра за три часа. Потом начался сплошной бурелом. Стволы и ветки деревьев, поваленные ветром, кустарники жимолости и смородины были засыпаны белым снежным покрывалом. Движение резко замедлилось. Нам мешали большие горы сугробов. Мы проваливались в ямы, занесенные снегом, а потом вытаскивали друг друга из этих ям. Перелезали через толстые стволы деревьев, валежник, вывернутые ветром корни и коряги. Продирались сквозь колючий замерзший кустарник. В клочья изодрали одежду. Худо-бедно, но прошли еще два километра за четыре часа. Отдыхать мы не останавливались. Это потеря времени и надежды дойти до цели. До села оставалось идти около трех километров. Они оказались самыми тяжелыми и коварными. Мы рассчитывали попасть домой к вечеру, но вечер уже наступил. Вдруг стало темно. На Севере день буквально за минуты переходит в ночь. Мы старались не удаляться от реки, чтобы не заблудиться. Потом пошла сплошная стена бурелома. Идти дальше было просто невозможно. Спустились с крутого обрыва к реке, рассчитывая пройти по ровному льду. Нас ждало разочарование: рядом с берегом была сплошная вода, шириной в метр, которая ровной лентой шла дальше. Перейти на заматеревший лед не было никакой возможности, можно было запросто провалиться в полынью. Пошли берегом под обрывом. Катя мужественно шла вместе со взрослыми, семеня ножками. С одним нашим шагом ей нужно было сделать три.
Меня поразило то, что девочка не капризничала, не ныла и не плакала. Она молча сопела носиком и детским умишком понимала, в какую западню, в какой переплет завели ее легкомысленные, глупые взрослые люди.
В конце концов мы обессилели. Где конец пути, не знали. Сколько еще двигаться, не ведали.
Мы упорно, едва не падая от усталости, продолжали двигаться вперед, понимая, что если не дойдем до поселка, то погибнем сами и погубим ребенка. Валя и Петя изредка брали уставшую и обессиленную малышку на руки и несли ее. Потом она снова шла сама. На каблучки ее сапожек намерзал твердым комком снег и лед. Идти ей становилось еще тяжелее. Периодически приходилось ножом скалывать намерзший лед с каблуков.
К нашему ужасу, погода стала портиться. Похолодало. Закружила метелица – предвестница пурги. Где-то за буреломом завыла волчья стая. В лицо били легкие льдинки измороси. Усиливающийся ветер делал воздух холоднее и неприятнее. Он пронизывал нас до костей. От холода я стучал зубами. Петя провалился в очередную яму, а мы с трудом его вытащили из нее.
Я в который раз упал.
Лицо мое покрылось наледью, ресницы – снегом. Валя с дочкой тоже упали, споткнувшись о корягу. Обе еле передвигали ноги. Катя совсем обессилела. Уже не шла, а с трудом переставляла свои маленькие ножки в сапожках из кожзаменителя на каблуках со смерзшимся льдом. На ее глазенках появились две слезинки, вскоре превратившиеся в маленькие ледяные горошинки бисера. Я не мог взять малышку на руки, так как у меня было больное сердце. Я сам едва переставлял ноги. Силы совсем покинули меня. Тащить меня было некому. У всех была одна задача – спасти ребенка. Костер мы развести не могли. Спички у меня отсырели и не загорались, а Петя оказался некурящим. Газовых зажигалок тогда не было.
Катя упала и уже не могла подняться. Вы не поверите! Девочка молчала, только ручки в мокрых рукавичках делали судорожные движения туда-сюда. Маленькое существо ползло вперед, к теплому дому, боролось за жизнь.
Петя взял Катю на руки. Валя не выдержала и стала плакать навзрыд. Я тоже начал впадать в отчаянье. Мы вдруг почувствовали, что до села не дойдем и замерзнем в темном глухом лесу у берега северной реки.
Предчувствие смерти дает человеку второе дыхание, какие-то внутренние резервы, непреодолимое желание во что бы то ни стало выжить.
