Текст книги "Искатель, 2011 №4"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Скоро придет! – утешал сын.

Ровно в семь пятнадцать раздался телефонный звонок. Фролов нервно взял трубку. Ехидный женский голос язвительно сообщил:

– Пойди в клуб и посмотри, чем твоя занимается – тебе рога наставляет!

Фролова как током ударило, и он, вне себя от ярости, в состоянии аффекта – сильного душевного волнения – сорвал со стены ружье и со словами: «Я ее, сволочь, убью! Где они? Где они?» стал бегать по комнате и что-то искать. Смышленый мальчишка Коля, почувствовав неладное, понял, что отец ищет патроны и может произойти что-то страшное и непоправимое. Незаметно от родителя, зная, где лежит коробка с патронами, заряженными волчьей дробью, Коля быстро припрятал боеприпасы под дивана.

Не найдя патронов, Фролов бросил ружье на пол, схватил со стола нож и стремглав выбежал на улицу.

Буквально за две минуты он добежал до клуба. Дверь в кассу была заперта, но там слышались голоса.

Главный инженер вышиб дверь и увидел жену, раздетую до пояса, а рядом с ней молодого, лет двадцати пяти, рослого парня в морской форме. Фролов подбежал ближе и в ярости ударил жену ножом в область груди. Любовник-моряк, вместо того чтобы защитить женщину, увидев Фролова с ножом, убежал, как трусливый заяц.

Люба громко закричала и упала на пол. Ее крика никто не услышал. Фролов бросил нож, а сам повернулся и пошел домой. У выхода столкнулся с директором, который обратил внимание на его жуткий вид. Фролов махнул рукой в сторону кассы и обреченно молвил:

– Там Люба...

Бугаенко зашел в кассу, увидел кассиршу в луже крови и бросился бежать за врачом.

А Фролов пришел домой и позвонил в милицию.

На следующий день после случившегося я связался по телефону с Казаряном:

– Как там Фролова? Можно ли с ней побеседовать?

– Конечно можно, состояние удовлетворительное, – ответил главврач.

Допрос предстоял деликатный и не совсем обычный.

Я зашел в палату и увидел укрытую одеялом потерпевшую. Красивое лицо женщины было озабоченным. Она стыдливо прятала глаза, в которых стояли слезы, – чувствовала свою вину в случившемся. Ей было неловко и неприятно говорить о том, что произошло.

Закончив формальный допрос, я спросил потерпевшую:

– Где медальон?

Фролова замедленным движением рук открыла тумбочку, достала оттуда желтый круглый предмет на золотой цепочке и подала мне:

– Вот. Костя хотел меня убить, и он же меня спас. Не сажайте его, умоляю вас! Я сама во всем виновата, – скорбным голосом сказала она и заплакала.

Я взял круглый предмет – это был медальон из чистого золота. Выделялась глубокая вмятина от острого предмета. Нажал кнопочку – щелкнул запор, и я увидел фотографию молодого Фролова Кости. И тогда я осознал смысл слов, произнесенных бедной женщиной.

Я понял, что если бы не этот медальон-талисман, не разговаривать бы мне с Любой Фроловой в больничной палате.

И еще я понял, что ее маленький сынишка Коля, спрятав патроны от отца, предотвратил еще более страшную трагедию. Представьте себе, что было бы, если б почти невменяемый, обуреваемый ревностью Фролов пришел в кассу не с ножом, а с ружьем, заряженным патронами с волчьей дробью. Финал этого рассказа был бы ужасный, да скорее всего не было бы никакого рассказа.

Умный мальчишка спас от неминуемой смерти свою мать, которую безумно любил, он спас от тюрьмы отца, которого лишился бы на долгие годы. Наверное, Коля спас от смерти и чужого дядю-моряка, посягнувшего на семейное счастье.

Я квалифицировал действия Фролова как покушение на убийство в состояний сильного душевного волнения и передал дело прокурору по подследственности. Однако прокурор Муры-лёв со мной не согласился, переквалифицировал действия обвиняемого на более легкую статью и передал материалы дела в товарищеский суд. Я не стал спорить с прокурором и, наверное, правильно поступил.

