Текст книги "Искатель, 2011 №4"
Автор книги: Владимир Лебедев
Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Кэп, – спросил я, – ты обои когда-нибудь клеил?
– Да что ты, я и обои-то увидел в первый раз, – скромно ответил Игорь Николаевич, почесывая большую шишку на голове.
– А меня не послушал! Жопу мне хотел намазать... Тебе клеем задницу намазать надо, баклан ощипанный! – вступил в разговор ударенный током Василий.
– Игорь Николаевич! Так какого же хрена ты посоветовал стены мазать и сухие обои наклеивать? – возмутился я.
– Так на корабле железо густой краской покрывали, и что ни приложишь – прилипало намертво, не оторвешь! – поглаживая обожженную ногу, невозмутимо ответил капитан.
– Ты не путай хрен с пальцем, мудак, то железо, а то обо-о-о-и! – подытожил разговор Василий.
Коньяк был выпит. Лосось съеден. Обои не трещали.
...Зима хозяйничала, как в своем доме. Снега намело видимо-невидимо. Сугробы возвышались в рост человека. Люди с трудом пробивались сквозь белые ватные завалы, собаки барахтались в них, как утопающий в речке. Мороз трещал, без церемоний хватал за нос, уши, щеки и другие места. На проводах гирляндами висел серебристый иней, воздух звенел, и звенело от холода в ушах. От стужи на лету замерзали черные вороны и камнем падали вниз в белое покрывало. Бродячие псы, поджав хвосты, забивались в теплотрассы и боялись высунуть нос в ледяное безмолвие. Минус сорок пять градусов по Цельсию! Занятия в школе отменили, детсад закрыли. Довольные жена – воспитательница детского сада – и дети-школьники грелись у непрерывно топящейся печки. Трескучий мороз украсил волшебным калейдоскопом серебристого инея холодные окна домов. Под негреющими лучами северного солнца снег искрился и переливался загадочным светом мерцающих звезд далеких миров. Сугробы-великаны тяжелым грузом придавили бескрайние безмолвные просторы на краю земли.
А где этот край? Может, на Чукотке, а может, на Аляске или на Камчатке? А может, там, где кончается бытие и начинается божественная, до конца не познанная человеком вечность мироздания?
А возможно, край присутствует в душе каждого человека, и переступить его нельзя, как нельзя переступить последнюю черту, разделяющую жизнь и смерть.
Пока я дошел до райотдела милиции, чуть не обморозил лицо, а вот онемевшие пальцы рук и ног пришлось долго отогревать. Не спасали ни меховые перчатки, ни сапоги на собачьем меху. По дороге от злости плюнул – слюна мгновенно превратилась в кусочек мутного льда, упавшего в снег. Ресницы и брови покрылись пушистым инеем, как у Деда Мороза.
Отогревшись и выпив горячего чая, предложенного дежурным Петей, я стал слушать его доклад о происшествиях. Нужно сказать, что милиция в поселке Соболево Камчатской области находилась в старом деревянном бараке с локальным отоплением. Сбоку здания была пристроена маленькая кочегарка, работавшая на дровах и каменном угле. Несмотря на то что она топилась круглые сутки, ветхое здание РОВД стужи не выдерживало, и в кабинетах всегда было холодно. Приходилось работать одетыми. Рядом с рабочим столом находилось наполовину занесенное снегом окно, из которого непрерывно дуло; и в конце концов меня прихватил радикулит. Вода в трубах отопления временами замерзала, и пожарный Лосев оттаивал лед в стояке паяльной лампой.
Итак, дежурный доложил о том, что поступило заявление от кочегара леспромхоза Виктора о пропаже из его квартиры рыжей собачьей шапки.
Вызванный истопник рассказал, что вчера вечером по поводу его дня рождения собралась компания из шести человек: он с подругой Зинкой, рыбак Лешка с женой, продавщица магазина Таня и электрик леспромхоза Филин Васька.
Выпили бутылку водки, закусили жареной рыбой, квашеной капустой и маринованными опятами. Играли на гитаре и пели песни. Около двенадцати часов ночи все разошлись. Хозяин, собравшись на улицу в уборную, не обнаружил на вешалке своей шапки. Виктор стал везде ее искать, но нигде не нашел, а заметил под вешалкой серый драный треух, в котором ходил Филин – коллега по работе.