Поняв, что через бурелом леса по берегу не дойдем до Каменского, а ночью замерзнем в тайге, мы умудрились рискуя жизнью, ухватившись за последнюю соломинку, через полосу воды выйти на заматеревший лед. По тонкому льду идти стало легче, но у нас уже не было сил. Мы шли, скользили подошвами обуви, местами лед трещал. Он был прозрачный, как стекло. Ветер сдул весь снег, и видно было, как подо льдом течет вода. На неокрепшем льду мы каждую секунду рисковали провалиться. Но другого выхода у нас не было.
Едва волоча ноги и продрогшие тела, мы преодолели еще полкилометра.
Все, дальше идти уже никто не мог. Мать с дочкой упали на лед, Катя ухватила Валю за шею. Петя сел рядом. Я стоял, покачиваясь, не зная, что дальше делать. Мы были одни в ледяном безмолвии. Никто не мог нам помочь.
И в это время, в минуту отчаянья, совсем близко, метрах в двухстах, я увидел огни. Это был не мираж. Это светились окна домов поселка.
Огни придали нам надежду, капельку сил, и мы дошли до Каменского.
Я вошел, точнее, вполз в свою квартиру. Жена и дети мирно спали. Было два часа ночи. Позади семь километров непролазной лесной дороги, по которой мы шли четырнадцать часов. Я выпил двести граммов водки и заснул мертвым сном. Праздник мне уже был не нужен.
Когда я вспоминаю этот случай на севере Камчатки, то виню себя не за легкомысленный поступок, едва не стоивший мне и троим моим спутникам жизни.
Я виню себя за то, что, пожалев свое больное немолодое сердце, не пожалел маленькое сердечко девочки Кати и не взял ее на руки. Не попытался даже пронести уставшего и озябшего ребенка хотя бы несколько метров. Меня уже тридцать лет мучает совесть за мою слабость. В моих глазах появляются слезы. Ночами мне снится один и тот же жуткий сон: переход пешком по тайге, которая не прощает людям слабости и глупости.
Перед моими глазами возникает маленькая путешественница – пятилетняя девочка Катя, едва не погибшая по вине взрослых.
Перед моими глазами стоят не по-детски мужественные, до боли прекрасные серые глазенки малышки, в которых застыли две слезинки-льдинки и укор мне и всему жестокому миру. Я вижу маленький полураскрытый детский ротик, не издавший ни крика, ни плача в течение более полусуток тяжелейшего пути. Такой путь не каждый взрослый мужчина выдержит, а она выдержала.
Маленькая девочка и ее маленькое сердечко оказались сильнее, чем сердце взрослого мужчины. Это я понял слишком поздно.
Много лет спустя, я вдруг случайно вспомнил, что Катина мама – Валя – удаляла мне больной зуб. Почему врач не вырвала у меня здоровый зуб? Мне было бы сейчас легче. Самое удивительное то, что никто из нас не обморозился и не заболел. Болею лишь я душевной травмой, которую нанес сам себе.
Кем стала Катя, я не знаю, и как сложилась ее судьба, мне неизвестно. Может, она стала зубным врачом, а может быть, геологом. И бродит сейчас по необъятным просторам Камчатки, как бродит память о Кате в моей душе...
Прошло два месяца. Я едва отошел от опасного перехода по снежным завалам, когда поступило сообщение о том, что в селе Таловка сгорел новый строящийся двухэтажный дом на восемнадцать семей. Здание было почти готово, и в нем велись отделочные работы. Вертолетом мы с прокурором района Лукиным и пожарным инспектором Домниным добрались до места происшествия. Вышли из винтовой машины, которая, помахав лопастями, тут же улетела неизвестно куда. Сразу попали в объятия сорокаградусного мороза. Ветра не было, воздух застыл от жуткого холода, натуженно гудели провода, натянутые до предела и готовые оборваться в любую секунду. От яркого солнца снег искрился волшебными кристаллами и слепил зрение. От низкой температуры глаза слезились, а слезы мгновенно превращались в бисер прозрачных льдинок. Брови и ресницы покрылись белой снежной ватой. Снег хрустел под ногами. Звук был такой, как будто хозяйка мяла капусту для засолки. В уши лез леденящий душу монотонный звон холода. Казалось, что все вокруг погрузилось в вечную мерзлоту и холодную бесконечность Вселенной.