К тому времени Люба вышла из больницы, поправилась. Фролов простил неверную супругу. Коля отошел от шока и был рад, что рядом с ним, как и прежде, мама и папа.

А молодой моряк-любовник, искуситель женских сердец, трус и негодяй, ушел в дальнее плавание.

Не успели улечься страсти-мордасти с медальоном, как Мурылёв срочно вызвал меня в прокуратуру, хотя было воскресенье и я собирался на рыбалку. Пришлось отложить удочки в сторону до лучших времен и идти к блюстителю закона.

Стояло короткое камчатское лето. Из-за рваных белых облаков выглядывало скупое солнце, прохладный ветерок играл с верхушками березок и осинок. В любую минуту погода могла измениться: набегут черные тучи, закроют светило, и пойдет мелкий нудный моросящий дождик.

– Срочно выезжай в порт Кировский, за тобой выслали судно с краболова «Блюхер», – вместо приветствия сказал мне прокурор.

– А что случилось? – спросил я.

– Механик нанес проникающее ранение в живот матросу. Останется ли тот в живых – пока неизвестно. Морская прокуратура не может вылететь – во Владивостоке нелетная погода, так что там, «наверху», – Мурылёв указал пальцем в потолок, – поручили расследование тебе.

– Спасибо за доверие. Своих дел невпроворот. Но и на краболове побывать интересно, вряд ли еще когда-нибудь представится такой случай.

– Ну, вот и договорились, тебе и карты в руки, в обед судно должно прийти в порт, выезжай.

Наскоро перекусив, я взял следственный чемодан, и милицейский «газик» за тридцать минут доставил меня в поселок Кировский к причалу. Море было относительно спокойно, небольшие волны с белыми гребешками лениво накатывали на пологий берег, шелестя галькой.

Ко мне подошел одетый в морскую форму капитан портнадзора Сомов Никита Сергеевич, по прозвищу «Моя красота».

– Здравствуй, Владимир Васильевич, моя ты красота, не возражаешь, если я с тобой пойду на краболов – у меня там свои дела, да и тебе как морской специалист пригожусь?.. – обратился ко мне портнадзор, уже зная о том, куда я собрался и зачем.

– Да ради бога, Сергеевич, с тобой, старым морским волком, мне как-то сподручнее, будешь моим помощником, – ответил я.

Потоптались на берегу под шум прибоя, покурили, послушали морские анекдоты капитана. Часа через два к причалу пришвартовался БМРТ^[3] «Белуга». Матрос в тельняшке скинул на берег деревянный трап без перил.

Трап качался и как ненормальный елозил по песку и гальке. Мне чудом удалось вскарабкаться по нему на палубу, при этом я едва не свалился в воду. А вот старому морскому волку повезло меньше – посредине трапа он поскользнулся на мокрой доске и бултыхнулся в ледяную воду студеного Охотского моря.

– Полундра! Спасите!!! – кричал он, добавляя к воплям трехэтажный морской мат.

Матросы с «Белуги» большим двухметровым сачком из капроновых веревок выловили бедного капитана из морской пучины и вытащили на палубу корабля.

На крики утопающего прибежал капитан траулера седой моряк Иван Петрович Быстров, хорошо знавший «Мою красоту».

– Сергеевич, опять купаешься, так и тянет тебя к Нептуну!

– Вам весело, лишь бы поржать, веди в каюту переодеться! – Портнадзор дрожал всем телом, передергивал плечами, но в его глазах искрились смешинки.

Спасенного капитана Сомова переодели в сухую одежду, а его мокрую форму повесили сушить.

Гостеприимный капитан «Белуги» налил в железные кружки водки и предложил выпить:

– За знакомство и... за спасение утопающих.

Продрогший портнадзор с явным удовольствием выпил полкружки водки, крякнул, закусил куском жареной трески, затянулся дымом сигареты и глубокомысленно произнес:

– Спасение утопающих – дело самих утопающих...

– К чему эти слова? – спросил Быстров.

– Какого хрена меня сачком поймали, как какого-то глупого тюленя? Я бы сам до берега доплыл.

