Текст книги "Искатель, 2011 №4"
Автор книги: Владимир Лебедев
Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Сдолово, насяльника, как сивес? – с порога провозгласил пришедший.
– Хорошо, Коля, проходи, раздевайся, – пригласил я парня. – Какими судьбами?
– Та вот, однако, лесила тебя пловедать, твою сену посмотлеть!
– А зачем тебе моя жена?
Жена Маша в это время в соседней комнате шила дочке платье.
– А как се, ты с моей сеной Белкой спал, тепель моя оселедь. Как твой сена зовут?
– Маша, – растерялся я и недоуменно смотрел на коряка. – Но я, Коля, с твоей женой Верой не спал. Я свою жену люблю и ей никогда не изменяю!
– Влесь, насальника, Белка сказал, сто спал с тобой. Если бы не спал, побил бы, как собаку. Нелься гость откасывать!
– Да Верка тебе соврала, знала, что ты ее побьешь, поэтому так сказала.
– Нисего не знаю, бабе чусой мусык холосо, зови сену!
– Коля, я бы позвал и отдал тебе жену, но она не захочет, – уже в шутку пытался я отвязаться от назойливого коряка, – да и откуда ты, такой умный, знаешь, что хорошо, что нехорошо?
– Моя снает, насальника госпломхоса гости был – Велка спал. Эта насальника тундла был, а Коля к его бабе плиезсал, спал с ней. Коле было холосо и бабе холосо, она довольна была, ессе плигласала... – поучительно рассудил местный житель.
Я не знал, что ответить и как выпроводить назойливого, как надоедливая осенняя муха, гостя.
– Маса, иди сюда! – позвал мою жену Коля.
Маша вошла и с интересом уставилась на аборигена.
– Твоя муса с моей сеной Белкой спала, а тепель я с тобой спать буду! – безапелляционно заявил гость.
Жена оторопело посмотрела сначала на Колю, потом на меня и язвительно промолвила в мою сторону:
– Что? На корячек потянуло? – при этом ударила меня по лицу недошитым дочкиным платьем.
– Маша, прекрати, ни с кем я не спал, я тебе все объясню – это недоразумение, – пытался оправдаться я. – Коля, ради бога, иди в гостиницу, видишь, что получилось, ведь до развода доведешь.
– Коля понял, моя посла, следуюсий лас плиду, а Белку, собаку, побью, чтобы не влал!
Я с трудом убедил жену, что не спал ни с какой Веркой, ни с какой другой корячкой, что мне местные аборигенки и на фиг не нужны. Маша знала, что я ей никогда не изменял, всегда был верным любящим мужем, и в конце концов поверила мне, поняла, что произошло смешное недоразумение.
Но, возможно, в ее душе остался осадок, закралось сомнение. Этого я не знаю, и жена мне об этом позже никогда не говорила. А я порой вижу наивные добрые глаза коряка Коли Тынынкава, которые без слов как бы говорят: «Махнем не глядя, насяльника!»
...Настя Крылова была самой красивой девушкой в селе Каменском. Статная, фигуристая. Томные черные ее глаза, как магнит бездонного омута, затягивали местных парней.
Волнистые темные волосы, заплетенные в косу, обрамляли голову красавицы. Мужики толпами увивались вокруг нее, как вьются пчелы около улья с медом, но все было напрасно. Настя напрочь отшивала настойчивых ухажеров, никому не отдавая предпочтения. Но однажды неприступное сердце черноокой северянки дрогнуло, и она влюбилась в высокого стройного охотника Зимина Николая, который тоже давно неровно дышал в сторону Насти.
Любовь закружила молодых людей в водовороте страсти, и скоро сыграли шумную свадьбу, а через год у супругов родилась дочка Оля.
Охотников госпромхоза на всю долгую суровую зиму вертолетом забрасывали в тайгу, где они жили в избушках в полном одиночестве, ходили по путикам, ставили силки и капканы на соболей, песцов и горностаев, выделывали шкурки, а скучными долгими вечерами топили печку и вели разговоры сами с собой. Но никто с ума не сходил, охотники были привычны к такой бирючьей жизни, не сетовали на судьбу и ждали весны, когда смогут увидеть своих жен и детей. Когда Оле исполнился годик, Настя оставила дочь на бабушку, а сама устроилась в госпромхоз охотницей и на всю зиму последовала в тайгу за своим мужем.