Вызванный для объяснений Филин заявил, что никакой шапки из квартиры Виктора не брал, а свою заячью шапку, будучи пьяным, забыл у кочегара. Домой пришел без головного убора и в пути отморозил уши. В доказательство электрик показал правое красное опухшее ухо.
Уверенный в том, что Филин шапку украл (ведь головной убор пропал, кто будет возмещать ущерб потерпевшему?), начальник РОВД Тепанов возбудил против Филина Василия Васильевича уголовное дело по статье 144 части I УК РСФСР – кража личного имущества граждан. Ваське грозил срок до двух лет лишения свободы. Допрошенные участники попойки по случаю празднования дня рождения кочегара Виктора ничего существенного не показали:
– Выпили, разошлись. Кто украл шапку, не знаем, на Филине видели заячий треух.
Тепанов хотел передать дело мне, но я принять его отказался.
С Васькой и Кэпом я одно время жил в гостинице. Нас связывали приятельские отношения, поэтому по понятным причинам не мог проводить расследование.
Я взял самоотвод по ведению дела Филина.
Прокурор самоотвод удовлетворил. Дознание вел Тепанов, чтобы потом передать уголовное дело в прокуратуру.
Начальник РОВД вызвал на допрос Васькиного друга, бывшего капитана Бочкина Игоря Николаевича. Кэп явился по вызову с опухшим лицом, руки у него тряслись, тело била мелкая дрожь. На него жалко было смотреть. Мореман находился на грани белой горячки и внятно говорить был не в состоянии. Единственный выход из создавшегося положения нашел добрый начальник милиции. Он достал из сейфа бутылку водки, налил полный граненый стакан и протянул Бочкину. Бич обеими руками взял стакан – конечности тряслись, водка выплескивалась. Наконец бедняга донес стакан до открытого рта и залпом большими глотками выпил «лекарство».
Через пять минут Кэп ожил, «поправился» и был готов отвечать на вопросы.
– Какая шапка была на голове Филина Василия, когда он пришел с дня рождения? – задал первый вопрос Тепанов.
– Какая, какая... Васькина заячья серая шапка... – Кэп осекся, поняв, что ляпнул что-то не то.
– Свою шапку Филин оставил у именинника, вот она, – шеф показал свидетелю драный треух Васьки.
– Так я забыл... Точно, Васька без шапки пришел, голова у него была обмотана шарфом, он еще ухо отморозил! – нашелся Игорь Николаевич.
Видно было, что Кэп и Васька не успели сговориться между собой.
У подозреваемого Филина действительно был мохеровый, теплый шарф, но электрик на допросе не говорил, что наматывал его на голову. К тому же без головного убора на сорокаградусном морозе он отморозил бы не одно ухо, а всю голову.
– Игорь Николаевич, я вас привлеку к уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Год посидите, а там вытурят с Камчатки как ранее судимого преступника, – пригрозил Тепанов.
Перспектива быть высланным с Камчатки для Кэпа была равносильна смерти. Он поник головой, растерянно мигал глазами. Но закон морского братства и круговой поруки был превыше всего – друга он никогда не выдаст.
Кэп обреченно сказал:
– Ничего не знаю. Делайте что хотите.
Тепанов вызвал на допрос Филина. Перед начальником РОВД стояла задача любым путем найти собачью шапку и раскрыть кражу.
Васька продолжал твердить, что никакой шапки не крал и где она – не знает.
Шеф понял, что злодей и под пытками не признается.
– Вася, – мирно начал начальник, – или ты идешь в тюрьму на два года, или подбрось шапку Виктору, а дело мы закроем. Даю тебе срок до завтрашнего утра, и если шапка не найдется, то приходи с сухарями, будешь арестован. Пошел вон!
Васька медленно поднялся со стула и, как побитая собака, направился к выходу.
Рано утром в РОВД пришел радостный кочегар Виктор и сообщил, что пропажа нашлась: он делал в комнате уборку и обнаружил свою шапку... в мусорном ведре, куда не догадался заглянуть раньше.
