Текст книги "Игра слов. Практика и идеология художественного перевода"
Автор книги: Владимир Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
На английском престоле восседал король с широкой челюстью и королева с некрасивым лицом; на французском престоле восседал король с широкой челюстью и королева с красивым лицом. В обоих государствах вельможи и лорды, обладатели благ земных, были твердо убеждены, что все благополучно и прочно установлено раз и навсегда.
Второй тоже немолод и выполнен четой профессиональных литераторов – Марии Богословской, которая была участницей знаменитого кашкинского семинара, и ее супруга Сергея Боброва:
Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе как в превосходной степени.
В то время на английском престоле сидел король с тяжелой челюстью и некрасивая королева; король с тяжелой челюстью и красивая королева сидели на французском престоле. И в той и в другой стране лорды, хранители земных благ, считали незыблемой истиной, что существующий порядок вещей установлен раз навсегда, на веки вечные.
Наверное, вы сразу увидели в обоих переводах уже знакомую нам лексическую кальку – челюсть у королей. Пожалуй, подбородок был бы уместнее. К тому же, судя по портретам Георга III и Людовика XVI, подбородок (или, если угодно, челюсть) последнего никак нельзя назвать широким, а сочетание “король с тяжелой челюстью” вызывает в уме образ ветхозаветного Самсона, которого за заслуги перед отечеством произвели в короли. Отметим и парочку других лексических неточностей во втором переводе: буквальная передача слова lords произвела на свет французских лордов, а обрушиться живые люди могут только в переносном смысле – на врага или на бюрократизм, – так что здесь оно выбрано неудачно. Впрочем, и первый перевод в этом отношении неидеален: выбор слова обладатели можно оправдать разве что пословицей “что охраняешь, то имеешь”[14]. А еще в оригинале есть библейская аллюзия, те самые loaves and fishes, которыми Иисус Христос умудрился накормить примерно пять тысяч человек. Конечно, все переводчики ее заметили, только вот в переводы она не проникла[15]. Причины этого понятны, однако потеря кажется существенной, особенно если учесть, что голод был неизменным спутником Французской революции на всех ее этапах. Может быть, тут спасли бы наши традиционные русские и вместе с тем общеевропейские хлеб и соль?
Теперь обратимся к синтаксису. По синтаксической структуре второй перевод гораздо дальше от оригинала, чем первый. Из-за этого в его стартовой фразе напрочь пропала диккенсовская чеканность и осталась только какая-то невнятная скороговорка. К тому же эту фразу крошат на куски четыре тире. Так что же, поздравим Бекетову с победой, а самих себя – с решением задачи?
Но не все так просто. Присмотримся к началу первого перевода. Во-первых, и Бекетова не осмелилась воспроизвести синтаксис оригинала в точности: она затормозила энергичную, динамичную фразу Диккенса точками с запятой (а ведь сам Диккенс, викторианец, писавший в пору расцвета этого знака, вспомнил о нем только во втором абзаце). Напрашивается догадка, что Богословская с Бобровым изменили синтаксис отчасти ради того, чтобы сохранить динамику хотя бы в одном большом фрагменте фразы, – но потери при этом оказались все-таки слишком значительными. По-моему, здесь можно было бы сохранить и авторские повторы, и авторские запятые, – иначе говоря, взять лучшее от обоих переводов. Напрасно, на мой взгляд, проигнорировали переводчики и диккенсовский шутливый эвфемизм в конце первого периода, the other way; и если преисподняя во втором переводе хотя бы дает нужное ритмическое удлинение, то в первом переводе исчезло и оно.
Однако же все это выглядит аргументами в пользу еще более жесткого следования синтаксису оригинала. А есть ли контраргументы?
Есть. В перевод Бекетовой пробрались две синтаксические кальки. Первая – повтор “престоле восседали” во втором абзаце. На русском эти слова с успехом заменяет тире, и параллелизм от такой замены вовсе не страдает, зато точка с запятой естественным образом превращается в запятую. Вторая – “королева с таким-то лицом”: в этом сочетании просвечивает английский, особенно когда этой королеве с лицом составляет пару король с челюстью. Представьте себе, что вы прочли в открытой наугад книге фразу “В комнату ворвалась женщина с рассерженным лицом” – разве это не натолкнет вас на мысль, что перед вами перевод? Так что здесь Богословская с Бобровым вполне справедливо пожертвовали долей авторского параллелизма.