Семья Зиминых числилась в числе самых удачливых охотников. Они больше всех сдавали в приемный пункт шкурок ценного зверя. Настя Зимина стала отменной охотницей, без промаха из ружья била белку в глаз. Ее пуля попадала волку в ухо, и серый разбойник был обречен; приходилось ходить и на медведя – не уйти косолапому от отважной охотницы.
Однажды в январе завыла пурга, струи искристого снега хлестали по стенам охотничьего домика, проверять силки не было смысла. Николай и Настя сидели в избушке и перебрасывались редкими, ничего не значащими словами, клонило в сон.
Вдруг в дверь избушки кто-то громко постучал, Настя открыла дверь и увидела охотника Федора Криворучко, с ног до головы облепленного снегом.
– Настя, твоего брата медведь-шатун заломал, – сообщил поздний гость.
– Не может быть! Как это случилось? – спросила женщина.
Старший брат Насти – Никита, тоже охотник госпромхоза, – охотился в десяти километрах от зимовки Зиминых.
– Да сегодня Никита, видно, решил передохнуть, уснул, а в это время в избу ворвался медведь-шатун, поднятый из берлоги заезжими туристами – любителями северного «сафари». Зверь набросился на спящего парня, лапой ударил его в грудь, потом ухватил зубами за горло и придушил. Когда твой брат был уже мертв, косолапая тварь отгрызла ему голову, которую нашли около кровати, – поведал подробности Криворучко.
Настя не заплакала, только выражение ее лица стало печальным и в то же время решительным. Она надела шубу из волчьего меха, валенки, на голову шапку из росомахи.
– Настя, куда ты? – спросил у жены Николай.
Супруга ничего не ответила, молча собрала рюкзак, сняла со стены карабин, взяла в углу большую рогатину и пошла к выходу.
– Настя, что задумала? Надо ли тебе это, да еще в такую погоду? – спросил гость.
– Надо, Федя, надо! Найду эту сволочь и убью, – ответила решительная женщина и ушла на лыжах одна в беснующуюся пургу, в мороз и коварную ледяную тайгу.
Насти не было два дня, мужчины стали беспокоиться: не случилось ли что с ней? Но на третьи сутки Зимина возвратилась и приволокла шкуру большого бурого медведя. Настя сильно промерзла, на ресницах ее серебрился холодный иней, щеки покраснели и обветрились. Шуба на женщине была изодрана в клочья.
– Рогатина сломалась. Замерзла я, налей Коля, горячего чая, – сказала отважная охотница, сняла драную шубу, шапку, валенки и присела к огню.
В марте Зимин Николай вернулся в Каменское, а жена еще некоторое время оставалась в тайге, приводила в порядок избу, охотничьи приспособления, выделывала шкурки пойманных зверей.
Как-то под вечер прилетел вертолет, вывозивший из тундры последних запоздавших охотников. Прилетела и Настя, соскучившаяся по мужу и домашнему теплу.
Зимина открыла дверь своей квартиры и увидела на кровати своего Николая в объятиях соседки Верки Крутой. Муж и любовница были совершенно голые и занимались любовью. Кровь ударила Насте в сердце и в голову. Охотница сняла с плеча карабин «Лось», который всегда был заряжен, и выстрелила в мужа, а второй выстрел достался его любовнице.
Настя никогда не мазала и на этот раз не промахнулась. Разрывные пули попали точно в цель: в лоб изменнику-мужу и в сердце сопернице Верке. Они сразу же были убиты наповал, не испытав ни стыда, ни мучений.
Насте было тогда двадцать шесть лет. Суд приговорил ее к шести годам лишения свободы за умышленное убийство в состоянии аффекта – сильного душевного волнения.
Зимина отбывала наказание в одной из женских исправительно-трудовых колоний на юге Камчатки, а ее трехлетняя дочь Оля осталась с бабушкой.