Начальник милиции сдержал свое слово и прекратил уголовное дело о краже шапки за отсутствием события преступления.
В любом случае в суд дело направлять было нельзя. На косвенных уликах обвинение не предъявишь. Сомнений у суда была бы масса: крал Филин шапку или не крал? А может, и на самом деле по пьянке забыл треух у Виктора, случайно надел шапку хозяина. Никакой кражи, возможно, и не было – ведь шапка потерпевшим найдена. А почему в мусорном ведре? Так хотел вынести мусор, нагнулся над ведром, шапка и упала с головы, а потом отключился на время, мусор передумал выносить, пошел спать. А шапка спокойно лежала поверх мусора и ждала своего хозяина.
На этом история с головным убором могла бы быть закончена, но все дело в том, что шапка из квартиры Виктора действительно пропадала. Тогда в чем же загвоздка?
Разгадка ребуса не заставила себя долго ждать.
Спустя неделю после закрытия дела на улице возле клуба ко мне подошел Васька.
– Василич! Шапку-то я взял, по пьяни перепутал, утром глядь – Витькина шапка лежит. Я хотел ее ему отнести, а тут вызов в милицию, допросы пошли...
– Так что же ты, олух, сразу об этом не сказал? – спросил я Ваську.
– Думал, не поверят и посадят, поэтому шапку спрятал и ни в чем не признавался.
– Шапку ты подбросил?
– Мы с Кэпом, когда Витьки дома не было. После разговора с Тепановым я ему поверил, да и деваться было некуда. Кэп сказал, что если шапка не найдется, то и его посадят. Вот и решили шапку отнести на место.
Спустя еще неделю я увидел двух неразлучных друзей Ваську и Кэпа, которые были слегка навеселе. Порознь они редко ходили. На голове у Васьки красовалась лохматая собачья шапка.
– Вася! Шапка у тебя классная! – восхитился я. – Мне бы такую! Где достал?
– Да у Витьки-кочегара за бутылку водки выменял, – ответил электрик.
– Так это та шапка, которую ты по пьяни упер? – поинтересовался я.
– Та, та, – вмешался Кэп.
– А бутылку, наверное, втроем пили? – спросил я насмешливо.
– А то как же. Втроем. Витька угощал! – дуэтом ответили Кэп и Васька.
Какая уж тут может быть кража? Недоразумение одно.
...Как-то мои дети восьмиклассник Олег и четвероклассница Элка стали просить меня: «Папа, принеси нам щенка, хотим собачку!»
– Зачем в доме собака, псиной вонять будет, да и ухаживать за ней надо! – возразил я.
– Ты что, папа, животных не любишь? Достань нам маленькую собачку! – твердили дети изо дня в день.
В конце концов я сдался. В это время у соседа Найко Ивана ощенилась дворняга, и он отдал мне одного из пятерых щенят, которого я принес домой.
Детской радости не было предела. Олег и Элка прыгали до потолка, визжали от нахлынувших на них чувств любви к животным и благодарили меня за исполненную просьбу. Надо сказать, что по поселку бегало несчетное количество бродячих собак разных пород. Собаки питались на помойке, были упитанные, лохматые, с красивой шерстью разных окрасов. Людей животные не трогали, но собак развелось так много, что любители легкой наживы стали их отстреливать, из их шкурок шить теплые шапки, в которых в любой мороз голове было тепло. Смотрелись собачьи шапки довольно прилично.
Принесенного мной маленького, черненького, как смоль щенка дети назвали Тошкой. Песик был потешный с умной забавной мордочкой. Он бегал по комнате, цокая коготками, таскал домашние тапочки и все время норовил что-нибудь схватить. Дети возились с ним, играли, поили молоком с накрошенным в него хлебом, а потом укладывали спать на шерстяную подстилку. Тошка спать не хотел и норовил, играючи, цапнуть Элку за руку.
Так Тошка прожил в комнате полгода. Прошла суровая зима с метелями и вьюгами, настало короткое камчатское лето.