– А потом как тебя на судно тянуть? На пузе лебедкой?

– На хрену боком, – закончил разговор Никита Сергеевич.

– Далеко ли идти до «Блюхера»? – спросил я у капитана.

– Да нет, совсем рядом.

«Совсем рядом», по морским меркам, оказалось около суток ходу «Белуги», шедшей с весьма приличной скоростью. Большой винт корабля стремительно резал воду и с внушительной силой толкал судно вперед, в открытое морское пространство. Вечер и ночь пролетели незаметно. Под шум двигателей машинного отделения, шелест волн и завывание ветра мы уснули крепким сном. Даже качка нам не помешала и не вызвала морскую болезнь.

Утром портнадзору Сомову матрос принес сухую, выглаженную форму и начищенные ботинки. Фуражка немного покоробилась, а так вся одежда выглядела довольно прилично. Попили чаю с хлебом, маслом и соленой рыбой. Часам к четырнадцати местного времени пришвартовались к железной громадине краболова «Блюхер» размером с футбольное поле вместе с трибунами. Фактически это был многоэтажный большой завод, только на плаву. С корабля на траулер спустили большую деревянную клеть с металлическими решетками, в которую зашли я и портнадзор, и подняли нас на борт краболова.

Иван Петрович торопился на промысел краба и, не задерживаясь, вместе с командой ушел в море, а мы с моим помощником остались. На борту корабля нас встретил старший помощник капитана Смирнов Олег Николаевич. Это был симпатичный молодой худощавый мужчина лет тридцати, одетый в морскую форму. Он поздоровался с нами и, после того как мы ему представились и показали удостоверения, вежливо предложил пройти в приготовленную для нас каюту. Помещение оказалось довольно просторным, по своим размерам больше железнодорожного купе, с двумя кроватями, столиком и умывальником.

– Здесь будете жить, а работать в соседней каюте, сейчас вам принесут обед. Не торопитесь, с дороги отдохните, связь со мной и со всеми службами – по телефону, – сказал старпом. – Вечером я принесу вам материалы дознания и орудие преступления – морской кортик. Вот список всех телефонов.

Смирнов протянул мне глянцевую папочку типа меню в дорогом ресторане.

– Мне нужно идти по делам, но звоните в любую минуту – я к вашим услугам, – добавил старпом и удалился.

Мы с Никитой Сергеевичем прилегли на кровати, покрытые байковыми одеялами и белоснежными простынями, поверх которых возвышались пуховые подушки, заправленные в бязевые голубые наволочки. Минут через пятнадцать в дверь каюты постучали. Молодой официант на подносе принес флотский борщ в железных судках и тушеную баранину с рисом, а также графин с соком и два бокала. Основательно подкрепившись после долгого пути, мы с портнадзором часа два подремали, умылись, побрились, а затем я позвонил старпому:

– Олег Николаевич, принесите, пожалуйста, материалы дознания.

– Хорошо, сейчас!

Через пять минут в каюту зашел старпом и протянул коричневую папку, в которой оказались: схема каюты, где случилась трагедия, несколько объяснений членов команды и радиограмма из госпиталя краболова «Постышев», куда вертолетом отправили порезанного матроса, о характере и локализации телесного повреждения. В медицинской справке значилось, что матросу Сизову сделали сложную операцию. У потерпевшего было проникающее в брюшную полость ножевое ранение с повреждением внутренних органов (печени). Состояние больного тяжелое, но не безнадежное. При надлежащем лечении и благоприятном течении болезни Сизов будет жить.

Старпом также передал мне завернутый в полиэтиленовый пакет морской кортик. Я развернул пакет. Нержавеющая сталь холодного оружия сверкнула ярким блеском. Клинок крепился к коричневой ручке, сделанной из отполированного рога какого-то животного.

– Механик Крюков Николай переведен в другое помещение, а его каюта, где все случилось, опечатана, там ничего не трогали, только изъяли нож, – сообщил Смирнов.

– Олег Николаевич, а из-за чего произошла ссора? – спросил я у старпома.

– А шут его знает, вроде, как обычно, из-за женщины.