Спустя четыре года в апреле я шел с работы домой. Подтаявшие сугробы не выдерживали тяжести человека, и я по пояс проваливался в глубокий снег. Зашло за тучи неласковое северное солнце. В запертом сарае жалобно скулила собака. Случайно я встретил Зимину с дочкой Олей. Настю выпустили условно-досрочно, сократив срок заключения на два года. Я не узнал в тридцатилетней Насте ту статную черноокую красавицу, которая сводила с ума всех мужчин в поселке.
Передо мной была состарившаяся седая женщина с потухшим взглядом, растрепанными волосами, отрешенно смотрящая куда-то вдаль на заснеженные спящие сопки.
Озорная смышленая девочка Оля, одетая в пыжиковую шубку, унты и заячью шапочку, все время дергала маму за руку и что-то щебетала, как птичка.
– Здравствуй, Настя, вернулась? – поздоровался я с Зиминой.
– Вернулась... – печально ответила женщина. – Устроилась на работу санитаркой в больницу. Оле в этом году в школу.
– Ну, ничего, держись, жизнь еще не прошла...
– Для меня прошла, вот ради нее и живу, – кивнув на шаловливого ребенка, промолвила бывшая охотница.
– Мама, мама, а где наш папа? – вдруг неожиданно спросила маленькая девочка и внимательным требовательным взглядом посмотрела на мать, вращая любопытными черными глазенками.
Взор Насти затуманился затаенной нестерпимой болью и тоской, на густые ресницы накатились предательские слезы. Отважная охотница моментально превратилась в беззащитную, слабую женщину.
– Папа в командировке, в тайге, – ответила мать дочери, отрешенно махнув рукой в сторону леса.
Зимина-большая и Зимина-маленькая пошли дальше по трудной, тернистой, полной неожиданных поворотов и ухабов, дороге жизни. Как складывалась их судьба, я не знаю. Спустя много лет я узнал от друзей, что Настя второй раз замуж не вышла, жила и воспитывала дочку одна. Девочка так и не дождалась своего отца из вечной командировки.
Оля выросла, превратилась в красавицу. Как и ее мать в молодости, сводила с ума мужскую половину села, а потом вышла замуж за охотника и сама стала охотницей. Не дай бог повторить ей судьбу мамы Насти.
...Этой же зимой в селе Аянка ночью сгорел новый, только что построенный аэропорт. Аянка – это самое дальнее село Пенжинского района Камчатской области, расположенное возле границы с Чукоткой. Стояла суровая зима, в райцентре Каменское морозы доходили до сорока пяти градусов по Цельсию, а в Аянке было еще холоднее.
На место происшествия вылетела бригада в составе прокурора, начальника милиции, инспектора пожарной охраны, инспектора уголовного розыска, представителей райкома партии и райисполкома. В бригаду включили и меня, старшего следователя Пенжинского района. На мне и лежало выполнение основной задачи: установить причину пожара и определить виновных лиц.
Вылетели рано утром на самолете АН-2, который в народе любовно называли «Аннушкой». Лететь надо было чуть больше часа. В салоне было ужасно холодно, самолет не отапливался, и мы едва не превратились в ледяные мумии, пока долетели до Аянки.
Зашли на посадку, самолет тряхнуло, он прокатился по посадочной полосе несколько десятков метров. Потом раздался громкий треск, и самолет юлой закрутился на месте. Ощущение было такое, что мы попали в центрифугу. Спустя несколько мгновений машина накренилась вперед и уткнулась носом в снег.
Я попытался встать с кресла, но не смог этого сделать – ватные брюки примерзли к сиденью, и я еле оторвал их от пластика. Летчик бодрым голосом объявил: «Самолет произвел посадку в селе Аянка, температура за бортом минус 52 градуса!» Все тело била мелкая противная дрожь, щеки пылали, и я боялся, что они отморожены. Тело от холода спас меховой костюм, собачья шапка и сапоги из толстой кожи на собачьем меху. Все остальные участники перелета были в не лучшем, чем я, состоянии.