Тошка вырос в молодого красивого пса, привязался не только к детям, но и ко мне, и к моей жене Маше. Я тоже привык к Тошке, полюбил его, как родного, и иногда чем-нибудь баловал.
Однако держать в квартире большую дворнягу стало невозможно.
Я сколотил Тошке деревянную будку и посадил его на веревку. Все лето пес просидел на привязи. Моя семья неплохо его кормила. Ел он борщ и вареную рыбу, но больше всего, как и все представители рода собачьих, любил погрызть оленью кость.
Когда я приходил с работы, Тошка встречал меня заливистым лаем, молотил упругим хвостом по земле и пытался подбежать ко мне. Сделать это собаке мешала толстая веревка. Дети немного охладели к Тошке. Когда тот был еще щенком, они проявляли к нему больший интерес. С дворнягой стал больше возиться я, а он в знак благодарности признал во мне хозяина и друга.
Зимой, когда Тошке исполнился год, ночью он перегрыз прочную веревку и сбежал. Видно, ему надоело сидеть на привязи, и он предпочел сытой жизни в неволе полуголодное существование на свободе. Через некоторое время я увидел Тошку в стае бродячих собак. Он тоже обратил на меня внимание, подбежал ко мне, потерся боком о мою ногу и побежал к своим собратьям.
В течение всей зимы голодный Тошка прибегал к своей пустой будке, громко лаял и просил еды. Мы с детьми кормили Тошку, после чего он снова убегал на вольные хлеба.
Потом Тошка пропал и в течение всего лета ни разу не наведал нас. Мы подумали, что скорее всего он околел от голода или его загрызли волки. Вполне возможно, что его убили собачники и сшили черную шапку.
Какой-нибудь рыбак или охотник ходит в этой шапке, не ведая о том, что кто-то помнит пса, из шкуры которого пошит головной убор.
Прошло полгода. Дети стали забывать Тошку, да и мы с Машей редко вспоминали о беглеце. Молодым оленем промчался еще год. Мы с семьей переехали на другую квартиру. В общей сложности минуло три года с тех пор, как я принес домой маленького щенка, которого дети назвали Тошкой. Снова в свои права вступила суровая зима. Утром я вышел во двор, дул холодный ветер, колючий снег бил в лицо. На бровях и ресницах появлялись ледяные корочки.
И вдруг...
Что это?
Ко мне с заливистым лаем бежал огромный, черный, лохматый пес, ростом с полметра. По приметной морде животного я узнал... Тошку! Я узнал бы его из тысячи дворняг! Пес бросился ко мне на грудь, положил большие когтистые лапы на плечи и розовым шершавым языком лизнул меня в лицо.
Вы не поверите! В глазах Тошки я увидел слезы, которые от ледяной пурги быстро превратились в мутные льдинки.
Оказывается, собаки тоже плачут.
Как пес, спустя полтора года, нашел мой дом и узнал меня? Это осталось для меня загадкой на всю жизнь.
Где он был все это время? Может быть, прибился к охотникам госпромхоза, а может, кочевал с бродячей стаей собак в другом районе? Этого я не знаю, а пес о своих приключениях, естественно, не мог рассказать.
Я завел Тошку в дом, налил ему борща в свою тарелку и поставил на пол. Пес вылакал пищу, и мы вышли на улицу. Мне нужно было идти на работу, а Тошка убежал в пургу и неизвестность. Больше я его никогда не видел.
Я до сих пор поражен собачьей преданностью и верностью, способностью псов находить хозяина за десятки, а то и за сотни километров. Любимая женщина может изменить, а собака же, верный друг человека, не изменит никогда. Порой я вспоминаю этот случай, на мои глаза наворачиваются слезы, и я вижу сквозь снег и пургу собачьи слезы пса-дворняги Тошки.
...Зима выдалась удивительно холодная. Морозы трещали крещенские. Ледяная тишина покрывала поселок, речку, сопки и перелески. Белый иней искристыми гирляндами висел на проводах. Большие ватные сугробы надолго укрыли замороженную землю необъятных просторов Камчатки.
Воздух застыл в вечном безмолвии, стужа безжалостно сковывала в железные цепи все живое. Негреющее солнце спряталось за пеленою рваных облаков, несущихся в неведомую даль. Лишь сказочные отблески снега слепили глаза и проникали в растревоженную душу.