Жилой дом полностью сгорел, но колышущиеся языки огня жадно долизывали остов здания, а догорающие бревна и доски дымили и чадили. Удушливый, едкий угарный газ туманил сознание, и трудно было дышать. Осмотр пришлось отложить до завтра. Прокурор с пожарником отправились в сельский клуб на сход жителей, а я удрученно пошел в сельский совет. Председатель Николай Петрович протянул мне руку:
– Здорово. Только построили, и на тебе. Все труды коту под хвост.
– Здравствуйте. Да, обидно, конечно...
– Сегодня похороны у коряков, – сказал мне председатель сельсовета. – Поедем, посмотришь, как местные жители кремируют покойников?
– Никогда этого не видел, поедем.
Председатель запряг в сани лошадь со странным прозвищем Пучеглазка, и мы поехали в тундру. Сивая кобыла неохотно тащила сани с двумя мужиками, недовольно махала головой, делала непристойные звуки: попердывала. Животное наверняка думало: «На кой черт в такой мороз я должна бежать неизвестно куда?»
Проехали около трех километров и увидели в снежном мареве толпу суетящихся людей.
Подъехали ближе, и перед нами предстала довольно странная картина. В сугробах была навалена большая куча из кедрача, стланика и хвороста, высотой около двух метров. Четверо аборигенов-камчадалов проворно затащили наверх покойника-сородича Толю, завернутого в белую простыню. Вокруг толпились около пятидесяти мужчин и женщин, среди них были подростки и маленькие дети. Все аборигены одеты в национальные одежды: шубы из оленьих шкур, расшитые разноцветными шелковыми лентами и переливающимся всеми цветами радуги блестящим бисером. На ногах – унты, на головах – меховые лохматые волчьи или собачьи шапки с длинной шерстью, а на некоторых аборигенах – медвежьи, волчьи и собачьи черепа. На детях – маски лисицы, зайца и других животных. Лица разукрашены разными красками.
Камчадалы были возбуждены, что-то громко кричали на непонятном языке и протягивали руки к небу, призывая поучаствовать в происходящем небесные силы. Среди толпы выделялся шаман, в руках он держал большой бубен из выделанной оленьей кожи. Колдун был одет в лохматую медвежью шкуру, украшенную полосками цветной материи и расшитую бисером. На голове большая шапка из волчьей шкуры, на лице расписанная красками маска из обожженной глины – то ли Соловья-разбойника, то ли дракона.
Коряк, на котором красовалась голова росомахи, принес канистру с бензином, облил горючим всю кучу хвороста, чиркнул спичку и поджег сухой мох. Пламя сразу охватило пирамиду дров, кедрач быстро разгорался и громко трещал. И тут началось... Карнавал по-корякски. Шаман заколотил в бубен, подпрыгивая, извивался всем телом, приседал и что-то выкрикивал гортанным голосом.
Аборигены пили водку из горлышек бутылок и хороводом плясали ритуальный танец, в котором принимали участие подростки и маленькие дети. Танцоры махали руками, извивались, как змеи, раскачивались из стороны в сторону и громко пели национальные песни. Колдун, дергаясь в конвульсиях, выпучил глаза и, вращая белками, упал на снег, едва не попав в костер, но продолжал сучить ногами, неистово лупить в бубен и орать невесть что.
Костер разгорался все сильней, едкий черный дым поднимался к небу, сучья хвороста трещали и стреляли, как из ружья.
И вдруг!.. Что это?.. Мистика? Меня охватил неописуемый ужас. Я увидел, что покойник медленно стал поднимать вверх сначала одну, потом вторую руку, как будто взывал к небесам взять его душу. Кострище горело ярким пламенем и медленно оседало вниз. Мертвец стал поднимать вверх свои ноги. Это было жуткое зрелище, нервы мои не выдержали, и я отошел в сторону, не решаясь досмотреть триллер до конца.