– Ладно, разберемся, давайте начнем с осмотра места происшествия. Посторонние нам не нужны, а понятыми будете вы, Олег Николаевич, и портнадзор.

По узким переходам лестниц мы спустились в каюту механика Крюкова, где старпом снял с дверей печать. Олег Николаевич ключом открыл замок, и я первым зашел в каюту. На полу под столиком виднелись обильные пятна крови – кровотечение из раны было сильное. Беспорядка в каюте не наблюдалось – по всей видимости, борьбы между собой у моряков не было, и удар кортиком был нанесен неожиданно и быстро. Все предметы находились на своих местах. На полочке для гигиены стояли две пустые бутылочки из-под тройного одеколона, а на столике – фотография молодой красивой женщины в рамочке.

– Фая, буфетчица, – пояснил старпом.

Сфотографировав место происшествия, изъяв следы крови и составив протокол, мы с участниками следственного действия отправились в каюту, отданную начальством под временный кабинет следователя. Кровать, стол, два стула, телефон и справочник, матовый иллюминатор – вот и вся рабочая обстановка.

Поднимаю трубку – слышу длинный гудок, а потом приятный женский голос:

– Слушаю вас.

– Это следователь.

– Да, я в курсе, что хотите?

– Пригласите в каюту сто семнадцать механика Крюкова.

Через секунду слышу по громкой связи корабля:

– Крюков, немедленно зайдите в каюту сто семнадцать!

Через две минуты стук в дверь каюты-кабинета:

– Я Крюков, вызывали?

– Да. Садитесь, Крюков.

Передо мной немолодой, с решительным лицом мужчина, в цивильном костюме. Механик пытается скрыть волнение, снимает фуражку и приглаживает ладонью волосы.

По опыту работы я знал, что мореман, будь он потерпевший, обвиняемый или свидетель, никогда не станет валить вину на другого человека, либо говорить ему что-то во вред. Если не прийти на помощь утопающему, то лучше утопить себя – таков неписаный закон морского братства.

Поэтому и допрашивать моряков приходилось, используя особую тактику, особый подход. Пугать их ответственностью за ложные показания – это то же самое, что из пушки палить по воробьям.

– Гражданин Крюков, расскажите, что случилось вчера утром в вашей каюте.

– Я пришел со смены в девять часов, умылся, побрился, хотел попить чайку. Пришел Сизов Петя, мой приятель, принес два флакона «Тройного». Водку на «Блюхере» не продают – строгий сухой закон. Мы с ним одеколон быстро уговорили – потянуло на разговоры. Вспомнили походы в теплые моря, южные шумные порты, морские таверны, доступных горячих женщин...

Механик замолчал и о чем-то задумался. Может, вспомнил мимолетную роковую любовь в далеком турецком порту, может, кровавую драку с французскими моряками в испанском кабаке, может, еще что-то, о чем я никогда не узнаю, потому что знать мне об этом никак не положено.

– Продолжайте, Крюков, продолжайте, – вывел я из прострации моряка.

– Да что продолжать? Поссорились мы с Петькой, обозвали друг друга сухопутными кильками и другими обидными для моряков словами, я сдуру и ударил Сизова ножом в живот. Он ни в чем не виноват. Поняв, что натворил, я позвонил старпому, Олегу Николаевичу.

– А буфетчица Фая? Какие у вас с ней отношения? Не заходила ли она к вам?

– Нет, не заходила. Она здесь ни при чем. Фая просто моя хорошая знакомая.

– У вас на материке жена и дочь?..

– Да, но отношения с семьей сложные, с женой в ссоре, дочери плачу алименты.

Крюков вдруг замкнулся, взгляд его потускнел, разговор был явно ему неприятен.

– Фая и семья – это мое личное дело, не надо ворошить эту тему, гражданин следователь.

– Пока идите, Крюков, но завтра мы будем вынуждены вернуться к этому разговору.

Около девятнадцати часов позвонил старпом и сказал, что нас с портнадзором пригласил в гости капитан-директор краболовного корабля «Блюхер» Медведев Семен Макарович и чтобы через пятнадцать минут мы были готовы.