В дежурную часть милиции позвонили из больницы. Взволнованный женский голос врача поведал о том, что вертолетом санитарной авиации с заимки лесника Петра Морозова доставлен охотник Крылов Иван с огнестрельным ранением голени правой ноги. Пострадавший был в шоковом состоянии, ничего вразумительного не сказал. Единственное, что смогла выяснить врач, – это то, что лесник Морозов выстрелил из охотничьего ружья в Крылова, которому хирург делает операцию. Состояние раненого средней тяжести.
До заимки нужно было ехать на вездеходе около тридцати километров, причем по бездорожью. Как назло, погода быстро стала портиться. Подул южный ветер, моментально закружилась метель, предвестница надвигающейся пурги, мороз ослабел.
На место происшествия я выехал с оперативником Куровым Сашей. За рычагами вездехода устроился водитель Попов, тоже Саша.
Взревел медвежьим рыком мощный двигатель, и мы устремились в снежную даль к домику лесника. Из-под гусениц машины веером в разные стороны разлетались смятые сугробы, вывороченные прутья кедрача и комья промерзшей земли. Перед вездеходом выскочил заяц-беляк, как обезумевший заметался на снежном насте, а потом ускакал в сторону заиндевевшей березовой рощи. Сбоку – «фр-р-р...» – поднялась стая потревоженных белых куропаток и улетела вслед за зайцем. Как они выживают в тундре в сорокаградусный мороз? Не могу понять до сих пор.
Вскоре вдали увидели небольшой деревянный домик, из трубы которого шел черный дымок.
Подъехали к жилищу, остановились, а потом толкнули входную дверь. Она оказалась не заперта изнутри. Вошли с опером вовнутрь. На нас с лаем бросилась белая собака, пытаясь зубами цапнуть Сашу за ногу.
– Фу! Снежка! – крикнул на лайку хозяин дома, лесничий Морозов Петр.
Был он коренаст, жилист, с большой черной бородой. Одет в ватные брюки и стеганую фуфайку.
Псина перестала лаять на незваных гостей, покорно легла на пол, положила голову на передние лапы и, высунув язык, недружелюбным взглядом смотрела на нас.
Мы поздоровались с хозяином, осмотрелись.
В углу деревянный топчан с ватным матрацем, застеленным байковым одеялом, с подушкой. Рядом струганый стол с двумя табуретками. На столе горящая керосиновая лампа. На стене полка с посудой и продуктами. В другом углу иконка Божьей Матери. Слева топящаяся русская печь, под поддувалом охапка березовых чурок. Вот, пожалуй, и вся обстановка в домике Морозова.
И в таких спартанских условиях жили тысячи лесников, геологов, старателей, метеорологов на бескрайних землях Камчатки.
Я обратил внимание на обильные пятна крови на полу, около стола, и мелкие точечные вмятины в половицах.
– Что случилось? – спросил я у лесника.
– Сегодня утром с путика[2] зашел мой знакомый Иван, – степенно поправив бороду, начал рассказывать Морозов. – Пошутили, попили чайку, а потом я решил показать приятелю одноствольное ружье, которое висело у меня на стене. Одностволку я держал заряженной. На всякий случай. Хотел переломить ружье, чтобы вытащить патрон, но нечаянно нажал на курок – раздался выстрел, заряд попал в ногу Крылова. Тот закричал от боли и упал со стула на пол. Я с испугу бросил ружье и стал полотенцем заматывать ногу раненому, чтобы остановить кровь. Ваня стонал, приговаривая: «Ты что, Петька, охренел? Иди к геологам и по рации вызови вертолет, я идти не смогу». Я оставил охотника в избушке, а сам на лыжах сбегал в геологическую партию. Там сообщили о несчастном случае в больницу Соболево. Через час прилетел вертолет и увез Крылова в больничку. Вот и все.
– А где ружье?
– Да вон под топчаном лежит.
Опер Куров достал отечественную одностволку. Стреляная гильза находилась в патроннике.