Итак, напрашивается вывод: риторику оригинала желательно воспроизводить в переводе как можно полнее, если только это не приводит к появлению в нем заметных следов чужеземного синтаксиса. Те элементы риторики, которые не переносятся в русский текст естественным образом, лучше опустить, а если стиль автора при этом существенно пострадает, переводчику следует попытаться скомпенсировать потери какими-нибудь “родными” риторическими средствами. Ограничусь пока этим приблизительным рецептом и в завершение главы укажу еще на несколько мелких погрешностей в только что разобранных переводах Диккенса – это будет хорошим мостиком к следующему разделу о борьбе с мусором.
Первый перевод. В заключительной части первой фразы за союзом что следует еще союз чтобы; это небольшой грех, но отчего бы вместо “чтобы к нему применялась” не написать “применять к нему”? Далее, немного странно сейчас смотрится двукратное восседал в единственном числе; логичнее было бы дважды повторить восседали, тем более что это соответствует нынешним нормам политкорректности. И наконец, в конце нашего мини-отрывка возникла легкая синтаксическая путаница: по смыслу (да и грамматически) слово благополучно выглядит обстоятельством, однородным всему сочетанию “прочно установлено раз и навсегда”, но чисто зрительно как однородные воспринимаются слова “благополучно и прочно”.
Второй перевод. Не совсем понятно, зачем переводчики отошли от диккенсовской антитезы, сменив зиму на стужу; этой заменой они вряд ли что-то выиграли. Не очень уместным выглядит “уже и тогда”, словно представители того времени горланят до сих пор. Пара сказуемых сидел – сидели в первой фразе второго абзаца нарушает параллельность; логичнее было бы дважды повторить сидели. Сочетание “существующий порядок вещей” с его тремя щ тяжеловато для гладкого и энергичного диккенсовского зачина. И наконец, для чего в конце фрагмента дважды повторять разными словами одно и то же? Разве не достаточно было бы завершить фразу либо словами “раз и навсегда”, либо словами “на веки вечные”? Ведь этим ненужным повтором переводчики снова разрушают чеканность диккенсовской прозы.
Вы можете счесть некоторые из этих замечаний мелкими придирками и будете по-своему правы. Я говорю об этих мелочах лишь ради того, чтобы обратить на них ваше внимание, а что делать с ними дальше, решайте сами. Ни один переводчик не в силах заметить даже в чужом, а тем более в своем переводе все шероховатости, да и мнения о том, насколько шероховата каждая шероховатость, частенько расходятся.
Уборка мусора
Теперь наша фраза почти готова. Лексика в ней налажена, синтаксис выправлен; хотя разговор о стиле у нас еще впереди, будем считать, что нам удалось сохранить и отличительные черты авторской манеры или найти им адекватную замену. Осталось провести только одну важную заключительную операцию – убрать мусор.
Но что же под этим понимается? По отношению к устной речи мусором обычно именуют лишние и в особенности часто повторяющиеся слова, все эти ну, типа, короче и на самом деле – они даже получили специальное название слов-паразитов. Для человека пишущего мусор – это все, что мешает ясному выражению его мыслей и чувств. Вот как говорит об этом Уильям Зинсер, чью книгу я уже не раз цитировал:
Словесный мусор – это беда нашей страны. Мы, американцы, душим себя тяжеловесными оборотами, ненужными повторами, помпезными завитушками и бессмысленным жаргоном[16].
Тут, пожалуй, место лидера занимают уже не слова-паразиты, а печально известный канцелярит. Проникает он и в переводы, но все же для нас, переводчиков, мусор – это не только и, главное, не столько канцелярит, тем более что и он, и даже слова-паразиты в художественной прозе могут выполнять чрезвычайно существенные функции (извините за канцелярит, но иногда он приходится очень кстати). В нашем ремесле мусором считается все, что угодило в русскую фразу и осталось там по недосмотру, – все, что может попасться на глаза читателю и сбить его с нужного настроя. Разновидностей такого мусора множество, и кое-какие из них мы сейчас обсудим, но объединяет их одно: все они “мелочи” в том смысле, что умеют ловко прятаться, но вред любая из них может нанести огромный – как единственная фальшивая нотка, взятая во время концерта второстепенным инструментом большого оркестра. Пройдемся по основным из этих разновидностей, иногда с примерами для пущей ясности.
