Текст книги "Игра слов. Практика и идеология художественного перевода"

Автор книги: Владимир Бабков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Две последние запятые, перед и и перед из которого, я снял вопреки правилам: мне показалось, что они тормозят фразу, как бы мешая ветру дуть свободно (ведь и в английской фразе последняя запятая находится довольно далеко от точки). И корректор из редакции журнала “Иностранная литература”, где этот перевод был опубликован впервые, и корректор издательства “Независимая газета”, где его издали позже отдельной книгой, не стали их возвращать – редкая для корректоров покладистость, – и я им за это очень благодарен.

В последнее время в русских текстах запятых становится меньше (нет, я говорю не об ошибках) – наверное, это можно объяснить тем, что интонация побеждает грамматику. Отмирают запятые в сложных союзах вроде после того как или вместо того чтобы; разрешается не выделять ими такие вводные слова, как например и а именно (однако слово наконец многие упорно выделяют запятыми даже тогда, когда оно выступает в роли обстоятельства времени): ведь фразы с этими словами мы произносим так, как будто никаких запятых там нет. Кстати говоря, такое бывает не только с запятыми. Например, “Мой папа – инженер” положено писать через тире, но его можно и опустить – тогда фраза будет прочитываться без паузы. Заметьте, что во фразе “Папа у меня инженер” с точно такой же грамматической основой тире и в голову никому не придет поставить.

Завершу этот краткий обзор знаков препинания несколькими общими соображениями.

Главное: к пунктуации необходимо относиться с уважением, от нее зависит многое. Именно ею (в том числе) определяется тонкая настройка прозы, именно она задает иногда крошечные, но крайне важные модуляции тона и смысла. Сейчас из-за широкого распространения устно-письменной речи (в соцсетях, мессенджерах и тому подобных электронных средах) правилами пунктуации часто пренебрегают; как литературный прием это современное отношение проникает и в книги, но в целом переводчики, конечно, обязаны знать эти правила назубок и следить за их соблюдением – или сознательно нарушать их ради каких-то высших целей.

Второе: нельзя механически переносить в перевод английскую пунктуацию. Мы прекрасно знаем, что это относится и к синтаксису вообще, но пунктуация по понятным причинам часто находится не в фокусе внимания переводчика, так что неподходящему знаку препинания гораздо легче, чем синтаксической кальке, прошмыгнуть в перевод незамеченным.

Третье: не стоит надеяться, что ваши огрехи в пунктуации кто-нибудь исправит, будь то ИИ по имени Word или живой корректор. Орфографию с помощью функции “Проверка правописания” еще можно кое-как привести в порядок, но разобраться в тонкостях авторской пунктуации не способен даже самый умный робот. Живой же корректор – прекрасный помощник, если он знает свое дело, однако перекладывать на него ответственность за пунктуацию нехорошо как минимум по двум причинам. Первая: он не читал оригинала, а значит, не слышал авторской музыки. И вторая, основная: именно переводчик как автор русского текста книги отвечает за него целиком и полностью, а мы ведь уже поняли, что знаки препинания выполняют в этом тексте далеко не только служебную роль. Текст, вернувшийся от корректора с большим количеством исправлений, неизбежно будет звучать по-новому, и эта перемена звучания может оказаться роковой: исправить две-три фальшивые нотки на одной из многих рядовых репетиций не так уж трудно, но если на генеральной репетиции обнаруживается, что весь оркестр играет вразброд, у дирижера остается единственный выход – отменить концерт.

И четвертое: не надо игнорировать даже чисто технические мелочи, имеющие отношение к пунктуации. Например, английская точка ставится внутри кавычек, а русская – вне. О том, что нехорошо путать тире с дефисом, я уже говорил. Очень часто переводчики проявляют небрежность в оформлении прямой речи, особенно внутренних авторских ремарок в диалогах; если вы знаете за собой такую слабость, постарайтесь от нее избавиться. Именно на внимании к пунктуации оттачивается зоркость переводческого взгляда, и именно пунктуация служит той лакмусовой бумажкой, по цвету которой опытный редактор и въедливый читатель сразу определяют, насколько переводчик чуток и добросовестен. Не давайте занудам и любителям критиковать других лишнего повода придраться к вашей работе.