Я стал изымать с пола образцы крови и выковыривать из досок дробинки. Снежка подняла с лап голову и злобно зарычала.
– Фу! Окаянная! – прикрикнул на собаку хозяин, и та замолчала, мотнула головой и отрешенно зевнула, показав пасть с острыми зубами.
Закончив осмотр и изъяв ружье, дробинки, гильзу и соскобы крови, взяв у Морозова подписку о невыезде, мы пошли к вездеходу. Снежка облаяла нас на прощанье заливистым лаем. Я взял в бардачке кусок колбасы и кинул негостеприимной собаке. Лайка схватила гостинец, в два приема его проглотила, вильнула хвостом и замолчала. Умная собака, наверное, подумала: «Зачем зря лаять, может, люди еще вернутся и кинут кусочек побольше».
На допросе потерпевший Крылов полностью подтвердил показания лесника.
Я назначил баллистическую экспертизу и отослал изъятое у Морозова ружье в криминалистическую лабораторию УВД города Петропавловск-Камчатский.
На мои вопросы эксперт-криминалист однозначно ответил, что одностволка пригодна к стрельбе, самопроизвольный выстрел не мог иметь места и что... выстрел из ружья производился по крайней мере два года назад. В дуле эксперт обнаружил частички пыли и грязи, а также живого серого паука в тенетах паутины. Гильза оказалась давнишней – патрон отстрелян очень давно. «Что за ерундистика, – подумал я, – ружье не стреляло, а раненый с простреленной конечностью в больнице. Чертовщина, да и только».
Делать нечего, закинул я ружье за плечо и пошел в больницу к потерпевшему Крылову. Навстречу – прокурор Мурылев. Шел с работы домой.
– Что, Владимир Васильевич, на охоту собрался? – язвительно спросил страж закона, хорошо зная, что я не охотник и на охоту сроду не ходил.
– Да нет, несу ружье на опознание.
– Смотри не убей кого-нибудь...
– Да оно не заряжено...
– Ну-ну, давай опознавай...
Захожу в палату к Крылову и сразу к делу:
– Ваня, из этого ружья тебя ранил Морозов?
Охотник внимательно осмотрел оружие, погладил простреленную ногу и уверенно ответил:
– Нет, Петр показывал совсем другое ружье, старинное, на цевье приклепана блестящая планка. На ней, я видел, отчеканен двуглавый орел.
– Ваня, а может, он тебя убить хотел? Зачем он подсунул следствию другое ружье, почему ввел в заблуждение?
– Нет, с Петром мы кореша, никогда не ссорились, делить нам нечего. Зачем ему меня жизни лишать? Нечаянно он меня ранил, я его простил, не судите его.
На следующий день, прихватив ружье, знакомым маршрутом на вездеходе я выехал на заимку Морозова.
Радостным лаем меня встретила Снежка, видно, узнала того, кто кормил ее колбасой. Собака уже не пыталась укусить меня за пятку, а наоборот, приветливо терлась боком о мою ногу, просяще смотрела мне в глаза в надежде получить новый гостинец. Предусмотрительно взятая мною оленья колбаса полетела в раскрытую пасть прожорливой псины. Хозяин, не ждавший гостей, угрюмо глянул на меня недовольным взглядом, дескать, что это их нелегкая принесла на ночь глядя. Снежка оказалась приветливее Морозова.
Увидев в моих руках одностволку, лесник явно занервничал.
– Петр Иванович, зачем вы солгали, что ранили Крылова из этого ружья? Где оружие, которое стреляло? – в упор задал я прямые вопросы подозреваемому.
– Каюсь, не это ружье я показывал приятелю и не из него произошел выстрел... – обреченно ответил лесник.
– А где ружье, из которого вы ранили в ногу Крылова?
– Здесь!
Лесник руками поднял половицу и вытащил одностволку старинного образца. Покрытые коричневым лаком приклад и ложа были отполированы до блеска. Оружие смотрелось как новое. На цевье сбоку была привинчена серебряная пластина. На ней на фоне царского герба с двуглавым орлом четко читалась гравировка: «Тульский оружейный завод, 1891 год». Руки Морозова тряслись, покачивалось старинное ружье. Ему очень жаль было расставаться с одностволкой.
