Текст книги "Искатель, 2006 №11"

Автор книги: Владимир Гриньков

Соавторы: Андрей Кожухов,Ян Разливинский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Каждый день у меня брали кровь, присоединяли присоски к телу, фиксировали какие-то графики и диаграммы, проверяли количество микроэлементов и витаминов, вливали разные растворы. Подопытное животное под условным именем Евгений ждало результата. Не хотелось говорить Варваре о моем возможном заболевании водяным истощением, но она догадалась, что со мной непорядок. Я все рассказал, ожидая, что больше ее не увижу.

– Даже если бы я точно от тебя могла заразиться, я бы все равно осталась с тобой.

– Почему? – спросил я.

– Потому что… я тебя люблю, – искренне засмущалась она и опустила глаза.

Вместо того чтобы сказать: «Я тоже тебя люблю», я снова задал вопрос, оставаясь с самым серьезным выражением лица:

– Почему?

– Не знаю, – пожала плечиками Варя. – Просто люблю.

– И я тебя тоже люблю. Но не хочу, чтобы ты страдала. Вдруг я болен? Ведь ничего не известно обо мне. Может, я преступник? Или маньяк. А если я болен БВИ? Да, можешь от меня не заразиться, и скорее всего так и будет, но… Я ведь умру. Зачем я тебе нужен?

Она собиралась ответить, но ее срочно вызвали в операционную. И хорошо, что так произошло. Лучше не знать ответов на некоторые вопросы. И Варваре лучше не знать этих вопросов, а то не найдет вдруг ответов и оставит меня. Даже если я окажусь больным, мне все равно хочется с ней быть, до последних дней.

* * *

Прошла еще неделя. Я занимался на беговой дорожке, играл в нарды (кстати говоря, получалось у меня это превосходно, хотя противники тоже были сильными), по чуть-чуть вспоминал произведения советских и постсоветских классиков: Фадеева, Аксенова, Катаева, Шолохова, Булгакова, Стругацких, Астафьева, Солженицына, Водницкого… Открывал для себя увлекательный мир художественной литературы заново. Листал труды историков: Соловьева, Ключевского, Суворова, Карамзина. Мы с Варей пришли к выводу, что был я скорее всего все-таки историком. Очень увлекают меня события двадцатого века в России, СССР, потом снова России, но от политики я далек. Как далек и от сопутствующих политике войн и революций, в которых жестоко гибли безвинные люди. Также выяснилось, что неплохо разбираюсь я в медицине, биологии, химии и еще кое-каких естественных науках. Весьма образованным оказался.

Мои анализы терялись дважды, каким-то мистическим образом, так что ждать пришлось дольше. Эта неделя наверняка была самой мучительной в моей жизни: и этой короткой, и прошлой длинной. Я уже был готов выслушать, что болен, потому что не раз себя хоронил. Лишь бы скорее узнать правду. Сны изматывали, ничего не хотелось есть. Если бы не Варя, я бы сошел с ума. Наступило бы истощение мозгов намного раньше, чем водяное истощение тела.

– Пошли к Петру Семеновичу.

Варя нежно взяла меня за руку и повела к главврачу.

– У вас все в порядке, – спокойно сказал он нам. Понятно, что для него это просто обыденная работа, рутина, но никто не знал, насколько это было важным для меня. – Водяного истощения нет.

– Я здоров! Здоров! Я здоров!

Обнял Варвару, схватил и начал кружить с ней в танце.

– Давай поженимся! – невзначай предложил я.

– Давай… – ответила она.

Еще неделю я оставался в больнице под наблюдением, сдавал бесконечные анализы, но с памятью так ничего не выяснилось. Хотя это меня совершенно не волновало. Возможно, я все забыл как раз для того, чтобы это «все» не помнить больше никогда. Но нас уверили, что память ко мне должна вернуться. Завтра меня выписывают, я переезжаю к Варваре. Мне назначили неплохое денежное пособие, и я уже привык к имени Евгений. Жизнь наладится, я уверен!

Может быть, мне просто дали второй шанс в жизни. Бог ли, судьба ли, случай ли, какой-то человек – не важно. Каждый достоин второго шанса. Даже если он совершил ужасный поступок – человека можно и нужно простить. Выход есть всегда. И обязательно нужно верить, надеяться и любить.