Теперь пора переходить от музыки к словам – к изучению синтаксического устройства сложных фраз и способам его совершенствования (главным образом упрощения). Тема эта, конечно, необъятна, но чтобы хоть немножко в ней разобраться, нам нужно как-то ее структурировать.

Сначала разберем один важный синтаксический элемент, который встречается во многих фразах, – а именно конструкцию из трех однородных членов, связанных самой простой сочинительной связью, то есть либо союзом и, либо заменяющей его запятой. Эту конструкцию можно было бы обсудить и раньше, в главе о простых предложениях, но уместнее сделать это здесь, потому что в сочетании трех однородных членов, как правило, уже есть некая искусственность; оно характерно скорее для письменной речи и предоставляет писателям (которые, замечу в скобках, очень его любят) гораздо больше возможностей поиграть с ритмом, интонацией и смысловыми акцентами, чем более обычная для устного общения комбинация из двух однородных членов. На первом этапе нас будет интересовать именно сочинительная связь между тремя грамматически равноправными членами предложения, а не зависимость порядка, в котором они выстраиваются, от их формальных и смысловых различий; к этому мы вернемся позже.

Потом перейдем к изучению сложной фразы целиком и первым делом займемся ее несущей конструкцией, а иначе говоря, костяком, скелетом или арматурой – выбирайте сравнение, которое вам больше по душе, или придумайте свое. Под несущей конструкцией мы будем понимать упрощенную фразу, в которой примерно сохранена синтаксическая конструкция исходной, то есть основные части последней, имеющие свои грамматические основы, и связи между ними (как сочинительная, так и подчинительная).

Затем обсудим второстепенные элементы синтаксической архитектуры, которые обычно выделяются парными знаками препинания. Это вводные слова и выражения, маленькие фразы, вложенные в большую по принципу матрешки, а также развернутые дополнения, определения и обстоятельства, особенно причастные и деепричастные обороты.

Далее, поговорим о “раскраске” фразы, под которой я разумею эпитеты в самом широком смысле этого понятия. Тут нам представится удобный случай вернуться к конструкции из трех однородных членов, чтобы обсудить ее досконально.

И наконец, скажем буквально пару слов о чисто искусственных средствах украшения фразы – риторических приемах.

Пять, четыре, три, два, один – начали.

Тройка однородных

Какими способами в русском языке можно связать три однородных члена предложения, если для этого разрешается использовать только запятую и союз и? А в английском? И что нужно учитывать при переводе такой комбинации?

Начнем с русского. Обозначим однородные члены первыми буквами алфавита и запишем все возможные способы их сочетания.

1. А, Б, В

2. А, Б и В

3. А, и Б, и В

4. и А, и Б, и В

5. А и Б и В

Последний вариант кажется нарушением правил, но литературная практика показывает, что он вполне допустим. Например, у Льва Толстого он встречается в изобилии и представляет собой важный элемент его стиля. Можно придумать и более экзотические способы сопряжения однородных членов, а именно

6. А Б В

7. А и Б, и В

Первый из них нетрудно найти в модернистской литературе (а скорее, в русском переводе модернистской книги), а во втором запятая играет в основном интонационную роль, заодно чуть выделяя В из общего ряда, но эти относительно редкие варианты можно проигнорировать.

Разница в интонации, соответствующая первым пяти способам, довольно очевидна (сравните, например, “пришел, увидел, победил”, “пришел, увидел и победил” и “пришел, и увидел, и победил”). Самый нейтральный и устойчивый – вариант номер два. Первый вариант суше, монотоннее, педантичнее; иногда он словно подразумевает продолжение, особенно если после него стоит многоточие. Третий и четвертый варианты более ритмичны (особенно четвертый), в них тоже есть однообразие, но оно действует иначе, чем в первом варианте, а отсутствие запятых в пятом как бы стирает модуляции тона и выравнивает интонацию при чтении (пусть воображаемом, “про себя”).

Теперь переберем аналогичные комбинации в английском.