1. Одинаковые и однокоренные слова
Это, наверное, самый известный и распространенный вид мусора. Его подвид – уже упоминавшиеся в главе “Упрощение синтаксической структуры” повторы слова который в разных родах, падежах и числах. С которыми ведут беспощадную борьбу почти все писатели и переводчики, но которые стоят насмерть и иногда одерживают локальные победы. Еще один подвид – повторы глагола быть в разных формах. Борясь с такими повторами, переводчики иногда попадают из огня да в полымя – мы уже разбирали случай, когда вместо “на нем был малиновый цилиндр” пишут “он носил малиновый цилиндр”, и выходит, что герой щеголял в этом головном уборе постоянно. Другая замена быть, о которой уже говорилось, – глагол являться. Его вообще желательно избегать: уж очень он отдает официозом, канцелярщиной и прочим бюрократизмом. Любопытно, что всего лишь приставка по превращает его в совершенно нормальный нейтральный глагол.
Разумеется, повтор однокоренных, а то и одинаковых слов может быть и намеренным – и тогда это вовсе не мусор, а риторическая фигура (например, анафора или эпифора), то есть украшение. Расскажу в связи с этим историю из своей практики. Как-то раз один мой небольшой перевод редактировал ирландец, хорошо знающий русский. Точнее говоря, это была не столько редактура, сколько проверка на смысловое соответствие оригиналу, потому что редактировать перевод художественного произведения на неродной язык – очень сомнительная затея. Увидев, что слово anger переведено как досада, он поинтересовался, почему я выбрал такой неожиданный вариант (хотя по смыслу он годился) вместо очевидного гнева. Я объяснил, что слово гнев уже есть по соседству. “Надо же, – удивился он. – А я думал, что вы, русские, не обращаете внимания на такие повторы”. Тут настал мой черед удивляться. Я спросил, откуда он это взял, и услышал в ответ цитату из “Анны Карениной”: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему”.
Сказанное о повторах слов справедливо для любой разновидности мусора: она может оказаться и не мусором, но если вы не ирландец, отличить одно от другого не составит труда.
2. Повторы заметных букв и буквосочетаний
Заметнее всего в русском, пожалуй, шипящие – шипит уже само это слово. Обсуждая причастия действительного залога, мы отмечали, какие неудобные у них суффиксы, а поскольку причастие и комбинация который + глагол взаимозаменяемы, переводчику приходится лавировать между которыми и “вшами”, как между Сциллой и Харибдой.
В переводной фразе может нечаянно образоваться избыток и других сравнительно редкоупотребимых букв – э, ю, ф, ч. Есть в русском буквы, которые не кажутся редкоупотребимыми, но на самом деле таковы; это, например, б и з. Если в тексте встанут рядом хотя бы три (а иногда и два) слова, начинающиеся на одну из этих букв, их будет трудно не заметить. Вообще первое место в слове повышает заметность практически любой буквы, кроме разве что п, на которую в русском начинается самое большое количество слов. Здесь между нашими литературами есть одно любопытное различие. Англоязычные писатели, особенно юмористы, частенько составляют из слов, начинающихся с одной и той же буквы, пары и даже более длинные цепочки с целью позабавить своих читателей; у нас этот прием почти никогда не используется. К примеру, герой рассказа О. Генри “Записки желтого пса” (O. Henry, Memoirs of a Yellow Dog) подбадривает своего хозяина-подкаблучника фразой (в переводе с собачьего на человечий, в данном случае английский):
Brace up, Benedick, and bid the blues begone[17], –
и тут же называет его the matrimonial mishap:
The matrimonial mishap looked down at me with almost canine intelligence in his face.
Вот два перевода двух этих фраз:
– Давай, бывший холостяк, прощайся с жизнью по совести.
А он, вислоухий матримон, посмотрел на меня сверху вниз с таким пониманием, словно не человек, а почти что собака. (Пер. В. Муравьева)
– Бодрись и забудь тоску.
Матримониальное недоразумение посмотрело на меня вниз с почти собачьим выражением лица. (Пер. под ред. В. Азова)
Ни в одном из вариантов нет аналога словесной игры О. Генри, и если сочетание из двух слов на букву m переводчики могли счесть ненамеренным, то уж о пяти словах на b в одной коротенькой фразе такого точно не скажешь. Значит, решение их сознательно – и, по-моему, вполне оправданно (а о других их решениях нам сейчас рассуждать ни к чему).