Смирнов зашел за нами точно в назначенное время и повел нас с Никитой Сергеевичем к капитан-директору.

В роскошной большой каюте, больше похожей на номер-люкс первоклассной гостиницы, нас встретил тучный мужчина высокого роста с острым пронзительным взглядом серых глаз. Медведев, как и подобает директору крупного завода, был одет в темно-синий бостоновый костюм, белую рубашку в голубую полоску и пестрый галстук.

Наделе Семен Макарович оказался простым, не вальяжным, но остроумным и доброжелательным собеседником. Он вежливо поздоровался с нами за руку и пригласил к столу, который был уставлен всевозможными закусками: семга малосоленая с луком и хреном, огурцы, помидоры, вареные крабы, свиная поджарка, нарезанный дольками лимон, заморские фрукты, соки и так далее. Среди этих яств посередине стола красовалась бутылка армянского коньяка семилетней выдержки.

На краболове соблюдался строгий сухой закон: за распитие спиртного легко можно было загреметь на берег, но для важных гостей, а к таковым, видимо, относили следователя с портнадзором, делалось исключение. Какое гостеприимство без рюмки коньяку или бокала вина? Это как-то не по русским обычаям, а тем более не по морским традициям. Выпили по рюмке за знакомство и за благополучное прибытие на плавучий завод-гигант, потом по второй за дружбу. Не отказались и от обильного ужина, в восторге были от вареных крабовых клешней. Поговорили о том о сем. Речь зашла о работе, о политике и так далее.

– Семен Макарович, – обратился я к капитан-директору, – вокруг Камчатки ходят десятки таких заводов, и сотни судов ловят морской деликатес, ведь это тысячи тонн краба, миллионы банок крабовых консервов «Чатка». Я объездил Союз, но в наших магазинах не увидишь таких консервов, да и мороженого краба редко встретишь. Куда все девается?

– Дорогой мой, все уходит за границу, готовая продукция с краболовов прямо в море перегружается на американские и японские суда. Берут они не только мясо, но и тук-муку из отходов крабового производства – размельченного панциря и внутренностей. Туковая мука идет на добавку в корм скоту и на удобрения. За крабов и муку иностранцы платят государству чистым золотом. И лишь десять процентов крабовых баночек «Chatka» идет напрямую в Кремль. Как видишь, до наших людей краб не доходит.

– Обидно, Семен Макарович!

– Согласен, но ведь на вырученные деньги правительство строит дороги, платит зарплату врачам, учителям и военным, выплачивает пенсии старикам.

– Пока до стариков дойдут деньги, чиновники половину разворуют!

– Это уже другая проблема.

– Семен Макарович, а можно, когда дело закончим, осмотреть завод?

– Без вопросов, у нас нет государственных тайн и секретов. Хотя доступ в цеха краболова ограничен, но для вас можно сделать исключение.

Попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы с Сомовым пошли в свою каюту и уснули мертвым сном.

Утром, после завтрака, я вылетел вертолетом на соседний краболов «Постышев», где в госпитале изъял подлинник истории болезни Сизова Петра и допросил потерпевшего. На кровати лежал молодой моряк с небритым лицом. Взгляд его был какой-то неискренний, глаза бегали из стороны в сторону. Больной мне сразу не понравился, весь его вид вызывал антипатию.

Однако несмотря на это, необходимо было налаживать контакт с пострадавшим.

– Как здоровье, Сизов?

– Получше.

– Что случилось с вами?

– Да ничего особенного, сам порезался. Зашел к механику Крюкову, он банан финкой резал, а шкурка со стола упала. Я наступил на шкурку, поскользнулся и наткнулся на нож...

– Не валяй дурака, Сизов. Не выгораживай товарища, Крюков признался, что ударил тебя финкой в живот.

– Не бери на понт, начальник. Говорю, сам порезался, значит, сам. Крюков меня не бил. – Правой рукой, на тыльной стороне которой был выколот якорь и слова «Морская душа», больной погладил рану на животе.

– Ты что, Сизов, жаргон знаешь? Судим был? За что?