1. A, B, C

2. A, B, and C

3. A, B and C

4. A, and B, and C

5. A and B and C

Что полезного можно извлечь из сравнения этих наборов вариантов в двух языках? Во-первых, вариант, соответствующий нашему № 4, в английском отсутствует вовсе (а вот если однородных членов два, то он есть: это вариант с составным союзом both… and), а значит, оригинал никогда не подскажет переводчику, что он может использовать эту схему, и он должен вспомнить о ней сам.

Зато – это во-вторых – в русском нет варианта, соответствующего английскому № 2, с так называемой “оксфордской запятой” перед and. Уже по ее названию понятно, что этот вариант скорее выберет высоколобый писатель, стремящийся подчеркнуть академическую правильность своего языка, и хотя в переводе оксфордская запятая неизбежно пропадет, ее вклад в общий тон и стиль оригинала не должен пройти для переводчика незамеченным; пусть компенсирует эту потерю другими средствами.

В-третьих, английский вариант № 5 употребляется едва ли не чаще, чем № 4 (между русскими № 5 и № 3 соотношение обратное), и при переводе он скорее перейдет в русский № 2, чем в какой-нибудь другой. Его очень любит, например, Роальд Даль; частое употребление такой схемы сочетания однородных членов придает его прозе особую узнаваемую интонацию, легкий оттенок беззаботной и простодушной энергичности, очень подходящей для стартовых фрагментов его рассказов-страшилок, но монотонность, возникающая при переносе ее в русский путем замены на № 3 или № 5 из нашего набора, выглядит чересчур нарочитой. Вот фраза из зачина новеллы “Хозяйка пансиона” (Roald Dahl, The Landlady):

Billy thanked him and picked up his suitcase and set out to walk the quartermile to The Bell and Dragon.

И дальше, при описании гостиной:

There was a baby-grand piano and a big sofa and several plump armchairs; and in one corner he spotted a large parrot in a cage.

Ясно, что в переводе каждой из этих фраз не нужно использовать русские схемы № 3 или № 5 и лучше всего пустить в ход более нейтральную схему № 2. Ее мы и видим в разных переводах этого рассказа:

Билли поблагодарил его, взял чемодан и зашагал в указанном направлении к “Колоколу и Дракону”.

Здесь стоял кабинетный рояль, широкий диван и несколько мягких кресел; в одном углу он различил клетку с большим попугаем. (“Хозяйка”, пер. Г. Палагуты)

Билли поблагодарил его, подхватил свой чемодан и пошёл в указанном направлении.

Комната, насколько Билли мог рассмотреть в полутьме, была обставлена добротной мебелью: кабинетный рояль, массивный диван и несколько мягких кресел. В дальнем углу он разглядел клетку с большим попугаем. (“Сдается комната”, пер. В. Полищук)

Стоит заметить, что при описании комнаты Даль не добавляет в свой ряд однородных членов клетку с попугаем, чувствуя, что это был бы уже перебор (хотя третье по счету and в одной фразе его ничуть не смущает).

Совсем другую работу выполняет соединительная связь через and без запятой у американца Кормака Маккарти. Уж он-то не стесняется соединять этим союзом не только три, а и гораздо больше однородных членов, так что эти повторы становятся ярко выраженным стилистическим приемом, у которого даже есть солидное греческое название – полисиндетон (по-нашему это означает “многосоюзие”). Чтобы показать, как это выглядит, приведу довольно пространную цитату из его романа “Старикам тут не место” (Cormac McCarthy, No Country for Old Men):

He ran cold water over his wrists until they stopped bleeding and he tore strips from a handtowel with his teeth and wrapped his wrists and went back into the office. He sat on the desk and fastened the toweling with tape from a dispenser, studying the dead man gaping up from the floor. When he was done he got the deputy’s wallet out of his pocket and took the money and put it in the pocket of his shirt and dropped the wallet to the floor. Then he picked up his air-tank and the stungun and walked out the door and got into the deputy’s car and started the engine and backed around and pulled out and headed up the road.