«Явный антиквариат!» – удивленно подумал я.
Гильза от отстрелянного патрона оказалась в патроннике.
– Петр Иванович, почему вы сразу не выдали это ружье?
– Оружие мне досталось в наследство от моего деда. Как оно попало из Тулы на север Камчатки при царе, одному Богу известно. Я очень дорожил ружьем. Оно висело у меня на стене как реликвия, я им никогда не пользовался и даже забыл, что оно заряжено. Когда произошел несчастный случай, я подумал, что вы обязательно заберете старинное ружье, и спрятал его под половицу. Я не думал, что вы так дотошно все будете проверять. Не все ли равно, из какого ружья я ранил человека? Поэтому вместо этого ружья я вам выдал отечественную одностволку, которая у вас.
– А патрон?
– За печкой я нашел старую гильзу и вставил ее в патронник.
Перипетии судьбы: старинное бесценное ружье провисело на стене избушки лесника десятки лет, молчало, хранило тайны прошлого века и наконец выстрелило.
– Петр Иванович, по закону я должен изъять у вас это дорогое для вас ружье, – сказал я.
– Ну что ж, забирайте, – убитым голосом ответил лесник. В глазах его стояли слезы.
Повторная баллистическая экспертиза расставила все по своим местам. Морозов Петр Иванович был приговорен к двум годам лишения свободы условно за нанесение менее тяжкого телесного повреждения по неосторожности и за незаконное хранение огнестрельного оружия. А старинное одноствольное ружье 1891 года с царским гербом и вензелями перекочевало из дальней избушки в криминалистический музей УВД Камчатской области. Надеюсь, что оно уже больше никогда не выстрелит.
...Прошла зима, наступило долгожданное лето.
Однажды в начале восьмого вечера мы с инспектором уголовного розыска Куровым Сашей находились в дежурной комнате Соболевского РОВД и намеревались идти домой. Веселый и безалаберный Саша на прощанье решил рассказать анекдот.
– Уехал муж в командировку...
Рассказчика прервал тревожный звонок телефона. Я снял трубку и услышал взволнованный мужской голос:
– Милиция?
– Да.
– Говорит главный инженер рыбозавода Фролов... Я убил свою жену...
– Говорите дальше!
В трубке длинные гудки – видимо, звонивший положил трубку.
Доложили начальнику милиции Тепанову и прокурору Му-рылеву. Мы получили от них указание немедленно выехать на место происшествия, а они подъедут немного позже.
Рыбозавод находился в поселке Кировский на берегу Охотского моря в пятнадцати километрах от райцентра.
До места на милицейском «газике» доехали минут за двадцать и остановились у двухэтажного дома, где жил главный инженер с семьей.
Мы с Сашей поднялись на второй этаж – дверь в квартиру Фролова оказалась открытой. Зашли в помещение. За столом сидел возбужденный главный инженер, который, обхватив голову руками, плакал и срывающимся голосом причитал:
– Что я наделал?
Правая рука его была испачкана чем-то красным. На диване сидел мальчик лет десяти и истерично рыдал:
– Мама, мамочка! Папка, зачем ты убил нашу мамочку?! – видимо, мальчишка слышал разговор отца по телефону.
У дивана лежало двуствольное ружье, в квартире был беспорядок: вещи разбросаны, как будто что-то искали.
Саша стал успокаивать подростка, а я пытался выяснить у Фролова, что произошло, но тот был почти невменяем и только причитал:
– Что я наделал? Что я наделал?
Видя, что от хозяина ничего не добьешься, а только потеряешь время, я послал Сашу за врачом Валентиной Петровной, которая жила в соседнем доме. Сам подошел к дивану, сел рядом с мальчиком и, пытаясь его немного отвлечь и успокоить, спросил:
– Как зовут тебя?
– Коля, – всхлипывая, ответил мальчик.
– Успокойся, Коля, еще ничего не известно, может, мама жива... – сказал я тихо ребенку, обняв его за худенькие плечи.
Минут через пять пришли оперативник и врач, которая была крайне взволнована и сообщила:
– Любу (так звали жену инженера) только что увезли в больницу в Соболево. Я ее осмотрела и оказала первую помощь.