– Тянул срок за нож по сто восьмой, три года строгача на Сахалине.

– А как же тебя на краболов взяли? С отбором кадров на суда очень строго?

– Паспорт потерял, судимость скрыл, получил чистую ксиву, и все дела. Помогли друганы. Деньги любую судимость погасят. Не трать время, следак, все равно ничего другого не скажу.

Где подозреваемый? Где потерпевший? Все перепуталось разом. Надо было искать истину и расставить точки над «Ь>.

Я попросил капитана доставить с «Блюхера» механика Крюкова на очную ставку с Сизовым.

Подозреваемый будет уличать во лжи потерпевшего? И такое бывает. Мою просьбу выполнили беспрекословно и быстро, доставив нужного мне человека вертолетом. Минут через сорок в лазарет, накинув белый халат, вошел Крюков и сел на кровать напротив Сизова. Мореманы-приятели поздоровались крабовым рукопожатием: пальцы в пальцы, как будто между ними ничего не произошло.

– Ребята, вы взрослые люди, не лепите горбатого, говорите правду, иначе обоих отправлю в морскую прокуратуру во Владик, там из вас быстро дурь повышибают. Что случилось, то случилось...

Крюков:

– Петя обозвал меня сухопутной килькой...

Сизов, перебивая:

– Я обозвал его не килькой, а пид...сом.

Крюков:

– И я ударил его ножом...

Сизов, перебивая:

– Не ножом, а кортиком.

Крюков:

– Кортик тоже нож.

Следователь:

– Крюков, вы резали в каюте банан?

– Какие бананы, я их на дух не переношу, не было у меня никакого банана.

Следователь:

– Итак, кильки и бананы отпадают, так, Сизов?

– Так, килек и бананов не было.

Следователь:

– А что было? Из-за чего возникла ссора? Вам слово, Сизов.

– Из-за Файки. Крюков к ней неровно дышит, она ему фотку подарила, а он, олух, в рамку фотографию вставил и смотрит на нее, как кот на кошку. А кошка гуляет сама по себе.

Крюков:

– Это ты гуляешь сам по себе, а Фая честная женщина.

Сизов:

– Вот-вот, и тогда я ему говорил: «Файка тобой крутит, как кот я... ты уши-то и развесил, а она с Семеном-мотористом морской секс осваивает». Крюков послал меня на три буквы, а я обозвал его пид...сом. Так и говорю: «Пид...с ты, Крюков, необъезженный, тебе Файка мозги пудрит, а ты ей веришь». Крюков схватил со стола кортик и всадил его мне в пузо.

Следователь механику:

– Вы подтверждаете показания Сизова?

Крюков:

– Да, полностью подтверждаю, так и было.

Следователь Сизову:

– А одеколон где взяли?

Сизов:

– Да Файка дала, мужикам в магазине на судне одеколон не продают. Говорит, стерва: «Иди, Петя, к Крюкову, а я позже зайду», – но не пришла. Наверное, к Семке-мотористу подалась... Собака...

Следователь – Крюкову:

– Где кортик взяли?

– Да давно уже знакомый капитан подарил на день рождения. Хранил и берег нож, но вот как обернулось.

Мы с механиком возвратились на «Блюхер» катером. Уже было темно, и вертолет за нами не прилетел, а может, вертолетчикам надоело гонять винтокрылую машину взад-вперед из-за каких-то очных ставок – бензин-то дорогой.

На краболове мы с капитаном портнадзора Сомовым работали трое суток. За это время я допросил сорок два свидетеля, а Сомов выполнял отдельные мои поручения и все время удивлялся:

– Как быстро ты работаешь, я и за две недели не разрулил бы это дело, столько свидетелей прошерстил.

Свидетели – это не только очевидцы происшествия, которые что-то видели. Это лица, которые что-то слышали о преступлении; это люди, общавшиеся с подозреваемым и потерпевшим: сослуживцы, родственники, знакомые и все те, кто хоть что-нибудь полезное может сообщить следователю.

Все допросы нет необходимости описывать, это довольно нудное и скучное занятие. Приведу выдержки из одного – Фаи Корогодиной.