Одна из причин любви Маккарти к этому приему заключается в том, что он терпеть не может знаки препинания вообще и запятые в частности, а полисиндетон помогает ему избавиться от львиной доли запятых. В современном русском переводе процитированный абзац выглядит так:

Там он пустил холодную воду и держал руки под струей пока запястья не перестали кровоточить, зубами разорвал на полосы полотенце обмотал запястья и вернулся в комнату. Сел на стол скрепил полотенце на запястьях лейкопластырем из аптечки поглядывая на мертвого помощника который лежал с разинутым ртом на полу. Закончив достал бумажник помощника вынул из него деньги спрятал в карман рубашки и бросил бумажник на пол. Потом взял свой баллон вышел сел в машину помощника включил мотор развернулся и выехал на автостраду. (Пер. В. Минушина)

Пунктуация здесь стала откровенно модернистской, чего не скажешь о пунктуации оригинала, зато переводчик сумел отразить в своем тексте авторскую идиосинкразию к запятым. Только вот досада: при этом из перевода практически исчез союз и, а ведь именно слово and один журналист справедливо назвал “самым главным в лексиконе Маккарти”. Насколько удачно такое решение переводчика, пусть каждый судит сам.

Эти примеры показывают, что выбор той или иной синтаксической модели даже для такого довольно стандартного трехчленного комплекса порой диктуется не только ситуативными причинами (то есть необходимостью выдержать стиль, нужный для конкретного произведения или его части), но и личными вкусами автора, – другими словами, является элементом его индивидуального стиля. Конечно, иногда основанием для выбора определенной синтаксической схемы служит лишь общая интонация текста – выбранная, разумеется, опять же автором, но уже из “чисто объективных” соображений, – и в этом случае у нас нет необходимости модифицировать тот базовый язык перевода, понятие которого было введено выше.

Несущая конструкция

Бывают на свете предложения, которые мало кто способен дочитать до конца, не позабыв начала – это хорошо знают любители Пруста, Джойса и Маркеса, – но давайте не будем мучиться с такой экзотикой. Если мы возьмем умеренно сложную и относительно длинную фразу и обдерем ее как липку, убрав из нее все уточнения, пояснения и определения “второго порядка”, то, что останется, и будет ее несущей конструкцией. Чтобы не ходить далеко, проведем эту операцию с только что написанной фразой.

Если мы возьмем фразу и обдерем ее, то, что останется, и будет несущей конструкцией.

Потренируемся на фразе посложнее. Пусть это будет описание общего зала гостиницы, где остановился Чичиков по приезде в губернский город NN:

Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.

Выделим ее несущую конструкцию:

Какие бывают эти залы – всякий знает хорошо: те же стены; тот же потолок; та же люстра; те же картины, – словом, все то же; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с огромными грудями.

В каждом синтаксически самостоятельном фрагменте большой фразы можно различить свою несущую конструкцию. Сделаем это с описанием люстры, хотя тут сокращение выйдет очень незначительным:

…люстра с множеством стеклышек, которые прыгали и звенели, когда половой бегал, помахивая подносом, на котором сидела такая же бездна чашек, как птиц на берегу…

Такая череда цепляющихся друг за дружку придаточных – характерная особенность прозы Гоголя. Частенько не замечал он и повторяющихся которых – но, замечая, старался их убирать.

Как видите, выделение из фразы или ее части несущей конструкции – процедура, не имеющая жесткого алгоритма. Многим из нас, если не всем, в школьные годы приходилось заниматься грамматическим разбором сложных предложений. Переводчику нет нужды проводить подробный анализ такого рода и тем более стремиться при этом к научной строгости, но полезно развить в себе способность видеть, как устроена “в основном” каждая сколько-нибудь длинная фраза: где в ней расположены все подлежащие и сказуемые, как привязаны к ним главные зависимые слова и с помощью каких союзов (и союзных слов) все это скреплено в единое целое. Сложносочиненные и сложноподчиненные предложения похожи на букеты, составленные из простых предложений, как из отдельных цветов, и в такой композиции, как в любой другой, должна просматриваться своя логика и гармония. Мы обсудим лишь некоторые аспекты этой синтаксической флористики, важные для нашего ремесла, а титаническую задачу разработки ее полноценной математической модели (возможно, и вовсе не имеющую решения) оставим лингвистам.