Когда я ступил на ступеньки и спрыгнул на снег, то увидел, что передняя часть правой лыжи у самолета отсутствовала. Хорошо то, что лыжа сломалась не в момент приземления, а уже в конце полосы, а то самолет неминуемо перевернулся бы, и могли быть жертвы. Мы поблагодарили Бога и летчика за жесткую посадку и за свое спасение. Ведь мы все были на грани жизни и смерти. Но пронесло.
Сгоревший аэропорт представлял собой страшное зрелище. Здание и оборудование сгорели полностью, местами шел дым и из-под обугленных бревен выбивались красные языки пламени. Мы решили отогреться, а осмотр начать завтра, так как лезть в не сгоревший до конца гигантский костер никому не хотелось.
Около пожарища, мрачнее тучи, ходил начальник аэропорта Бугаев, миллионы народных рублей вместе с дымом и пеплом улетели на ветер, а остатки нового здания годились лишь для того, чтобы обогреть застывших на морозе людей.
– Как жаль. Новое здание. И все коту под хвост, – посетовал Бугаев. – Вчера вечером электрик подсоединил электрический водяной котел отопления к электросети, а ночью полыхнуло.
Следом за нами сел самолет ЯК-40 из города Петропавловск-Камчатский с ведомственной комиссией, которую возглавлял заместитель начальника областного аэропорта Зотов.
Утром следующего дня мы с пожарником приступили к осмотру места происшествия. Делать осмотр в таких экстремальных условиях раньше мне никогда не приходилось. Все нужно было до мелочей описывать и фотографировать. Но шариковые ручки не писали – паста в стержнях замерзала, фотоаппарат «Зенит» на морозе в пятьдесят пять градусов отказывался работать. Шторка объектива примерзала и не срабатывала при нажатии кнопки. Постоянно через три-четыре кадра нужно было вносить фотоаппарат в помещение и отогревать. Заодно грелись и сами, так как на таком морозе долго не выдержишь. Щеки леденели, ресницы примерзали одна к другой, пальцы рук немели, дыхание от жуткого мороза перехватывало. Писать черновик протокола осмотра места происшествия приходилось карандашом и в перчатке. Когда становилось совсем невмоготу, грелись возле тлеющих бревен и досок.
В ходе осмотра нам удалось установить очаг пожара. Он находился над водяным котлом. Эта находка позволила нам выдвинуть основную версию причины загорания – короткое замыкание в проводке от водяного котла.
Сам котел был очень большой, его изъятие было бы связано с определенными трудностями, да и изымать весь агрегат не было необходимости. А вот крышку котла с клеммами и остатками обгоревших проводов мы с помощью рабочих открутили и поместили в большой мешок. Туда же добавили обгоревший рубильник, остатки внешней и внутренней электропроводки, найденные в куче золы и мусора, а также еще много вещественных доказательств, представлявших интерес для следствия. Ведомственная комиссия работала параллельно с нами и по окончании служебного расследования все материалы представила органам следствия. Я также провел свое расследование, сделал осмотры и выемки, допросил десятки свидетелей.
В Каменское я вернулся через несколько дней в сопровождении следователя прокуратуры Выголко, который находился в Аянке в связи с делом об убийстве оленевода. Прилетели мы на вертолете и с посадочной площадки пошли в поселок.
Я нес портфели с материалами уголовных дел, а более мощный по комплекции Выголко тащил за спиной увесистый мешок с железяками. В стороне проходили две женщины. Мы услышали, как одна из них сказала: «Вон, видишь, прокуратура с милицией мешок с оленьими языками прут!»
Нам стало смешно и обидно. Знали бы местные кумушки о том, что находится в мешке, прищемили бы свои длинные языки и не болтали лишнего.
Мне удалось установить причину пожара и привлечь виновных к ответственности. Для этого пришлось много поработать, прочитать массу специальной литературы, провести большое количество экспертиз. Но главным доказательством явилось заключение электротехнической экспертизы, которую провели начальник и главный инженер электростанции.
Специалисты пришли к выводу, что электрик перепутал провода и неправильно подсоединил их к клеммам электрического водяного нагревательного котла. А начальник аэропорта вместе с нерадивым электриком подключили агрегат в сеть и запустили в работу. В результате этого произошло короткое замыкание, провода раскалились, и ночью электропроводка загорелась. А от нее огонь пошел дальше, возник пожар, при котором полностью сгорел новый аэропорт.