– Какие у вас были отношения с механиком Крюковым?

– Мы с ним дружили, он был ко мне неравнодушен, ухаживал, дарил подарки, но в близких отношениях мы не были, у нас это запрещено.

– А что у вас с мотористом Семеном?

Женщина слегка смутилась, покраснела, потупила серые глаза.

– Да так, ничего серьезного. Он мне проходу не давал, приставал, делал непристойные предложения, но я его всегда отшивала.

«Так ли уж «отшивала», а может, наоборот, «пришивала»», – подумал я, но ничего не сказал.

– Фая, а зачем вы Пете Сизову два флакона одеколона «Тройной» дали?

– Так мужчинам не продают, а после бритья чем им лицо брызгать? Купила Сизову и Крюкову по флакончику, я же не думала, что они одеколон пить будут, ведь нормальные мужики, не алкаши.

– Почему не зашли к Крюкову, как обещали Сизову?

– Я задержалась в буфете при передаче смены, зашла к Крюкову позже. Но его не было, а Сизов лежал около стола весь в крови, из живота у него торчал нож. Я испугалась, закричала и убежала к себе. Потом одумалась и позвонила врачу. Мне ответили, что врач уже в каюте Крюкова. Вот и все.

Предварительное следствие было окончено – можно было осмотреть краболов, но для экскурсии не хватило бы и месяца.

Поэтому старпом повел нас с Никитой Сергеевичем в цех расфасовки готового крабового мяса. В большом длинном помещении у конвейеров сидели молодые девушки лет двадцати – двадцати пяти в белых халатах и белых чепчиках. Было их около двухсот. Девушки были хороши собой: перед моими глазами возник волшебный сад с множеством красивых, разноцветных, благоухающих ароматом цветов.

Работницы автоматическими движениями раскладывали крабовое мясо в металлические банки, которые на ленте транспортера сплошной цепью двигались до края, где машина-автомат закатывала банки и шлепала наклейки. После автомата группа девушек упаковывала баночки с крабами в картонные ящики и обвязывала их липкой лентой. Горы ящиков высились в конце цеха. Далее грузчики клали ящики на другой транспортер, и деликатес непрерывной рекой перетекал на подходящие иностранные суда. Там контролеры считали ящики с готовой продукцией, оформляли документы.

– Олег Николаевич, а как же молодые женщины без мужиков обходятся? Что, природный инстинкт на «Блюхере» не работает? – спросил я старпома.

Смирнов хитро улыбнулся моему наивному вопросу и ответил:

– Дело в том, что девчата работают в две смены по двенадцать часов в сутки, сильно устают, и им нет дела ни до мужиков, ни до основных инстинктов. Времени у них хватает на то, чтобы покушать, отдохнуть, привести себя в порядок. На любовные игры ни времени, ни сил не остается.

– И что, они идут к вам работать?

– Еще как, попасть на краболов мечтают тысячи молодых девушек и женщин; отбор жестче, чем на конкурсе красоты. Ведь за три месяца путины в море они зарабатывают столько, сколько на земле не заработают за два года. Большие деньги требуют и больших жертв. Девушки идут на это сознательно, в условиях договора оговорено, что во время путины, в обусловленный срок, они не имеют права заниматься сексом и беременеть. В противном случае их просто «спишут», расторгнут договор и отправят на берег. Употреблять спиртные напитки также категорически запрещено.

– Но, согласитесь, это довольно жестоко!

– Краболов – это не дом отдыха и не роддом, – парировал молодой старпом.

– А как же мужики? Какое терпение нужно в этом райском саду, чтобы не сорвать запретный плод?

– Мужиков у нас мало, они также подписывают договор. Донжуану грозит немедленное списание с корабля.

– И что, не было случая нарушения ваших инструкций?

– Как правило, не было, но эксцессы, как и везде, в единичном виде имели место.

– Если не секрет, Олег Николаевич, расскажите!