Для начала совершим еще один шаг в сторону упрощения и рассмотрим только структуру связей между простыми предложениями, образующими сложное. Ее удобно записывать в сокращенном виде, например:

А, потому что Б и В

А, хотя Б, В и Г

А и Б, но не В и Г

А и к тому же Б, но если бы не В, то Г…

Переводчику важно уметь, во-первых, видеть эту структуру в каждой придуманной им фразе; во-вторых, распознавать в ней следы чужеродного синтаксиса и устранять их; и, в-третьих, знать ходовые приемы, позволяющие при необходимости упростить эту структуру. Первые два пункта, наверное, сомнений не вызовут, а вот третий может удивить: зачем же упрощать синтаксис оригинала? Разве это не превышение наших полномочий?

Конечно, синтаксис относительно коротких фраз упрощать ни к чему, но есть несколько объективных причин, по которым сложная фраза, переведенная на русский, нередко оказывается немного длиннее и труднее для восприятия, чем оригинальная английская. Первая причина состоит в том, что сами русские слова в среднем длиннее английских. Из-за этого то и дело удлиняются при переводе и фразы. В случае с короткими фразами это не приводит к сколько-нибудь серьезным последствиям, но если фраза, занимавшая в оригинале три строчки, в переводе займет четыре, нашему читателю будет уже заметно труднее ее переварить.

Далее, как мы уже отмечали в разговоре о пунктуации, в русском языке не обходится без запятых ни одна подчинительная связь, да и в некоторых других случаях они появляются в переводе там, где в оригинале их не было. В результате переводная фраза часто перегружается запятыми и становится еще более неудобоваримой: ведь каждая запятая – это маленькая кочка, на которой подпрыгивает читательская телега.

И наконец, третья причина: у нас много составных союзов из двух и даже трех слов, и даже несмотря на современную тенденцию к отмиранию запятых внутри таких союзов, как вместо того чтобы, а также между союзами, вводящими вложенные друг в друга подчинительные части предложения – например, но хотя или однако если, – подчинительные связи в нашем языке обычно выглядят более неуклюжими, чем в английском. Даже в синонимическом ряду союзов, обозначающих самую ходовую причинно-следственную связь: потому что, оттого что, из-за того что, так как, поскольку, ибо, – составных больше, чем простых (и вдобавок у ибо есть архаический оттенок, мешающий часто его употреблять).

Некоторые из приемов, позволяющих упростить синтаксис сложной фразы, мы освоим позже, а сейчас научимся распознавать чаще всего остающиеся в переводе следы английского синтаксиса.

синтаксические кальки. Неумелые переводы изобилуют особенностями построения фраз и словосочетаний, типичными для английского языка, и перечислить все эти признаки чужой грамматики невозможно, так что мы ограничимся лишь некоторыми синтаксическими конструкциями, пользующимися у неопытных переводчиков большой популярностью. Кое-какие из них мы уже обсудили – это предложения с неестественным для русского языка порядком слов, скопированным с оригинала, названия с деепричастиями и инфинитивами, обе фразы в коротеньком диалоге “Я так не думаю. – Конечно, думаете”, и другие. Пришла пора разобрать эту важную тему подробнее, и мы сделаем это здесь, в разговоре о несущих конструкциях, поскольку заметить синтаксическую кальку в сложной фразе труднее, чем в простой, и к тому же многие из таких калек характерны именно для предложений с подчинительной связью.