Итак, если соседние русские слова начинаются с одной и той же буквы, это обычно не воспринимается как литературный прием, а если эта буква еще и сравнительно редкая, и вовсе выглядит неряшливостью со стороны автора. Нам, русскоязычным читателям, повезло: у нас есть автор, на которого не может пасть даже тень обвинения в подобной неряшливости, и зовут его Сергей Довлатов. Возможно, вы знаете, что все слова в каждой написанной им фразе (за редкими исключениями) начинаются с разных букв[18]. Сам он объяснял это необычное правило стремлением к самодисциплине: ведь оно заставляет писателя экономить слова и очень тщательно выбирать те немногие, без которых нельзя обойтись. Но теперь мы видим, что с этим связан и дополнительный бонус: когда в русской фразе нет даже двух слов с одинаковыми начальными буквами, она выглядит чище, опрятнее, расчетливее – в хорошем смысле.
Пример Довлатова заставляет нас сделать чрезвычайно важный вывод. Едва ли стоит сомневаться в том, что очень немногие из его читателей знают о странном ограничении, которое он на себя наложил, и почти никто из тех, кто о нем знает (а я думаю, что и вовсе никто), не обнаружил его самостоятельно, без чужой подсказки. Однако чистота, выверенность, какая-то особенная прозрачность довлатовской прозы прямо-таки бросается в глаза, и теперь мы знаем один из ее маленьких секретов. А вывод из этого такой: читатели почти (или вовсе) не замечают того, по каким правилам скроен и сшит художественный текст, но писательские приемы – или хитрости, или даже уловки – все равно на них действуют. И у этого вывода есть сразу несколько очень важных следствий.
Первое: мы обязаны вычищать свои переводы до последней соринки, и мысль “а, ладно, все равно никто не заметит” никогда не может служить нам оправданием. Даже если не заметят, то обязательно почувствуют.
Второе: нужно самым внимательным образом присматриваться к малозаметным техническим особенностям письма автора и изо всех сил стараться разгадать рецепты его кухни. Это непременно окупится.
И третье: читатель наивен, доверчив и обманываться рад. Грех этим не воспользоваться – конечно, только в благородных целях. А благородная цель у нас одна: создать нужное впечатление, и ради этой цели мы имеем право пойти даже на незаконные приемы. Да, если читатель нас раскусит и поймет, что мы обвели его вокруг пальца, это выйдет нам боком (извините за это сложное балетное движение). Но золотая овчинка стоит выделки. А о том, что это за незаконные приемы и когда имеет смысл идти на риск, связанный с их применением, мы еще поговорим.
3. Обилие существительных
Давно подмечено, что переводы с английского на русский часто оказываются перегружены существительными. Избыток существительных, пусть даже сдобренных прилагательными, тормозит фразу. Особенно вредны отглагольные, заканчивающиеся на -ние: они часто бывают еще и длинными, да и одинаковые окончания быстро начинают мозолить глаза. Не украшают фразу и несколько существительных на -ость, тоже из-за большой средней длины и одинаковых окончаний.
4. Цепочки родительных падежей
Есть у существительных (в том числе снабженных прилагательными) и еще одно нехорошее свойство: они нередко налипают друг на друга в форме родительного падежа, образуя цепочки (“снижение темпов размножения обитателей тропических лесов…”). А в художественном тексте даже два-три существительных в родительном падеже подряд смотрятся неважно.
5. Труднопроизносимые слова и словосочетания
Их лучше избегать, даже если мы переводим не фильм и не пьесу, а обычный роман или рассказ, который никто не собирается читать вслух (хотя при нынешней популярности аудиокниг этого никто не может гарантировать заранее). Вот начало того самого рассказа Роальда Даля “Миссис Бискби и шуба полковника”, на примере из которого мы изучали неприятности, поджидающие переводчика при употреблении деепричастий:
America is the land of opportunities for women. Already they own about eighty-five percent of the wealth of the nation.
Один из переводов выглядит так:
Америка – страна больших возможностей для женщин. Они уже владеют примерно восьмьюдесятью пятью процентами национального богатства. (Пер. И. Богданова)
На словах “восьмьюдесятью пятью” читатель мысленно спотыкается. Другая переводчица попыталась избежать этой неприятности:
Америка – страна широчайших возможностей для женщин. Уже сейчас они являются владелицами примерно восьмидесяти пяти процентов всего достояния нации. (Пер. Г. Палагуты)
В родительном падеже числительное прочесть легче, но этот выигрыш сводится на нет неуклюжим “являются владелицами”. Любопытно, что упрямый творительный падеж, изгнанный из числительного, удержался здесь в существительном. Интереснее поступил имярек, чей перевод можно найти в интернете:
Америка – страна больших возможностей; в том числе и для женщин. Уже теперь они владеют девяноста пятью процентами достояния нации.
Он оставил творительный падеж, но пожертвовал фактической точностью, чтобы сделать числительное более удобочитаемым. Что ж, это вполне допустимо, но почему бы не подыскать к глаголу “владеть” синоним с другим управлением и таким образом не избавиться от творительного падежа полностью? Это кажется самым естественным решением. Так и поступил четвертый переводчик:
Америка для женщин – страна блестящих возможностей. Женщинам уже принадлежат восемьдесят пять процентов национального богатства. (Пер. В. Когана)
6. Черты поэтической речи: рифмы, ассонансы, аллитерации, стихотворный размер
Случайные рифмы в прозе никому не нужны; они выглядят как неудачная, а то и глупая попытка пошутить. Заметны они – и потому подлежат уничтожению – чаще всего тогда, когда рифмуются два стоящих рядом слова (“этот метод”) или целые синтагмы (“Нам велели, чтобы мы больше не пели”).
С прочими элементами поэтической речи дело обстоит сложнее, потому что все они иногда проскальзывают в прозе исподволь, незаметно даже для самих писателей. Эти элементы появляются в словосочетаниях, на которые падает особый акцент, в рядах однородных членов, как мы видели на примере перевода Бальмонтом фразы о принце Просперо, и особенно в эмоционально насыщенных, кульминационных эпизодах, когда прозаическая речь становится более напряженной, более ритмичной, обретает более выраженный мелодический рисунок – одним словом, поэтизируется. Примеры поэтизации такого рода мы увидим в части, посвященной стилю. А пока просто запомним, что любые поэтические финтифлюшки, угодившие в прозу ненароком и без всякой цели, следует беспощадно удалять.
7. Избыток возвратных глаголов
За глаголами на -ся приходится следить так же пристально, как за которыми и причастиями. Это все, что нужно знать о возвратных глаголах.
8. Омонимы
В переводе одного фантастического рассказа было написано, что кожа голодающих обитателей далекой планеты натянулась на черепах. Откуда на этой планете взялись черепахи, спросите вы, и зачем человеческая кожа вздумала на них натянуться? А никаких черепах и не было.
В другой переводной книге сообщалось, что инопланетяне попадали на Землю в разное время суток. Тут и ударение не выручит: увидев его в слове попадали даже в нужном месте, читатель непременно улыбнется. Ничего не поделаешь – надо писать прилетали или приземлялись. Вообще слова, в которых во избежание неправильного прочтения требуется ставить ударение, неудобны для употребления (вот вам заодно и образец фразы с мусором разновидности № 3). Из-за этого дефекта приходится почти всегда отказываться, например, от слова чудный в косвенных падежах, прекрасного во всех прочих отношениях.
9. Путаница с зависимыми словами
Вот еще одна фраза из романа Джека Лондона “Майкл, брат Джерри”:
Капитан Доун застал своего помощника отпирающим подобранным ключом стол, где хранился вахтенный журнал. (Пер. Н. Ман)
Два причастия в творительном падеже относятся к разным словам, но их соседство слегка сбивает с толку. Лучше обойтись без него, не говоря уж о том, что оборот “застал отпирающим” сам по себе попахивает английским. Забавно, что тут есть и мусор предыдущей разновидности: ведь у слова подобранный два значения.
10. Двусмысленности и ненужные ассоциации
Ассоциативное мышление свойственно всем нам, хотя и в разной степени. Иногда (и не так уж редко) в тексте вдруг будто бы проскальзывает намек на что-то неприличное, тень скабрезной шутки, как, например, во фразе “Перед ним лежала голая равнина”. Тут многие, наверное, припомнят известную присказку: “Каждый понимает услышанное в меру своей испорченности”. Пусть так, но нам, переводчикам, от этого не легче, поскольку изрядную долю читательского контингента смело можно считать испорченной. Да и вообще, если что-то пришло в голову переводчику, кому-нибудь из читателей перевода (если их будет немало, а ведь мы на это рассчитываем) обязательно придет в голову то же самое.
Иногда из-за борьбы с мусором такого рода страдают самые обычные и вполне невинные слова. Сейчас, например, многие редакторы объявили войну не только слову кончить, но и слову кончиться, которое, казалось бы, и вовсе ни в чем не виновато, и требуют, чтобы ночь или дорога не кончалась, а непременно заканчивалась. Такие перегибы нельзя приветствовать.
Бывают и другие разновидности мусора – все их не перечислить, да мы обычно и не занимаемся классификацией того, что сметаем веником в совок и отправляем в ведро. К примеру, сейчас я не внес в свой реестр фразы вроде тех, в которых прямое дополнение притворяется подлежащим: помните лошадь из главы о простых предложениях, не то победившую усталость, не то павшую ее жертвой? Мусором может быть и кучка односложных слов, довольно редких в русском языке и потому обращающих на себя внимание. А вот любопытный образец довольно экзотического фантика, начало книги Ричарда Баха “Чайка по имени Джонатан Ливингстон” (Richard Bach, Jonathan Livingston Seagull):
Было утро, и солнце опять залило сияющим золотом спокойное море, чуть подернутое рябью. (Пер. М. Шишкина)
Вроде бы фраза и фраза, но что-то с ней немножечко не так. И, приглядевшись, мы обнаруживаем почти безраздельное доминирование среднего рода, а из-за него и ударных о (тут же брезжит и тень только что упомянутой неопределенности: солнечные лучи залили море или морские воды залили солнце?). Может быть, Бах и не великий писатель, но в оригинале начало его романа не “окает” и не страдает другими подобными перекосами:
It was morning, and the new sun sparkled gold across the ripples of a gentle sea.
Не буду предлагать другие варианты перевода: ясно, что их бесчисленное множество.
Коварство многих “соринок” состоит в том, что замечают их не все и не сразу. Да и удалить из перевода все изъяны вплоть до самых крошечных попросту невозможно, тем более если на руках у нас не миниатюра из нескольких строчек, а мало-мальски объемный текст. Но стремиться к этому все равно надо: чем больше мусора мы выбросим, тем меньше его останется и тем приятнее будет нашим читателям.
А после уборки наступает пора объединять наши чисто выметенные фразы в единое целое.
III. Работа с текстом
На свете много литературных жанров, и у работы переводчика в каждом из них есть свои особенности. Но чтобы эта книга не превратилась в многотомник, мы рассмотрим только два основных жанра художественной прозы: рассказ (соответствующий английскому short story) и роман (novel), – и добавим к ним обширный жанр с размытыми границами и неуклюжим названием нон-фикшн. Повесть, которая по-английски называется novella – вот вам еще один “ложный друг переводчика”, – пожалуй, не заслуживает отдельного обсуждения, потому что и у нас, и у них определяется как неведома зверушка – ни то ни се, уже не рассказ, но еще и не роман. И хотя всем нам доводилось читать замечательные повести, этот промежуточный жанр писатели действительно любят меньше. Ведь, с одной стороны, повесть уже лишена главных плюсов рассказа: относительной краткости, цельности, проработанности, а с другой – еще не приобрела главных достоинств романа: широты, многоплановости, композиционной свободы, допускающей в том числе и разнообразные вкрапления и отступления.
Итак, сначала мы обсудим принципы работы с текстом, общие для всех трех названных жанров (и для повести тоже), а после этого поговорим немного о жанровой специфике.
Общие принципы
Что же объединяет произведения разных жанров?
Во-первых, любой текст состоит из фраз (рассказы из одного предложения, вроде хемингуэевского шедевра про неношеные детские ботиночки, рассматривать неинтересно; в качестве другого контрпримера можно было бы привести что-нибудь модернистское, вроде заключительной главы джойсовского “Улисса”, но и она, по сути говоря, представляет собой вереницу фраз, точки между которыми опущены). А есть ли что-то общее между самими этими фразами?
Конечно. Все они написаны одним и тем же человеком (раз уж я взялся возражать сам себе, то замечу, что и это не всегда так, но давайте и эти исключения отбросим как несущественные). Поэтому мы начнем с беседы о том, как сохранить в переводе единство стиля – я снова произнесу это ключевое слово, хотя главный и более детальный разговор о стиле нам еще предстоит.
Далее, любой текст независимо от жанра структурирован не только делением на фразы. Почти всегда фразы объединяются в абзацы, а те – в еще более крупные фрагменты. Внутреннее устройство абзацев не должно ускользать от внимания переводчика. Кроме того, не все фразы в произведении – впрочем, так же как и в абзаце, – одинаково важны. О структуре текста и пойдет речь в очередной главе.
Третья глава будет дополнением к предыдущей: она посвящена такому важному элементу текстовой структуры, как прямая речь, в том числе диалоги[19].
Тема четвертой главы – взаимосвязи – смыкается с темой двух предшествующих, потому что переклички между фразами возникают, естественно, уже на уровне абзацев, но существуют и на более высоких уровнях.
Наконец, в пятой главе мы вспомним о своем умении очищать от мусора и доводить до блеска отдельную фразу и подвергнем подобной санобработке весь текст целиком.
Единство стиля
Вы наверняка слышали мнение, что переводить одну фразу, вырванную из текста – а стало быть, лишенную контекста, – не имеет смысла, и это чистая правда. Вспомним, что наш успех зависит от того, насколько сильное впечатление произвел на нас оригинал и в какой степени мы сохраняли это впечатление при себе во время работы. С начала и до конца нам нельзя покидать мир, созданный писателем. Этот мир насквозь пропитан его индивидуальностью, пронизан его неповторимой интонацией, и все фразы, из которых состоит книга, выстроены вдоль силовых линий этого энергетического поля, как железные опилки – в поле магнитном.
Постоянно находясь в этом же поле, мы выстраиваем под его влиянием и свои, русские фразы. Во многом это делается бессознательно. Еще в начале книги я говорил о том, что понять английскую фразу значит увидеть скрывающуюся за ней “картинку”, но мы не только понимаем оригинал рассудком, но и чувствуем его душой (боюсь, что остаться на чисто материалистических позициях тут невозможно). Этот душевный контакт с книгой, который должен сохраняться на протяжении всего процесса перевода, – вещь настолько же трудноопределимая и настолько же несомненная, как контакт лектора со слушателями или актера со зрительным залом. Его разрыв, пусть даже на короткое время, грозит большими неприятностями. Именно поэтому нельзя рассчитывать, что у вас получится хороший перевод, если ваши мысли заняты чем-то другим или что-то (а может быть, кто-то) постоянно вас отвлекает.
Поскольку контакт с оригиналом иногда устанавливается не сразу – я сужу не только по своему опыту, но и по словам коллег, – в самом начале работы над новой книгой нас подстерегает опасность. Она связана с тем, что зачин любого произведения необычайно важен, и все писатели прекрасно это осознают: ведь им нужно заинтриговать, желательно первой же фразой, не только “обычного” читателя, но и издателя, от которого зависит судьба будущей публикации. А переводчику не всегда удается с первых фраз настроить свой голос в унисон с авторским, и даже то, что книга прочитана заранее, не гарантирует мгновенного попадания в нужный тон. Так что к началу приходится возвращаться и проверять его еще не раз; впрочем, то же самое делают и авторы.
Из необходимости этого внутреннего контакта переводчика с книгой (или, если угодно, с духом автора – позволим себе капельку спиритизма) вытекают еще две рекомендации. Во-первых, если книга, которую вы переводите, по-настоящему вам дорога, не надо ни с кем ее делить. К сожалению, многие издатели видят в возможности поручить перевод книги двоим, а то и нескольким исполнителям одни только плюсы. И срок выполнения заказа при этом сокращается, и риска вроде бы меньше: переводчики ведь тоже не ангелы, могут и подвести, а тут в случае чего негодной или недоделанной окажется лишь часть перевода. Но такая возможность несет в себе и угрозу. Вспомните, что любой перевод – это интерпретация. У каждого переводчика свои, особенные отношения с автором, и это всегда сказывается на результате его работы. Редакторам стоит немалого труда сшить вместе куски, переведенные разными людьми, так, чтобы швы между ними были незаметны, и даже если этим будет заниматься очень талантливый и внимательный хирург-редактор, риск получить то, что получилось у доктора Франкенштейна, чересчур велик. Однако жизнь диктует свои законы, и перевод одной книги группой из двух и даже трех человек – нередкое явление. Если члены такой переводческой бригады хорошо знают друг друга и руководствуются в своей работе одинаковыми принципами, результат может получиться вполне приемлемым (конечно, не без помощи хорошего редактора). И все же, по моему глубокому убеждению, особенно важные для вас книги нужно переводить только своими силами. Вы сами едва ли останетесь довольны тем, как выглядит перевод, сшитый из разных лоскутов, всего один из которых соткан вашими собственными руками.