Варя ждала меня в холле, уже переоделась.

– Зайди напоследок к главврачу, он тебе должен что-то сказать.

– Что?

– Не знаю, Жень, он не отчитывается перед медсестрами. Просто зайди к нему, я тебя подожду.

– Хорошо. – Поцеловал ее в носик. – Я быстро.

Постучал и вошел. На месте Петра Семеновича сидел какой-то старик, я не сразу его угадал. Первый человек, которого я запомнил в аэробусе, он был тогда в плаще и шляпе, в очках и с длинной тростью. А сейчас – в привычной современной одежде, без древних вычурностей.

– Лев Уланский, – представился он и прищурился. – Рад видеть тебя, Трофим.

– Я не Трофим, я…

И запнулся. Этот старик знает, кто я. Меня зовут Трофим?

– Да, тебя зовут Трофим, – широко заулыбался он.

Мысли читает?

– Нет, конечно, мысли читать я не умею, – все еще улыбался он.

– А как?..

– Очень просто, – перебили меня. – Ты это сам написал, придумал.

– Что?

– Все, от начала и до конца, включая эти мои слова приветствия.

Я ничего не понимал, но сразу же мне перестало это нравиться.

– Я объясню, присядь.

– Внимательно слушаю.

Уланский медленно рассказывал, каким-то особенно успокаивающим мерным голосом, в тоне которого слышалось: «Все в порядке, все хорошо, расслабься». Тик-так, тик-так…

Я не перебивал.

– Ты – ученый, автор множества научных книг. Придумал, как найти способ лечения людей от всех болезней. В самом человеке есть для этого все необходимое. Не нужны никакие лекарства, сам человек для себя – лучшее лекарство. Но добиться результата очень сложно. Открыть в самом себе излечение, подавить болезнь – мы почти не умеем. И еще сложнее во все это поверить. Сейчас ты ничего не помнишь, но скоро память к тебе полностью вернется. Ты принял жидкость, которая ввела тебя в состояние частичного беспамятства. То, что нужно, ты не помнил, вернее, ты не помнил как раз то, что тебе нельзя было знать ради этого эксперимента. Повторю: разработал все ты, до мельчайших подробностей. Аэробус, незнакомка, больница, соседи в палате, нарды, какие читать книги, болезнь… Помнишь меня, с тростью, я ею картинно размахивал?

Я кивнул. Конечно же помню, трудно было не увидеть такого уникума.

– Да, ты придумал, как я должен выглядеть и что делать, чтобы ты непременно обратил на меня внимание. Если бы ты узнал меня, обратился бы за помощью. Это была первая проверка того, как сработала жидкость. Потом вошла девушка, которая представилась Варей. Это ты ее так назвал, и ты же ее отбирал, она актриса из Красноярска. Ты должен был в нее влюбиться. И, кажется, ты идеально сыграл по собственному сценарию.

– Замолчите, – грозно прорычал я, готовый разорвать этого мерзкого лживого старикашку. Но быстро успокоился. – Это все неправда! Она любит меня. Я не мог все это придумать.

Уланский тяжело вздохнул и погрустнел.

– Трофим, поверь, – сочувственно продолжил он, – ты все это придумал, а я помогал.

– Я хочу ее видеть.

– Нет, это невозможно, – жестко отрезал старик. – Она уехала. Она не любила тебя.

– Я верил ей.

– Идеальная актриса в идеальных руках сценариста. Я думал, что ты сильнее обозлишься, но ты меня уверил тогда, что…

– Зачем все это? – перебил я и уставился на Уланского.

Я ведь просто хотел обычного человеческого счастья. И я действительно в него поверил.

– Как я уже сказал, человек – это лучшее лекарство, – снова начал он мерным голосом: тик-так, тик-так. – Очень сложно открыть в себе способность к излечению, но сам организм на подсознательном уровне может выработать любое лекарство. Ты придумал, как можно получить антивирус от БВИ. Кандидатуру искать не пришлось. Где-то девять месяцев назад у тебя обнаружился вирус водяного истощения, мы долго и тщательно все разрабатывали, памяти лишил тебя мой препарат. Кто лучше тебя знает, как ты поступишь в той или иной ситуации? Идеальный сценарий! – вдруг поднялся старик и с восхищением на меня посмотрел.

Я же не хотел ни говорить, ни слышать, ни что бы то ни было еще. Хотелось в больничную теплую койку, укрыться одеялом и никогда больше никого не видеть. Но сейчас не было даже сил, чтобы заткнуть себе уши.

– Ты попал в больницу, мы тебя обследовали и проверяли несколько раз в день. Ты был болен БВИ. Времени оставалось все меньше и меньше. У нас могла быть только одна попытка. И все удалось! – снова вскочил Уланский, восторженно рассказывая мне сценарий, который я же и написал. – Когда ты ждал неделю результатов и томился, весь измучился, ты еще был болен. До того как пойти к главврачу и узнать, что ты здоров, тоже был еще болен, вирус мы обнаружили. А потом, сразу после того, как прокричал, что ты здоров и предложил актрисе пожениться, ты был уже полностью здоров. Понимаешь?

– С трудом.

– Ничего, все вспомнишь и поймешь. Самое главное, у нас есть, грубо говоря, «ты» больной и «ты» выздоровевший. Когда к тебе вернутся память и все знания, мы сможем выделить с помощью этих данных антивирус. Ведь механизм лечения, который произошел в тебе, сопровождался биологическими процессами в организме… Черт, я с удовольствием рассказал бы тебе сейчас по-научному, но ты можешь не понять. По крайней мере, в твоем сценарии ты просил меня рассказывать все как можно проще, на самом обыденном уровне.

– Я не хочу ничего понимать. Я устал и хочу спать.

Старик осунулся и подозрительно на меня посмотрел. Как на предателя. Наверное, я им и был. Предал свою идею, свой сценарий. Перечеркнул все ради того, чтобы любить и быть любимым.

– Трофим, ты уверял меня, что воспримешь расставание с Варварой спокойно, как должное.

– Значит, это был не идеальный сценарий. Имей я возможность, я бы остался с Варей, сделал так, чтобы все было правдой, она – медсестрой, мы бы с ней жили вместе.

– И тебя не волнует то, что люди могут исчезнуть из-за БВИ? Только потому, что тебе хочется быть любимым?

На эти вопросы я не хотел бы отвечать.

– А почему ее звали Варварой?

Уланский не ожидал, но ответил:

– Твою единственную супругу так звали. Она умерла, прости.

– Надеюсь, вы в этом не виноваты, и она умерла не по моему сценарию.

Наверное, я пошутил, но никто не улыбнулся. Я вдруг вспомнил кое-что:

– Мои родители любили старину? И поэтому назвали меня таким именем? И я тоже любил старину, только совсем недавнюю старину. И история – это всего лишь мое хобби, да?

– Да, Трофим, так и есть. Прости, у нас действительно очень мало времени. Нужно будет много чего сравнивать, пробовать, анализировать, прежде чем мы получим вещество, которое убьет вирус водяного истощения. Хотя вирусом его называют чисто условно. Нужно сделать еще один анализ, прежде чем ты поедешь в другую больницу, где у тебя вернется память.

Уланский достал прибор, похожий на большой напалечник, и всунул мой указательный палец в него. Боли я не почувствовал.

– Несколько минут. Это новинка, пока еще не поступила в продажу. Кое-кто хочет на этом сильно поживиться.

Память начала ко мне постепенно возвращаться. Когда я был студентом, гулял по ночной осенней Москве. Ко мне подошли два милиционера, щелкнули радужную оболочку глаза, а в базе данных то л и произошла ошибка, то ли еще что, но числился я как сбежавший уголовник. Они меня избили, тогда-то и поломали ребра.

– Можно я вернусь в свою палату?

– Да, конечно. – Старик смотрел на экран. Я почти уже вышел, как он вскрикнул: – Не может быть! Это ошибка.

Я обернулся. Уланский был белее висящего на спинке кресла халата главврача.

– Нужно еще сделать анализ.

Дрожащей рукой он всунул мне прибор на палец, потом снова вернулся к экрану. Я стоял и ждал, никак не реагируя и не пытаясь понять, что происходит. Правда все это или конечный этап моего же сценария – я не знал.

– Не может быть, – крутил головой старик. – Не может быть. Трофим, ты болен водяным истощением, – сказал он так, как говорят, что дважды два равно пять. – Ты же был здоров, мы специально целых семь дней проверяли, все было идеально. Полчаса назад ты был здоров!

Да, был. Когда-то я был Трофимом, потом Евгением, а сейчас… Мне все равно…

* * *

Из дневника Льва Уланского.

«Нет, я был не прав. Ничего это не провал. Время есть, мы успеем спасти Трофима. Антивирус будет готов не раньше чем через год, сколько же времени у него – неизвестно. То ли это новое заражение, то ли вернулось старое – непонятно. Сценарий у нас есть, повторим все точь-в-точь, только ничего не буду ему рассказывать, а сразу пусть все вспоминает. И пусть разбирается с механизмом подсознательного лечения. Ему бы еще в себе разобраться… Не знал мальчик, как сильно ему не хватает любви. Не думал, что так выйдет. Но оно даже лучше. У нас больше материала д ля обработки. Лекарство мы выделим раньше. Уверен, что этим механизмом можно излечиться от любой болезни.

Все, мне пора. Через два часа должен сесть в аэробус и сыграть свою роль. Актриса будет та же, Катерина. Поражает меня ее безразличие, но так даже лучше. Вообще, странно, что Трофим ее выбрал. Она совершенно не похожа на его Варвару. У Варвары была короткая стрижка и иссиня-черные волосы, а у той все наоборот. Варвара умерла в двадцать три, а актрисе за тридцать. Черты лица похожи разве что – нос, губы, подбородок, глаза… Варя была, по словам Трофима, типичной пацанкой, но очень женственной и ласковой, а Катерина – типичная секси-леди, блондинка со стажем. Ну да ладно, главное, что он в нее влюбится.

Надеюсь, вторая попытка будет последней».

* * *

Я лечу в аэробусе и размышляю, смотрю. Вот вошел странный старик в широкой шляпе, держит трость с львиноголовым наконечником. Оглядел всех так, будто знает каждого лично. А я ничего не знаю. Или не помню, что скорее всего. Увиденное из окна мне вполне знакомо. Непонятная амнезия, начавшаяся именно в аэробусе. Кто я, откуда, что здесь делаю?..

Но я не паникую. Только во вред будет.

Были случаи, когда женщины рожали в транспортных средствах. И моя жизнь началась в аэробусе. Только лет мне почти сорок, поздновато родился.

Уже третья остановка, а я не сдвинулся с места. Люди заходят, выходят, оглядываются. У них жизнь идет, а моя – бездвижна. Казалось бы, лечу в аэробусе, куда-то стремлюсь, направляюсь, а на самом деле в застывшем состоянии. Может, когда аэробус прибудет на конечную остановку, что-то изменится? Остается сидеть и ждать. Таков мой выбор. У каждого в жизни есть своя конечная станция, под названием «Смерть». Некоторые ее ждут, некоторые безуспешно пытаются убежать. Я предпочту доехать до конца…

Справа памятник какому-то футболисту, дальше будет стоять Петр Первый. Сначала его хотели посадить на коня, но передумали. Говорят, лучше всего запоминается самая ненужная информация, чепуха и ерунда, которая никогда тебе не понадобится в жизни.

– Вы время не подскажете? – услышал я бархатный голосок сзади и обернулся.

Девушка лет двадцати трех, черные короткие волосы, ямочка на подбородке, цветочные голубые глаза, миленький носик, родинка на шее, губы не тонкие, но и не жирные. Невинно так моргает ресничками-лепестками, ждет от меня ответа. Типичная пацанка, но женственная. Я смотрю и не могу оторвать взгляд. Я уверен, что где-то уже ее видел, или же она напомнила кого-то очень близкого и родного…

– Ну так? – спросила она.

Мне не хотелось ей врать.

– Боюсь, что я даже не знаю, кто я и как меня зовут, а время примерно около трех дня.

– Прикольно.

– А вас как зовут?

Засмущалась.

– Обычно я говорю, что меня зовут Еленой, но мои чокнутые предки назвали дочурку Варварой. И давайте на «ты»! – резко выпалила она.

– Красивое имя. – Что-то во мне содрогнулось, но виду я не показывал.

– Да ладно. – Она почувствовала искренность и надежность. – Варвар в Москве можно по пальцам пересчитать. И это еще ничего. Папа умер давно, он хорошим был, только с причудами, и по батюшке я Варвара Трофимовна, вообще дезинтегрироваться пылесосом. Язык сломать можно.

– А я не знаю, как меня зовут.

– Не грусти. Хочешь, будешь Трофимом? – по-доброму засмеялась она.

– Почему бы и нет?

– Прикольно. А я в лес собралась, там такие красивые заповедные места.

– Можно с тобой? – неожиданно вырвалось у меня.

– Почему бы и нет? – передернула Варя. – Там замечательно. Можно бегать босиком по траве, там есть роса, птички поют, бабочки всякие там, червячки, идет настоящий дождь, а после бывает радуга, такая красивая семицветная полоса. А бывает их сразу несколько. Я люблю дождь, в городе не бывает. Ну что, выходим?

– Давай, – встал я, и она сразу же схватила меня за руку и потянула за собой.

Порой в планы врываются такие вот приятные ураганчики. Я выбрал конечную остановку, но вышел гораздо раньше. И, что самое главное, вышел не один. Вернее, меня вытянули. Вытянули в Жизнь. Не знаю, что будет дальше, но уверен, что все наладится. А сейчас меня ждет дремучий лес, зеленая травка и дождь. И бег наперегонки с милой пацанкой. Я не старый еще, правда, спортом особо не увлекался, но посоревнуемся… И надо будет сделать что-нибудь с ее речью. Кого-то она мне напоминает, кого-то очень близкого и родного…

Аэробус же пусть летит себе дальше, у него постоянный неизменчивый путь, в отличие от нашей жизни. Наша жизнь зависит только от нас. Я хочу, чтобы все было отлично. И я знаю, что так и будет.

Ян РАЗЛИВИНСКИЙ

СТАРЬЕВЩИК

фантастическая повесть

1.

Всю зиму Машина Времени простояла на даче Мотина, в дальнем углу широкого, заваленного чем попало двора, в закутке между тремя поленницами дров, накрытая кривой забавной шапочкой лежалого снега. Бомжи Машину не замечали, потому что видимых деталей из меди, алюминия или нержавейки не наблюдалось, а отколупывать вмерзшую будку и тащить куда-то – себе дороже.

Сам Мотин сидел на хорошо протопленной даче возле раскрашенного морозом оконца и читал фантастику. Современную фантастику он не особенно воспринимал, но понять хотел, поэтому специально съездил в город и привез дюжину книжек.

– Вот ведь пишут о чем ни попадя, – говорил он молодому приблудному коту, заходившему выпросить еды и послушать умного человека. – Все, что угодно, наизнанку вывернут. Безо всякого. Так и я могу романы писать. Вот, слушай, чем не сюжет: Батый на самом деле был освободителем Руси. Потому что в это самое время на Руси собрались могучие черные волхвы, угрожавшие всему миру. Они разделили меж собой Русь на уделы и черпали каждый в своем психоэнергию. Еще они, конечно, разрабатывали оружие страшной силы. Поэтому Батыю ничего не оставалось, как срочно собрать всю орду, какая была, и двинуться на Русь. Представляешь, сколько кровопролитных страниц можно смастрячить? А еще можно написать, что Ленин – это не Ульянов из Симбирска, а реинкарнация Степана Разина. А тот – реинкарнация Спартака. И вот поэтому он всегда помнил, что богатые – его враги, и в каждой жизни мстил им. Тут вообще три тома накатать можно, прямо у печки, не вставая.

Кот, склонив голову, внимательно слушал этот бред, дожидаясь, пока Мотин перестанет размахивать пустой ложкой и наполнит наконец теплым супом «из пакетика» треснувшее блюдце.

В первых числах марта, когда небо из стального стало бирюзовым и с крыш поползли вереницы тонких пока сосулек, Мотин решил, что пора.

В субботу он раскидал снег вокруг Машины, отбил чуть приржавевшую за зиму дверцу – наверное, в замок попала вода – и с полдня копался в стылом нутре, время от времени убегая в дом погреться чайком. Кот тоже вышел во двор, валялся на оттаявшей скамеечке и с легким недовольством косился на суетящегося Мотина.

В воскресенье с утра Мотин крепко позавтракал, покормил кота, накинул на себя вместо шубы легкий ветхий плащ и, прихватив рюкзак с лопатой, рысью пробежал к Машине. Все было отцентровано еще со вчерашнего дня, и Мотину оставалось лишь запустить энергетическую систему, а когда датчик, переделанный из дифференциального манометра, показал набор энергии в 120 мегаватт, нажал на красную кнопку.

Машину тряхнуло, потом начало плавно раскачивать. Дело привычное – сколько Мотин ни старался, ликвидировать эту болтанку он не мог. И гироскоп пробовал приладить, и с компенсирующими полями колдовал – без толку: не все еще в пятом измерении было понятно и подвластно человеческому разуму.

К счастью, болтанка длилась не больше, чем всегда, – минут пять по внутреннему времени. Машина дрогнула, как кот во сне, и замерла. Мотин сторожко выглянул в заделанное плексигласом оконце, всмотрелся. Вроде все было чисто. Тогда он подтянул дверцу на себя и отщелкнул шпингалет.

В распахнувшийся выход хлынул теплый, наполненный солнцем и травяными запахами воздух – необыкновенно чистый даже по сравнению с весенним. Мотин глубоко вздохнул и вылез из Машины.

Место было проверенное – посреди широкой равнины, поросшей невысокой, по колено, травой. До леса отсюда было с километр, или даже больше.

В лес Мотин никогда не совался. Лишь вначале по глупости подошел поближе. Захотелось, видите ли, убедиться, что за пять тысяч лет природа средней полосы действительно заметно изменилась.

Ну и убедился. Вместо тонконогих березок и корявого ельника главенствовали пальмоподобные исполины с чешуйчатыми стволами и широкими перистыми макушками. А вместо зайчиков и белочек по лесу бегали уродцы, больше похожие на плотно набитые кошельки размером с пещерного медведя-трехлетку – Мотин и таких видел, когда летал в плейосцен. Пасть у этих «кошельков» распахивалась так широко, что Мотин мог бы пролезть прямиком в желудок – если бы не тройной ряд острых зубов, не в такт покачивающихся из стороны в сторону… Мотин назвал этих уродцев звериками.

Зверики были малоподвижны, но хитры: поняв, что за Мотиным не угнаться, они трансформировались в копии Мотина же и подзывали его. Голос Мотину не нравился – но тут уж ничего не поделаешь: это был его голос.

Осмотревшись еще раз и убедившись, что звериков поблизости нет, Мотин закинул на плечи рюкзак и отправился на запад.

Мотину было сорок с хвостиком, но размеры этого «хвостика» почти не читались на разгладившемся за зиму лице. Сейчас было даже приятно иногда посмотреть в зеркало.

В детстве наибольшую обиду вызывали уши, словно бы приданные Мотину на предмет установления межзвездной связи. Он все детство проспал исключительно на боку, вжимая лопоухие локаторы в подушку, чтобы они хоть чуть-чуть прижались. То ли подушка помогла, то ли что еще, но после армии лопоухость куда-то исчезла. Сейчас Мотина беспокоили лишь залысины, начавшие штурм несколько поредевшей шевелюры. Но и то он не слишком переживал, поскольку видел вокруг себя образчики и более глобального облысения. Да и не двадцать же лет, в конце концов, чтобы девочкам нравиться. И без глупостей можно как-то обойтись…

Шагов через сто трава расступилась, обнажая широкую – метров в двести – воронку. За многие сотни лет воронка заплыла почвой и более мелкая трава покрыла ее, как газоном, но детали перекрытий, отлитые из вечного металла, упрямо выпирали из склона, сияя на солнце полированными гранями. Собственно, по этим балкам Мотин и отыскал погибший город.

В склонах воронки виднелось несколько лазов. Они вели далеко вглубь, в переплетение пустых и засыпанных землей комнат, коридоров и улиц. Туда Мотин не совался – боялся, что зверики учуют и подстерегут на выходе. Хотя было соблазнительно: там наверняка такое сохранилось…

Обойдя воронку, Мотин пошел как грибник – раздвигая траву черенком лопаты. Вот его внимание привлекла широкая кочка. Мотин деловито потыкал лопатой, и в одном месте штык стукнул о металл. В несколько ловких движений Мотин «скальпировал» кочку. В срезанном слое, как начинка в пироге, покоились широкий, золотисто поблескивающий диск с ясно видимой кольцевой нарезкой и несколько побуревших, металлических же коробочек. Отряхнув землю, Мотин сложил находки в рюкзак и двинулся дальше.

Следующий предмет торчал прямо из земли – изогнутая трубка, оканчивающаяся набалдашником из помутневшего растрескавшегося пластика. Мотин попробовал обкопать находку, потом – вытащить, потом опять обкопать – но все без толку: трубка уходила в землю слишком глубоко, как корень баобаба. Такое случалось часто, поэтому Мотин просто посидел несколько минут возле находки, выкурил сигаретку и без сожаления пошел дальше.

Через два часа рюкзак потяжелел килограммов на десять. Когда Мотин клал в него последнюю находку – широкую черную пластину, – откуда-то со стороны леса объявились три зверика. Бегать как следует они не умели, поэтому, видимо, какое-то время двигались ползком – пока не кончилось терпение, что ли. Тогда они вскочили и перешли на рысь. Мотин подхватил рюкзак и со всех ног помчался к Машине. Зверики сумели подобраться довольно близко, но теперь расстояние между ними и Мотиным опять стало увеличиваться. Поняв, что жертву не догнать, зверики стали колбаситься: они затряслись, задергались, оплывая в неопрятные бугристые шары, и начали трансформироваться. Через несколько секунд за Мотиным, призывно размахивая руками, ковыляли три двойника:

– Эй, подожди! – кричали они, – Помоги мне!

Странно, но и в людском обличии зверики бегать не умели, а только быстро шагали – быстрее, чем в обычном облике, но ненамного.

Запыхавшийся Мотин забросил рюкзак в кабину Машины, немного постоял, глядя на приближающихся двойников, а потом залез, закрылся и включил реверс.

2.

Гоша Сизов объявился неожиданно и некстати. Днем бы раньше – хорошо, днем позже – замечательно, но он ввалился именно тогда, когда Мотин, сидя на полу, раскладывал по куску брезента свои находки.

– Черт полосатый! – орал Гоша, тиская Мотина в энергичных объятиях. – Ты чего вытворяешь, чудак-человек? Стоит отвернуться – и нету Мотина, сгинул Мотин!

Гоша орал с легким акцентом: отвернулся он почти на пять лет и все это время работал в Штатах, где российские теоретики снова были и в фаворе, и нарасхват.

– Приезжаю в Москву – первым делом к тебе: где Мотин, куда делся? А меня как обухом по голове: уволился, ушел, развелся… Ты в каком веке живешь, Мотин? Ну, сорвало у твоей Катьки крышу, ну, захотелось ей легкой жизни – и Бог с ней! Зачем все бросать-то? Пустырником заделаться решил?

– Пустынником, – поправлял Мотин, искренне обнимая друга. – Ну а что такого-то?.. Мы же поровну поделили: ей – квартиру, мне – дачу. Не наоборот же…

От Гоши пахло дорогим парфюмом и еще чем-то едва уловимым, но очень приятным – наверное, западным образом жизни.

– Да-а-чу! Да я твою халупу еле разыскал! – орал Гоша, громко выставляя бутылки с недешевой водкой и вываливая из шуршащего пакета вакуумные упаковки с фантастической вкуснятиной. – Я тут у деда какого-то спросил, а он: не знаю, и все тут! Тебя, всероссийскую звезду, и не знает! Уже и на пальцах объяснять стал, только тогда просветлел абориген. «А, – говорит, – это старьевщик который?» Представляешь, Мотин, куда тебя аборигены записали?

Гоша всегда любил пошуметь, и Мотин радовался, что американская жизнь не изменила друга. Сам-то он побоялся ехать за бугор. Из-за этого и пошла у них с Катериной трещина… А дальше – больше…

К деликатесам Мотин добавил огурчиков и сала – перед ноябрьскими праздниками помогал соседям колоть кабанчика. Гоша рассказывал о пестрой заокеанской житухе, о столичных новостях и все подпинывал разложенный на брезенте хлам – до тех пор, пока не обратил на него внимание. Тогда Гоша прищурился на брезент и, выдержав паузу, громко цвиркнул сквозь зубы.

– Мотин, – сказал Гоша, и голос его был грустен, – черт полосатый, я думал, ты какую-нибудь хрень изобретаешь, а ты что, правда в мусоре копаешься?

Мотину стало стыдно: не успел убрать железо с глаз долой… А Гоша, присев на корточки, уже брезгливо вертел в пальцах чуть тронутую ржавчиной звездочку с впаянными в центр ленточками микросхем.

– Что это за барахло?

– Не знаю, – честно сказал Мотин. – Я это только сегодня нашел. А вот это – знаю.

Он взял один из предметов – тонкую черную пластину размером с ладонь. Гоша взял такую же. Пластина оказалась тяжелее, чем он думал, – наверное, какой-нибудь сплав со свинцом. Присмотревшись, Гоша различил возле одного из углов короткую строчку мелких значков: несколько цифр и буковки, похожие на иероглифы. Ну, правильно, китайский ширпотреб какой-то.

– Ну и что с этим делать?

– Можно вместо стелек в зимние ботинки вкладывать, можно вместо электроплитки использовать, – начал перечислять Мотин, но осекся, увидев глаза Гоши. – Гоша, это вроде аккумулятора. Управляется голосом. Правда. Вот, смотри: двадцать градусов.

Пластина в ладони Гоши вдруг дохнула легким теплом – так неожиданно, что тот разжал пальцы.

– Вот, – сказал Мотин, – может, еще как-то, но можно и голосом. Моя тоже нагрелась. Хочешь пощупать?

– Пошел ты к черту, Мотин, – сказал Гоша, тараща глаза на пластину. Потом потрогал пальцем. – Теплая… Тридцать! – велел он и снова ткнул черный бок. – Елки-палки, горячей стала! Пятьдесят! Мотин, черт полосатый, что за фокусы?

– Ты только не увлекайся, пожалуйста, а то дачу спалишь, – предупредил Мотин. – Они, если с десяток собрать, атомную электростанцию заменят.

– А… как ты их сделал?

– Нашел, – честно сказал Мотин. Врать он не любил и не умел, и за это всегда получал «по мозгам». Получил и сейчас. Гоша встал на четвереньки и принялся благим матом орать на Мотина. Кричал он минут пять, правда, если отжать эмоции и безыскусные американские ругательства, смысл всего этого ора сводился к одному вопросу: где?

– В будущем, – снова честно сказал Мотин. – Я вначале налегке мотался и редко, – быстро заговорил он, чтобы Гоша опять не принялся орать, – потому что мои аккумуляторы были на всю кабину, места оставалось только вот так, – он свел ладони вместе, – и то под самым потолком, калачиком. А потом нашел эти штуки, разобрался. Теперь даже вдвоем или втроем можно, и часто. Хочешь?

Гоша все это время хотел поорать, его просто распирало от крика, но, услышав последнее слово, он засипел и сдулся, как шарик. Потрогал теплую пластину и сказал:

– Хочу.

3.

С настройкой Мотин не мудрствовал, выбрал обычную, на какой сам ходил. Машина проявилась в том же полдне безвестного дня безвестного года через семь тысяч лет от Рождества Христова. Только через час после того, как здесь побывал, – может, фантасты и врут про парадоксы путешествий во времени, но Мотин на всякий случай не стремился встретиться с самим собой. Мало ли что.

– Чего это у тебя трясет, как в рыдване? – ошалело спросил Гоша, который даже в такой ситуации оставался технарем. – Ты гироскоп пробовал ставить?

– Пробовал, там какая-то другая беда, – сказал Мотин и отщелкнул шпингалет на дверце. – Вот, смотри, прилетели.

Гоша посмотрел.

– Черт ты полосатый… – наконец с выражением сказал он. – А там что?

– Там – лес.

– Лес… – зачарованно повторил Гоша. – Это же пальмы, да?

– Вроде того. Я в лес почти не заходил – там зверики.

– Мотин, ты – гений! – восторженно прогудел Гоша. – А в городе ты бывал?