Суровая зима долго не желала сдать свою снежную крепость, но, по законам природы, ее захватило следующее время года.
Прошло несколько лет. Мне загорелось построить камин вместо печки, которая занимала большую часть кухни. Я нашел в журналах чертежи и соорудил камин, какого не было, наверное, даже в лондонской квартире Шерлока Холмса на Бейкер-стрит. Пришлось печь разобрать и заново выложить дымоходы, для чего потребовалось найти специалиста-печника. К счастью, такой спец нашелся.
Камин мне помогал делать сосед Гера, сварщик (он утонул позднее в реке Пенжине). Каждый год бешеная река забирала по нескольку человек. Помогал в строительстве и сын Олег, вернувшийся из армии с Дальнего Востока. Олег работал, как и я, в милиции, а дочь Элла заканчивала школу. Когда ко мне зимой приходили гости, то я всегда разжигал камин. В топке горели и потрескивали небольшие поленья дров, а в комнате становилось тепло и уютно. Но зимы и на Камчатке не вечные, и они когда-то уходят.
...Воскресенье. Август. Конец короткого камчатского лета. Разгар грибного сезона. Солнце игриво выглядывает из-за белых лохматых облаков. Легкий ветерок-забияка тихонько колышет верхушки деревьев, еще не тронутых золотыми красками осени. Душа зовет и просит идти в поход за грибами. Кто испытал страсть охотника или рыболова, тот поймет и переживания грибника. Неведомая сила настойчиво тянет в лесотундру, к грибному изобилию. Я обул резиновые сапожки с короткими голенищами. В болотных сапогах-крагах ходить по сопкам тяжело. Накинул на себя куртку-ветровку, на голову нахлобучил широкополую шляпу, взял в руки большую плетеную корзинку с небольшим острым ножиком и отправился по грибы.
По дороге зашел в смешанный сельский магазин села Каменское, чтобы купить мазь от комаров «Тайга».
– Сдластвуй насяльника, куда соблался? – слышу знакомый голос. Обернулся и вижу коряка Колю Тынынкава, жителя с Та-ловки, собственной персоной.
– Да вот, по грибы иду, а ты что в Каменском делаешь?
– В больнису плилетела, лентген делала, велтолета на Та-ловку савтла будет...
Коля деловито подходит к прилавку, покупает бутылку водки и засовывает ее в карман своей куртки, сделанной из нерпичьей кожи. На ногах у коряка резиновые сапоги, на голове тюбетейка, расшитая разноцветным бисером.
– Однако, Коля с тобой пойдет, насяльника, пловодником будет, все лавно делать несево, – безапелляционно заявляет абориген, глядя на меня веселыми хитрыми глазами.
– Пойдем, Коля, вдвоем веселее будет, – отвечаю я.
Пошагали в тундру. Прямо за селом – сопка, на ней вертолетная площадка, далее небольшое болото, покрытое зеленой травой. Переступая с кочки на кочку, без труда переходим мокрое место. Болотце неглубокое, если и оступишься, то провалишься только по колено: дно выстлано плотным слоем торфяника. Выльешь воду из сапог – шагай дальше. За болотом сухое место, где растут белоствольные, ласковые березки и пугливые, дрожащие листками осинки. Здесь и начинается грибной рай: грибов видимо-невидимо. Около березок в траве прячутся седоголовые подберезовики, под осинами – коричневые тугие, как резиновые куколки, подосиновики. На склонах каменистых сопок расположились семейки желтых маслят, шляпки которых покрыты слизью, похожей на подсолнечное масло.
Дальше, где лес погуще, в тени деревьев затаились лопоухие большие грузди и красные, голубые, белые и желтые непрочные сыроежки. Часто попадаются ценные белые грибы, желтенькие лисички в форме листиков. Среди этого раздолья то здесь, то там стоит царь ядовитых грибов мухомор с большой ярко-красной в белую крапинку шляпой и как бы говорит: «Я здесь самый главный, меня не трогай!»
Что удивительно – на Камчатке вообще нет ядовитых грибов, все они съедобны. Даже если в сковороду нечаянно попадут поганки, вы не отравитесь и желудок болеть не будет. Даже мухомор, единственный на Камчатке ядовитый гриб, тоже особенный.
Местные жители сушат этот гриб, делают из него настойку и пьют ее, получая при этом наркотический кайф. Говорят даже, что мухомор полезен для мужской потенции, но этот факт наукой еще не доказан. А вот дикие и домашние олени с удовольствием поедают мухоморы и чувствуют себя очень хорошо. Я слышал, что аборигены едят даже сырые мухоморы, но не мог этому поверить. Мухомор – он и на Камчатке мухомор!
Сели под березой немного передохнуть. Ветер ласково шевелил верхушки деревьев и кустарника, невдалеке журчал по камешкам и искрился на солнце небольшой, но бойкий ручеек. В кронах осин летали и резвились какие-то птицы, где-то в стороне жалобно ухнул сонный филин, в расщелине сопки пробежала, виляя длинным хвостом, рыжая лисица.
На нас писклявыми назойливыми тучами набросились полчища комаров и мошкары, не спасала даже мазь «Тайга»: комары, зло пища, еще как-то не решались вонзить свои острые носики в тела путников и попить кровушки, а вот гнус-мошка набивалась в уши, нос, рот, мешала дышать. Мелкая тварь лезла за воротник куртки, под шляпу, под рукава рубахи и хищно, точечками, выедала кожу и мягкие ткани тела. Комариные укусы быстро проходили, а вот ранки от укусов мошки сильно болели, чесались и долго не заживали. Но искусство грибника требует жертв, и тут уж никакой гнус не помеха.
Мой проводник вытащил из-за пазухи бутылку водки, оторвал зубами жестяную крышечку и из горла выпил половину емкости с «огненной водой». Потом повертел головой, сорвал шляпу со стоявшего рядом большого мухомора и стал ею закусывать, причмокивая от удовольствия.
Я оторопел, хотел вырвать ядовитый гриб из рук Коли, но тот не дал этого сделать – отдернул руку.
– Ты что, Коля, делаешь? Отравишься ведь!
– Олески едят – холосо, Коля ест – холосо. На, насяльника, выпей, – протянул мне початую бутылку абориген, – та глибоськом закуси – нисего не будет.
– Нет, Коля, спасибо, не хочу.
– Обисаес, насяльника, пить с Коля не хосес, сосем плохой стал!
Я выпучил глаза и со страхом смотрел на коряка, с аппетитом доедающего самый ядовитый гриб.
«Сейчас забьется в судорогах, и я ему ничем помочь не смогу!» – обреченно подумал я.
Но не тут-то было. Мой проводник повеселел, глаза его озорно заблестели. Он вскочил на ноги, как молодой олень, и пустился в пляс: приседал, крутил задом и головой, игриво поводил плечами, выставлял руки вперед, как бы держа в них ружье, при этом пел песню на своем родном языке. Так коряк изображал сцену про глупого чукотского охотника и умных диких уток. Стрелок в дичь не попал – промазал. Коля замахал руками, как птицы машут крыльями, восторженно приговаривая:
– А ути, хама-хама, ек, ек!.. – что означало в переводе на русский язык: «А утки поднялись и улетели!»
Наконец танцор национального танца про неудачную охоту выдохся, сел на траву под березу и уставшим голосом вымолвил:
– Часок поспать надо, однако...
– А грибы? Какого черта ты со мной увязался?
– Хлибы не олески – в тундла не убегут, лосись отдохни маленько... – с этими словами Коля повалился под березу и захрапел.
– Ну, проводник... твою мать! Не окочурился бы, – крикнул я в сердцах и пошел в перелесок у балочки, где грибы были крупнее и тверже. На полянках между деревьями семейки разных грибов попадались на каждом шагу, и я за полтора часа нарезал полную корзину «Антошек на одной ножке».
Пошел посмотреть, живой ли поедатель ядовитых грибов. Коля сладко спал, положив ладони под голову. Его слегка пригревало клонившееся на закат остывающее солнце. Над спящим северянином плясали рои комаров и мошкары. Пять комаров пили из носа человека кровь. Насекомые рисковали быть отравленными алкоголем и ядом гриба-мухомора. Рядом в ямке стояла на треть недопитая бутылка водки. Я ладонью слегка хлопнул спавшего проводника по носу, дабы убить кровопийц, а заодно и разбудить Колю. Тот помотал головой, продрал глаза и изрек:
– Моя поспала, однако, пойдем хлибы собилать, налву мухомолов – настойку сделаю...
Увидев полную корзину грибов, заметил:
– Когда успела? А посему мухомол не лесал? Самый холосый хлиб!
– Пошли, проводник, хватит с тебя одного мухомора.
– Ну, поели, как хосесь...
Коля неторопливо допил водку, встал, и мы двинулись в сторону вертолетной площадки. Дошли до болота. Коля наступил мимо кочки и бултыхнулся в воду, поднялся, несколько раз судорожно вздрогнул всем телом, отряхивая с себя влагу, как это делают мокрые собаки, и изрек:
– Посему мухомол не всял? Не понимай моя.
Дошли до площадки, сели передохнуть, закурили. Стало темнеть, заморосил мелкий дождик.
Коряк вдруг погрустнел, глаза его затуманились то ли от тяжелых дум, то ли от выпитой водки и съеденного мухомора.
– Что загрустил, Коля?
– Савтла, однако, велтолет плилетит, геологи плилетят – сену Белку вые... – Коля поднял вверх правую руку с оттопыренным указательным пальцем и глубокомысленно произнес:
– Эспедисия! (Экспедиция.)
– Так что ты горюешь, ты ведь Верку всем, кому ни попадя, предлагаешь?
– То гостю, одному, а то слазу двенасять селовек Белку е... будут, после этого она меня две недели не подпустит, собака!
– Так гони этих геологов к чертовой матери!
– Сто ты говолис, насяльника? Геологи, однако, много огненная вода пливесут: Коля пьяный, Белка пьяный – холосо! Как плогонис? – И Коля назидательно и бескомпромиссно, ткнув пальцем в небо, добавил: – Эспедисия!
Уставшие, но довольные, мы с проводником возвратились домой. Для меня наша экспедиция была закончена, а для Коли она только начиналась.
Но расслабиться мне не пришлось. Тут вскоре случилось очередное происшествие в селе с приятным названием Таловка.
...Вася-тракторист любил выпить и часто засыпал за рулем своего четырехколесного друга «Беларусь».
Неуправляемый трактор то съезжал в канаву, то упирался мордой в дерево. Двигатель работал на полных оборотах, а водитель досматривал очередной сон, громко похрапывая и причмокивая губами.
Погожим летним днем Вася получал для геологов продукты на складе в селе Таловка. К трактору был прикреплен деревянный вагончик – балок, в который тракторист погрузил четыре ящика говяжьей тушенки, пять ящиков сгущенного молока, сахар, печенье и конфеты в картонных коробках, а также мешок копченой горбуши и два мешка макарон.
Закончив погрузку, Вася тронулся в путь в сторону базы геологической партии, заехал в магазин, купил бутылку водки, отпил половину огненной жидкости, закусил куском рыбы и, уже навеселе, запел песню и повел трактор из Таловки в пункт назначения.
Почему поселок называется «Таловка»?
В долинах весной тают огромные массы снега. Талая вода устремляется в малые реки, но заторы из нерастаявших льдин и плотного снега, кедрача и стволов деревьев преграждают путь водяным потокам. Водная стихия, не находя выхода, не имея возможности уйти вниз в вечную мерзлоту, не успевая испариться под лучами скупого неласкового северного солнца, расплывается, как кисель, на огромном тундровом пространстве.
Под водой скрываются сотни километров тундры, десятки малых рек и озер, и лишь сиротливо торчат верхушки голых сопок и деревьев. Вода затапливает Таловку: школу, магазин, жилые дома, подступает к полосе леса и высоким сопкам, покрытым пеленой белых рваных облаков.