– Страшно? – спросил у меня председатель сельсовета.
– Не то слово, – ответил я.
– Это у покойника от высокой температуры пружинят мышцы, и они приходят в движение, – пояснил Николай Петрович.
Через короткое время дрова сгорели, кремируемый в позе боксера также сгорел и превратился в кучку серого пепла, который тут же ветром разбросало рваными лоскутами по белому снегу. Необычный ритуал был закончен, карнавал подошел к своему завершению, обессиленный шаман лежал неподвижно около тлеющего кострища, обнимая бубен, а аборигены с чувством выполненного долга стали расходиться по домам.
Я не успел прийти в себя от пережитого ужасного зрелища, как «Пучеглазка» домчала нас до села. Ко мне подошел слегка пьяный знакомый местный житель Коля Тынынкав:
– Сдолово, насяльника, засем пугайся? Мелтвый там... – показал Коля рукой на небо, – а мы сдесь. Пойдем ко мне гости! – сказал он, увидев мой испуганный вид и поняв, что я возвращаюсь с похорон.
Отказывать местным жителям было дурным тоном, да и в гостинице вряд ли были свободные места, и поэтому я, поблагодарив Николая Петровича за экскурсию, пошел ночевать к гостеприимному аборигену. Надо сказать, что коряки – добрый и душевный народ, несколько наивный, но очень добропорядочный и чуткий к чужому горю. Среди коряков есть немало талантливых художников, артистов, писателей, спортсменов и даже общественных деятелей. Однако постоянное употребление алкоголя, беспробудное пьянство, беспорядочные половые связи и тяжелые условия жизни привели этот небольшой, но прекрасный по своей сути северный народ к постепенному вымиранию. Средний возраст коряков едва дотягивает до сорока пяти лет, пожилых аборигенов можно было по пальцам пересчитать. Однообразная еда, суровый климат также оказали свое влияние на демографию коряков. Молодые корячки – кормящие матери – часто «присыпали» своих младенцев, то есть в нетрезвом виде по неосторожности придавливали их своими телами, отчего малыши задыхались.
Роста коряки небольшого, в среднем метра полтора, да и интеллект большинства из них желал бы быть выше. По натуре они незлобны, добродушны, гостеприимны, очень любознательны. В основном, ведут кочевую жизнь, перегоняя стада диких оленей с одного места на другое в поисках новых пастбищ из мха, травы и ягод. Живут в группах по нескольку семей в больших круглых чумах из оленьих шкур. Посредине чума находится очаг из камней, в котором непрерывно горят дрова, дым поднимается вверх и выходит наружу через маленькое отверстие. Очаг служит и источником тепла, и местом приготовления пищи. Пол чума застелен шкурами оленей и медведей. Освещение – свечами и керосиновыми лампами. Питаются оленеводы в основном мясом оленей, рыбой, грибами и ягодами. Вертолеты им доставляют крупу, сахар, соль и другие продукты. Вот и вся цивилизация. И так изо дня в день, из года в год. Есть и оседлые коряки, но их мало. Они, как правило, нигде не работают, живут как бомжи, спиваются и рано уходят в иной мир.
Коряки создают непрочные семьи, имея одну жену и несколько детей, изменяют женам направо и налево, а предложить гостю переспать со своей супругой у них считается частью гостеприимства. Если гость откажется, то может очень сильно обидеть хозяина. В то же время аборигены не только меняются женами, но и меняют семьи.
Вот к такому коряку я и попал в гости, в чем потом сильно раскаивался и проклинал местные обычаи почем зря.
Коля Тынынкав, едва переступив порог своего жилища, крикнул:
– Белка! Сегодня будес спать с насяльника, а моя посла на поминки!
Молодая корячка Верка, ни слова не говоря, пошла стелить постель. Лица ее я рассмотреть не успел. Коля, не задерживаясь, хотел уйти допивать водку, оставшуюся после кремации трупа умершего, но я его остановил:
– Коля, зачем мне твоя Верка, у меня своя жена есть!
– Чусой сена лусе, ты гость, не будес спать с Белкой – обилие Колю, – бескомпромиссно ответил гостеприимный хозяин и ушел на поминки, хлопнув дверью.
Я оказался в щекотливом положении и не знал, что делать. Верка уже постелила и, видимо, с нетерпением ждала гостя.
Я и не думал изменять своей жене, но я устал, идти в холод не хотелось. Не увидев Колиной жены, не раздеваясь, я прилег на скрипучую кровать на кухне и тут же уснул мертвым сном.
Рано утром с поминок возвратился хозяин, он был изрядно пьян и едва держался на ногах. Коля, не поздоровавшись и не замечая меня, прошел в спальню и завалился под теплый бок супруги.
Я тихонько, чтобы не потревожить хозяев, надел свою меховую куртку, шапку и пошел на работу.
В сельсовете горел свет, председатель находился на месте. Попили с Николаем Петровичем чаю с хлебом и оленьей колбасой. Представитель Советской власти хитро, с ехидной улыбкой поглядывая на меня, прихлебывал горячий индийский чай, но ничего не спрашивал. Да мне и рассказывать было нечего.
Подошли прокурор с пожарником, пригласили понятых и двинули делать осмотр места происшествия – сгоревший дом.
В снегу, в десяти метрах от него, я нашел коробок со спичками, который приобщили к делу. Все пожарище запечатлели на фотопленку, после чего вернулись в сельсовет писать протокол с черновиков. Предстояла нелегкая работа – установить причину пожара. Вдруг неожиданно раздался телефонный звонок. Директор школы сообщил о том, что две восьмиклассницы могут сообщить нам что-то важное.
– Пусть срочно идут в сельсовет, – попросил я.
Вскоре пришли девочки-подростки Таня и Оля. Они с любопытством поглядывали на представителей закона. Школьницы рассказали:
– Вчера мы в час дня возвращались из школы, проходили мимо нового дома и видели, как оттуда выбежали маленькие мальчики – Сашка Родионов и Ванька Тынельхут. Ваня выбросил в снег какую-то коробочку, а через несколько минут из дверей пошел дым, потом дом загорелся.
В небольшом поселке все друг друга знали в лицо и по фамилиям.
Саша и Ваня с родителями и педагогом были вызваны к следователю. Передо мной сидели две чумазые испуганные детские мордочки шести и семи лет, которые исподлобья, как зверьки, смотрели то на меня, то на мам.
Я расспросил о том, как дела, в какие игрушки играют дети, какие книжки им читают мама с папой, до скольких умеют считать. Чтобы успокоить ребят и установить с ними контакт, задал другие ничего не значащие вопросы и перешел к главному:
– Вчера играли в новом доме?
– Да, играли, – хором ответили дети.
– А что делали?
– Костер поджигали, – ответил Саша, шмыгнув носом.
– А как?
– Да палочки и бумажки в кучку наложили и зажгли, – заявил Ваня.
– А у кого спички были, кто поджигал?
– У меня, – продолжил разговор Ваня, – чиркал, чиркал, спички не горели, собаки, а потом одна спичка загорелась, и ею поджег кучку. Сразу стал огонек, мы испугались и убежали.
– А спички куда дели?
– Ваня коробочку выбросил, когда бежали, – ответил Саша.
– Можете показать, где коробочку бросили?
– Да!
Дети показали то место, где я нашел коробок со спичками. Показал спички ребятишкам:
– Эта коробочка?
– Да, эта, – обрадованно вскрикнул Саша. – Вот на картинке елочка нарисована.
Причина пожара была установлена, можно было собираться домой. Малолетние дети ответственности не подлежали, а вот родителей ждали неприятности. Через месяц, когда я уже начал забывать о приключениях в селе Таловка, однажды вечером в мою квартиру без стука вошел незваный гость Коля Тынынкав, слегка навеселе, но пахло от него не водкой, а одеколоном. На Камчатке квартиры на замок никогда не закрываются, и гость может войти в жилище даже в отсутствие хозяев, как к себе домой.