– Какие могут быть секреты? В прошлом году во время путины на «Блюхер» приняли на работу в разделочный цех группу девушек. И вот, как говорится, в «хорошем стаде паршивая овца завелась». Работница Вера оказалась «слаба на передок». Голодные до баб мужики пронюхали об этом и, как мухи на варенье, липли к Вере. Она никому не отказывала, для интимных встреч находила на судне укромные уголки и в конце концов забеременела. Подруги из чувства женской солидарности товарку не выдали. Но когда интересное положение скрывать уже было невозможно, жрица любви поняла, что ее спишут с судна, и впала в депрессию. Дома непутевую мамашу с подарками ждал маленький сынишка, а вместо подарков мама вынуждена привезти сестренку или братишку – аборт делать было уже поздно.

Представив свою судьбу с двумя детьми и что ее ждет на берегу, Вера ничего лучшего не придумала, как свести счеты со своей непутевой жизнью. После ночной смены она вышла на палубу и бросилась в холодные воды Охотского моря. Вахтенный матрос, увидев эту картину, схватил спасательный круг, нажал кнопку сигнала тревоги «Человек за бортом!» и прыгнул с корабля следом за самоубийцей. Взял женщину за волосы и не дал ей утонуть, спас несчастную. Вскоре матроса-спасителя и Веру подняли на борт корабля. Вот и вся история, о других случаях последствий тайных любовных связей я говорить не буду, у нас как-то не принято об этом вспоминать.

– А как же Вера?

– Любвеобильную даму списали с корабля, спустя некоторое время она родила дочку. Женский коллектив, не мужской, заметьте, оказывает непутевой мамаше материальную помощь, руководство корабля также не осталось в стороне. Недавно Вера вышла замуж, по слухам, перестала гулять и стала счастливой, добропорядочной матерью, работает весовщицей в порту.

Закончив свой рассказ, старпом повел нас в туковый цех. Облако ядовитого белого дыма окутало нас с ног до головы, дышать было невозможно, мучная пыль забивала нос и уши. Смрад и вонь стояли, как на свиноферме. В мареве белого тумана трудились женщины в белых халатах и респираторах.

– Молодые девушки здесь не работают, очень вредное производство, может повлиять на детородную функцию. Трудятся женщины от тридцати до сорока лет. Кому-то ведь работать надо. Но и зарплата у них очень высокая.

Что-то в цехе гремело и грохотало, крутились барабаны мельниц, вентиляторы явно не справлялись с вредными выбросами. Посмотрев на эту карусель и нанюхавшись запахов тукового цеха, экскурсанты покинули кромешный ад и вырвались на чистый воздух. Дальше продолжать экскурсию уже не хотелось, нужно было собираться в обратный путь. На прощание начальство краболова подарило мне большого засушенного королевского краба. На фанерке, обитой зеленым бархатом, этот краб, размером метр на метр, смотрелся удивительно красиво.

Тепло простившись с капитан-директором, старпомом и поваром, мы с портнадзором Сомовым и задержанным механиком Крюковым пересели на «Белугу» и пошли в сторону поселка Кировский. Капитан Иван Петрович дал мне порулить судном. Раньше держать штурвал и управлять кораблем мне не приходилось, и хотя я вел судно по прибору, «Белуга», как пьяная проститутка, валилась носом то влево, то вправо.

Шли вдоль берега моря, волны бешено колотили в борт траулера, рассыпаясь дождем на мелкие брызги, над рубкой кружили голодные белые чайки, пикировали вниз, едва не касаясь крыльями надстроек корабля. В пути я подарил капитану книгу «Трактир на Пятницкой». Иван Петрович начал читать детектив и сказал:

– Не знаю, как тебя благодарить, Васильевич, такая интересная книга, не оторваться. Но на берегу жди сюрприз.

– Петрович, не надо никаких благодарностей и сюрпризов.

– Это не по-нашему, не по-моремански, я в долгу не останусь.

– Лучше приезжай в гости ко мне в Соболево.

– Хорошо, у нас стоянка в порту до завтра. Вечером приеду.

В поселке Кировском Сомов пошел домой, а я вызвал из РОВД машину и через некоторое время с подозреваемым и королевским крабом прибыл в Соболево. Взяв у прокурора санкцию на арест Крюкова и доставив арестованного в КПЗ, немного уставший, пришел домой.