Поселок вымирает, не слышно лая собак, говора людей, редкие резиновые лодки бороздят водное пространство, не видно ни птиц, ни животных.
Талая вода хозяйничает в долине. Вот отсюда и пошло название Таловка.
К тому времени, когда Вася-тракторист тащил трактором вагончик с продуктами, снег растаял, вода спала, ушла в речки, и тундра была сухая, хвалилась зеленым покрывалом из травы, мха и лишайника.
Вася, не доехав десяти километров до базы, допил водку и потерял в тундре балок с продовольствием, который просто-напросто отцепился и сиротливо остался стоять среди кустиков ярко-красной брусники.
Трактористу удалось довести машину до базы и заглушить мотор, но потом он уснул глубоким сном.
Геологи пытались разбудить спящего бедолагу и узнать, где продукты, но дело это оказалось бесполезным. Вася лишь мычал и на вопрос: «Где вагончик?» – смог ответить лишь:
– А хрен его знает!
Голодные геологи стали возмущаться и хотели побить тракториста-растеряху, но, видя, что тот и «лыка не вяжет», пожалели коллегу и оставили его в кабине досматривать сны.
Сами же пошли по следам трактора искать пропажу.
А в это время по тундре бродил, поедая бруснику, большой бурый медведь. Но мишке хотелось чего-то посущественнее мелких ягод, которыми голода не утолишь. Бродяга набрел на сиротливо стоящий посередине тундры деревянный вагончик, из которого доносились аппетитные запахи, щекотавшие ноздри зверя.
Косолапый не спеша подошел к вагончику, покрутил косматой головой, понюхал воздух и решил: «Закон – тайга, медведь хозяин», – после чего лапой выдернул пробой с замком и накладкой, открыл дверь и зашел вовнутрь. Увидев несметное богатство, медведь радостно рыкнул и стал хозяйничать, как слон в посудной лавке. Первым делом когтями разорвал мешок с копченой рыбой, поел горбуши, потом разодрал коробки со сладостями и с удовольствием поел печенья и конфет, затем вскрыл лапой ящик со сгущенкой и острыми зубами стал разгрызать металлические баночки. Из отверстия потекла сладкая жидкость, которую ворюга слизывал розовым шершавым языком.
В это время в вагончик в гости к мишке забежали две росомахи. Топтыгин вначале рявкнул на незваных гостей, но потом подумал, что еды на всех хватит, и не стал их трогать.
Росомахи ворошили коробки с печеньем и конфетами, хрустели сладостями, попробовали сахар. Рыба и сгущенка их не интересовали.
Учинив погром в балке, насытившись упавшими с неба дармовыми яствами, довольные медведь и росомахи убежали в лес.
Геологи, обнаружив разграбленный вагончик, пришли в ужас от увиденного и, матеря почем зря Васю-тракториста, а заодно и медведя, по рации вызвали милицию.
Осмотрев место происшествия, я пришел к однозначному выводу, что в вагончике хозяйничал медведь. Об этом говорили и медвежьи следы около балка, и разгрызенные банки сгущенки. Косолапый вор явно страдал медвежьей болезнью, следы которой заляпали весь пол вагончика и сильно воняли.
На тракторе привезли протрезвевшего Васю, он деловито осмотрелся и заявил, что из вагончика пропали два ящика тушенки и два ящика сгущенного молока, а также два мешка из-под макарон, высыпанных прямо на пол.
«Медведь не мог унести два мешка с продуктами. Тогда кто это сделал?» – подумал я.
Около дверей балка среди медвежьих и росомашьих следов на песке обнаружены были четкие следы резиновых сапог, сорокового и сорок второго размеров. С этих следов я сделал гипсовые слепки. Отпечатков пальцев рук, к сожалению, обнаружить не удалось. На дверях в районе запоров видны были следы когтей медведя.
Расстроенные геологи зацепили трактором разграбленный людьми и зверями вагончик с остатками продуктов и утащили его на базу.
А я вернулся в Таловку и стал искать преступников. Медведя и росомах я искать и не думал, они не подлежат уголовной ответственности, а вот обладателей резиновых сапог нужно было найти во что бы то ни стало.