Начнем с универсальной кальки, распространенной не меньше, чем копирование жесткого порядка слов в тех фразах, где русский язык диктует свои интонационные правила, – с согласования по английскому образцу глагольных времен в сложноподчиненных предложениях. Что такое английское согласование времен, вы знаете (а если не знаете или забыли, почитайте на каком-нибудь школьном сайте в интернете). Скажу только, что соотношения глагольных времен в сложной фразе – вещь довольно хитрая и прочно связанная с образом мышления носителей языка, в чем мы убедимся еще не раз. Привычка согласовывать времена внутри отдельных предложений проникла в сознание носителей английского так глубоко (или, наоборот, так хорошо отражает работу их сознания), что они порой согласовывают их и в соседних предложениях и даже в целых фрагментах текста. К примеру, вот как герой романа Вьет Тхань Нгуена “Сочувствующий” (Viet Thanh Nguyen, The Sympathizer) рассказывает о своей жизни в Америке, попутно размышляя о культурных различиях между вьетнамцами и американцами:

Presumably my half-Occidental status has helped me, perhaps innately, in understanding the American character, culture, and customs. Yet another difference manifested itself that you might find puzzling, this time around romantic behaviors and attitudes. We courted but Americans dated, a pragmatic custom whereby a male and a female set a mutually agreeable time to meet, as if to negotiate a potentially profitable business venture. Americans understood dating to be about investments and gains, short or long term, but we saw romance and courtship as being about losses. After all, the only worthwhile courtship involved persuading a woman who could not be persuaded, not a woman already predisposed to examine her calendar for her availability.

Поскольку рассказ ведется в прошедшем времени, даже утверждения общего характера, начинающиеся с третьей фразы, тоже затягиваются в прошлое временнóй формой своих сказуемых (We courted… but Americans dated…). Даже если представить себе, что с той поры, о которой идет речь, оба народа изменили свои романтические привычки (хотя в отношении американцев это определенно не так), а стало быть, в третьей и четвертой фразах прошедшее время уместно, уж в пятой-то оно с нашей точки зрения явно ни к чему. В переводе пришлось переключиться на настоящее время в последних трех фразах из пяти:

Наверное, мое полузападное происхождение помогло мне хотя бы в какой-то степени понять американский характер, культуру и повадки. Теперь настал черед проявиться и еще одному различию, которое может вас озадачить, на сей раз в области романтических отношений. У нас принято ухаживать, но американцы “встречаются” – и при этом, следуя принятому в их стране прагматическому обычаю, выбирают для своих встреч время, удобное как мужчине, так и женщине, точно договариваясь о взаимовыгодном деловом начинании. Американцы оценивают свои романы с точки зрения инвестиций и возможной прибыли в скором либо отдаленном будущем, а для нас любовь и ухаживание связаны в первую очередь с неудачами и разочарованиями. В конце концов, ухаживание есть не что иное, как попытка уговорить женщину, не склонную поддаваться на ваши уговоры, а не ту, что готова предоставить себя в ваше распоряжение с учетом графика своей занятости^[9].

Перенос английского согласования времен в перевод не так безобиден, как может показаться. Иногда при этом серьезно меняется смысл написанного. Например, переведя фразу “I knew they were friends” как “Я знал, что они были друзьями”, мы введем читателей в заблуждение: они подумают, что дружба между фигурантами придаточной части осталась в прошлом относительно того момента, о котором говорит рассказчик.

Любопытно, что чуждое современному русскому языку согласование времен в сложноподчиненных фразах вполне обычно для нашей классики. В прозе Льва Толстого и вообще немало синтаксических галлицизмов (согласование времен есть и во французском), так что не стоит удивляться фразам наподобие такой:

Чернышев тотчас же по лицу и, главное, глазам Николая понял, что он нынче был особенно не в духе, и, зная вчерашнее его похождение, понял, отчего это происходило.

“Хаджи-Мурат”

Есть такое и у Гоголя:

Дыхание его переводилось с трудом, и когда он попробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал, что оно билось, как перепелка в клетке.

“Мертвые души”

Это “европейское” согласование – не редкость даже у такого блестящего стилиста, как Чехов:

Тяжелая неуклюжая баржа отделилась от берега и поплыла меж кустов тальника, и только по тому, что тальник медленно уходил назад, заметно было, что она не стояла на одном месте, а двигалась. ‹…› Было в потемках похоже на то, как будто люди сидели на каком-то допотопном животном с длинными лапами и уплывали на нем в холодную унылую страну, ту самую, которая иногда снится во время кошмара.