– Жить будет? – спросил я у врача.
– Не знаю, ножевое ранение в грудь, крови много было, – наклонившись ко мне, тихо ответила Валентина Петровна, но, увидев, в каком состоянии отец и сын, громко сказала: – Ничего страшного. Конечно, будет жить!
– Дайте успокоительное Фролову и Коле и побудьте с ними. Где все произошло?
– В клубе, в кассе, где Люба работает кассиром.
До клуба – рукой подать. Пошли с Куровым туда.
В клубе крутили кинокартину «Веселые ребята», весь народ был в зрительном зале. Сеанс начался в семь часов. У входа нас встретили участковый – сержант Титов Борис, охранявший место происшествия, и директор кинотеатра Бугаенко. Больше никого не было. Люди смотрели комедию, весело смеялись и не знали о случившейся трагедии.
– Боря, пригласи понятого, один уже есть, – кивнул я на директора клуба.
Потом вместе с Куровым и Бугаенко мы подошли к небольшому помещению, в котором располагалась касса. Дверь оказалась сломана и болталась на одной петле. Внутри кассы на полу были видны обильные пятна крови, а в углу лежал окровавленный большой столовый нож из толстой пластины нержавеющей стали с пластмассовой ручкой. Больше ничего существенного обнаружить не удалось.
Участковый привел нетрезвого бича и виновато сказал:
– Все в кино, больше никого не нашел...
– Сойдет и этот, – сказал я, кивнув на приглашенного мужика.
Я произвел осмотр. Осторожно, чтобы не стереть отпечатки пальцев с ручки, положил нож в целлофановый пакет, с пола изъял кровь на ватные тампоны, составил протокол. Нетрезвый бич не хотел подписывать документ, с перепугу думал, что его в чем-то подозревают. Пришлось объяснять ему, что он только понятой. Трясущейся рукой бич подписал протокол. Закончив с осмотром места происшествия, я позвонил главному врачу Соболевской больницы Казаряну.
– К вам раненую Фролову повезли...
– Да-да, уже доставили, – перебил меня главврач, – непроникающее ранение грудной клетки, рана серьезная, но жить будет, состояние больной стабильное, она в сознании, но чем-то очень удручена, на грани нервного срыва.
– Ну, слава Богу! – сказал я Казаряну и хотел повесить трубку.
– Подождите! Вот что, на потерпевшей был медальон и удар пришелся именно в него, это и спасло Фроловой жизнь. По касательной лезвие скользнуло и разрезало мягкие ткани груди. Если бы не медальон, то, по всей видимости, женщину спасти не удалось бы, – закончил рассказывать главврач.
«Да, история...» – подумал я и положил трубку.
Фролова задержали и доставили в РОВД, а мальчика Колю взяла к себе домой врачиха Валентина Петровна.
«Почему в комнате на полу лежало ружье? Почему беспорядок?» – раздумывал я по дороге в Соболево.
В ходе же расследования все было установлено.
Фролов очень сильно любил свою жену. Перед свадьбой он подарил ей золотой медальон, в который была вставлена маленькая фотография жениха. Потом родился сын Коля, в котором отец и мать души не чаяли. Косте Фролову было двадцать пять, Любе – двадцать. Жили дружно и счастливо. Костя работал мастером, потом инженером на рыбозаводе. Люба сидела дома с маленьким Колей, а когда сын подрос, работала то продавцом, то парикмахером, то буфетчицей в столовой завода, где трудился муж.
Прошло несколько лет, Коля пошел в первый класс, отца назначили главным инженером на рыбозавод в поселок Кировский, а Люба стала работать кассиром в клубе – другой работы в рыбацком поселке не было. Семью Фроловых считали вполне благополучной, их уважали и соседи, и сослуживцы. Ничто не предвещало трагедии.
В тот роковой вечер Люба была на работе, а Константин с сыном дома играли в шахматы. Ужин стоял на плите, и вот-вот должна была прийти мама, но ее не было. Раньше она никогда на работе не задерживалась. Отец начал волноваться:
– Почему ее нет?