“В ссылке”

Видимо, в ту пору грамматическая норма в этом отношении была нестрогой, да и публика – как пишущая, так и читающая, – не видела в таком “иностранном” синтаксисе ничего дурного, поскольку писали и читали книги в основном люди, хорошо знающие европейские языки. Сейчас же это считается ошибкой, однако в плохих переводах примеров с ненужным согласованием времен сколько угодно, и я не стану злоупотреблять вашим вниманием, цитируя их.

Еще одна калька-универсал – вопросительные предложения со словом пожалуйста. По правилам русского языка этим словом можно сопровождать просьбу, но не вопрос. Английское же please в силу привычной, механической вежливости носителей этого языка добавляется в любое обращение как в вопросительной, так и в повелительной форме и стерлось почти до незаметности. Например, рассказ классика американской литературы второй половины XX века Раймонда Карвера (и его одноименный сборник) называется Will you please be quiet, please? – чтобы вложить в вопрос толику дополнительного раздражения, Карверу пришлось даже повторить слово please дважды. (По интонации это название примерно соответствует русскому “Да замолчи же ты наконец!”, но чтобы предложить хороший перевод, нужно прочесть весь рассказ. Иначе мы даже не знаем, как выбрать между ты и вы: ведь эти слова могут быть произнесены в пылу семейной ссоры, как и происходит в рассказе, а могут – в адрес чересчур расшумевшихся соседей.) Сейчас вопрос, начинающийся словами “Можно (мне), пожалуйста…”, задают постоянно; очевидно, что это калька английского “May I please…”. Скорее всего, она закрепится в нашем языке подобно множеству других неправильностей, но пока ее еще не узаконили.

Третья универсальная калька – копирование пассивной глагольной конструкции: например, “я был уволен” (I was fired) вместо “меня уволили”. Вообще-то и в английском употребление сказуемых в пассивной форме не поощряется. Уильям Зинсер, отрывки из книги которого я уже цитировал, по отношению к такой практике безжалостен:

Везде, где это возможно, старайтесь обходиться без пассивных конструкций. В том, что касается ясности и энергичности, разница между действительным и страдательным залогом эквивалентна разнице между жизнью и смертью… Глаголы – самые важные из ваших инструментов. Они толкают фразу вперед и сообщают ей напор. Глаголы в активной форме толкают энергично, а в пассивной – тащат кое-как.

И тем не менее в английском языке пассивные конструкции используются чаще, чем в русском, – может быть, потому, что заменяющая их неопределенно-личная форма сопровождается там местоимением they и из-за этого не так удобна. Конечно, иногда страдательный залог оказывается нужен писателю именно благодаря своей редкости и специфической окраске. Например, в той фразе из “Зависти” Олеши, которую я приводил в главе “Универсальность” – помните, про дегустацию колбасы? – пассивная форма сказуемого не только разнообразит и освежает текст, но и помогает автору имитировать бесстрастный тон научной статьи.

Теперь перейдем к калькам более конкретного вида. В самом начале книги я вспоминал битловскую песенку, которая называется I saw her standing there. Эта конструкция, в подстрочном переводе “я (у)видел А делающим Б”, обычна для английского языка; часто попадается еще и что-нибудь вроде “I found myself getting agitated”, буквально “Я обнаружил себя начинающим волноваться”. Конечно, настолько дословно последнюю фразу не переведет даже самый большой чудак, но в длинных периодах, где такая синтаксическая структура не бросается в глаза, она может проскользнуть в перевод и у профессионала. Чтобы избавиться от нее, часто бывает удобно перейти к сложноподчиненному предложению: “Я увидел, как А делает Б”, “Я почувствовал, что начинаю волноваться”, – но иногда этот вариант не проходит. Назвав песню “Я увидел, как она там стояла”, мы вряд ли останемся довольны уровнем своего переводческого мастерства. Мало того что эта фраза звучит по-дурацки, еще и само слово как вызывает недоумение: может быть, девушка стояла каким-то особенным способом, на голове или на четвереньках? Замена как на что тоже не слишком помогает. Пожалуй, лучшим переводом этого названия с учетом содержания песни было бы “Средь шумного бала, случайно”…

Попадается ли рассмотренный оборот в нашей отечественной прозе? Как это ни удивительно, да: