Текст книги "Игра слов. Практика и идеология художественного перевода"

Автор книги: Владимир Бабков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Нередко видали его сидящим у окна и как будто чего-то поджидающим. Вероятно, он поджидал зарю, о которой когда-то мечтал и без которой немыслимо появление солнца.

М. Е. Салтыков-Щедрин “Мелочи жизни”

Почему наш лучший сатирик не написал “…видали, как он сидит…”? Бог весть. Может быть, не хотел повторять в двух соседних фразах одно и то же подлежащее – он? В любом случае спасибо ему: если какой-нибудь редактор примется слишком уж язвительно стыдить нас за нечаянную кальку этого сорта, мы знаем, на кого нам сослаться.

Следующая ходовая калька имеет вид “Я не уверен, так ли это” или “Я не уверен, А или Б”. Все та же английская вежливость и привычка к смягчению категорических выражений привела к вытеснению решительного “I don’t know (if)…” более расплывчатым “I am not sure (if)…”, но по-русски не уверенным можно быть только в чем-то одном: “Я не уверен (в том), что…” – например, в своем выборе или в правоте собеседника.

Также часто встречается в русских переводах буквальный перевод английского “the reason why…”. Американский сериал 13 Reasons Why, снятый по одноименной книге Джея Ашера (Jay Asher, Thirteen Reasons Why), по-русски называется “13 причин почему”, и последнее слово здесь просто лишнее. Может показаться, что эта калька – наше недавнее “приобретение”, но нет; например, в предисловии к “Приключениям Оливера Твиста” читаем:

Не видя никакой причины, в пору писания этой книги, почему подонки общества (поскольку их речь не оскорбляет слуха) не могут служить целям моральным в той же мере, как его пена и сливки, – я дерзнул верить, что это самое “свое время” может и не означать “во все времена” или даже “долгое время”. (Пер. А. Кривцовой)

Этому переводу уже значительно больше полувека. В оригинал можно и не заглядывать: нет сомнений, что мы найдем там все ту же английскую связку the reason why.

Займемся теперь сложноподчиненными предложениями с союзом когда; тут нас ждет целая троица очень распространенных калек. Их легко найти во многих переводах, но для краткости я сам сочиню три русские фразы, построенные по этим чуждым нашему языку схемам:

1. Когда я подошел к окну, я выглянул на улицу.

2. Когда он увидел Саманту в купальнике, у Джорджа отнялся язык.

3. Я читал книгу, когда в дверь постучали.

Разберемся по очереди, что с ними неладно.

1. В английском повтор одного и того же местоимения в качестве подлежащего в главном и придаточном предложениях – обычное дело, а по-русски это выглядит неряшливо. Кроме того, тут напрашивается гораздо более естественная фраза с деепричастием: “Подойдя к окну, я выглянул на улицу”. Почему так не пишут англичане? Потому, что их язык не предлагает здесь хорошего варианта. Чтобы правильно отразить последовательность действий, им понадобился бы для этого какой-нибудь уродливый герундий в перфектной форме: “Having come up to the window…” Уж лучше употребить другую конструкцию, с when.

2. У русского читателя немедленно возникает вопрос: если Саманту увидел “он” (кем бы этот он ни был), почему язык отнялся у Джорджа? Может быть, Джордж наблюдал за его реакцией? В английской фразе местоимение очень часто предшествует тому существительному (как правило, имени), которое оно заменяет; в русской такой порядок сбивает с толку, и более естественным выглядит обратный^[10].

3. Похоже, когда в этой фразе угодило не на свое место. Его следовало бы перебросить в начало: “Когда я читал книгу, в дверь постучали”. Тогда бывшая придаточная часть станет в предложении главной, а главная превратится в развернутое обстоятельство времени. Почему же англичане выбирают такую странную конструкцию? Тут я приведу пример из книги, и все станет понятно:

I was doing my best to skim through this bright little volume when the bell rang. (P. G. Wodehouse, Jeeves takes charge)

Ах вот оно что! Благодаря тому, что сказуемое главной части стоит в Past Continuous, ясно, какое действие продолжительное, а какое произошло “на его фоне”. Да, “зато” у наших глаголов есть категория вида, но здесь это не очень-то помогает. Вот как эта фраза выглядит в двух разных опубликованных переводах:

Я усердно листал страницы этой замечательной книги в веселенькой обложке, когда раздался звонок. (“Вперед, Дживз!”, пер. М. Гилинского)

Сижу я и прилагаю титанические усилия к тому, чтобы ознакомиться с этой занятной книжицей, и тут звонок. (“Командует парадом Дживс”, пер. И. Бернштейн)

Запомним этот прием, он может нам пригодиться: в таких конструкциях when иногда бывает удобно переводить как “и тут” или “и вдруг”. Согласен я с Бернштейн и в том, что никакой “веселенькой обложки” в оригинале нет (по одной фразе судить трудно, но если вы почитаете этот рассказ с начала, то наверняка придете к такому же выводу).

Еще одна калька с подчинительной связью – “слишком А, чтобы Б”. Это слепок с очень ходовой английской конструкции со связкой “too… to…”, как во фразе “The problem is too difficult to be solved”. В английском такие фразы обычны, но их подстрочный перевод на русский выглядит неуклюжим, а то и вовсе нелепым: “Эта задача слишком трудная, чтобы ее решить”. Ясно, что по-русски естественнее сказать (и написать) иначе: “Эта задача так(ая) трудна(я), что ее не решить”. Часто эта схема и оказывается самой удобной: “так А, что (не) Б”. А вот пример копирования той же конструкции, где можно и вовсе обойтись сочинительной связью:

Дель Мар достаточно знал сцену, чтобы прибегать к дешевым мелодраматическим эффектам вроде карманного электрического фонарика. (Джек Лондон “Майкл, брат Джерри”, пер. Н. Ман)

Как выглядит оригинал, легко догадаться, но мы проверим свою догадку:

Del Mar knew the theatre too well to venture any hackneyed melodramatic effect such as an electric torch. (Jack London, Michael, Brother of Jerry)

Если рассуждать логически, русская версия означает, что благодаря своему знанию сцены Дель Мар включил фонарик, – но, конечно, он этого не сделал. И даже если поставить перед глаголом прибегать частицу не, фраза останется тяжелой и нескладной. Напрашивается вариант: “Дель Мар хорошо знал сцену и (,а потому) не стал прибегать…”

Пожалуй, наше перечисление можно на этом закончить. Синтаксических калек великое множество, и запоминать их все нет смысла – на первых порах нужно просто вслушиваться про себя в каждую переведенную фразу в поисках синтаксических примет, которые могут выдать ее иностранное происхождение. Как и другие стандартные процедуры вроде подбора синонимов или перетряхивания слов во фразе с целью определить их оптимальный порядок, это постепенно входит у профессионального переводчика в привычку и начинает выполняться “само собой”.

Напоследок скажу еще несколько слов об общем отношении к синтаксическим калькам. Не нужно их ненавидеть (точно так же, как и кальки лексические): они имеют полное право на существование уже потому, что существуют. Мало того, появление в языке синтаксических калек – это один из путей его естественного развития, а не только “порчи”. Надо просто узнавать их в любом, самом запутанном предложении (многие из них быстро становятся старыми добрыми знакомыми) и вежливо выпроваживать оттуда со словами “See you soon”, а в исключительных случаях даже просить остаться: ведь писатели умудряются использовать в своих целях любое языковое явление, превращая его в стилистический прием. Например, синтаксические кальки могут понадобиться им (а значит, и нам) для имитации речи героя-иностранца или еще для чего-нибудь, а для чего, сразу и не угадаешь.

упрощение синтаксической структуры. Перечислю теперь несколько уловок, позволяющих упростить синтаксис тяжеловесной фразы.

Первая – замена подчинительной связи на сочинительную в предложении, части которого представляют собой причину и следствие. Возьмем для примера фразу “I didn’t go to work yesterday because a cat fell on my head”. Если перевести ее не задумываясь, получится “Вчера я не пошел на работу, потому что мне на голову упала кошка”. Подчинительная связь выражена тут союзом потому что из хорошо знакомого нам синонимического ряда: потому что, оттого что, из-за того что, так как, поскольку, ибо. Если нам по каким-то соображениям надо заменить потому что на синоним, выбор у нас не так уж велик, поскольку (ну вот, мне это уже потребовалось!) многие из имеющихся вариантов не нейтральны по окраске: у так как и поскольку канцелярский, официальный оттенок, а ибо звучит слегка архаически. Можно пополнить этот ряд еще более громоздкими союзами вроде вследствие того что или по той причине, что, но вы понимаете, что такие увальни редко выглядят уместными в переводе обычной книги (хотя совсем забывать о них и не стоит). Иногда удачной заменой оказывается обычное двоеточие: оно ведь тоже умеет обозначать причинно-следственную связь, чем я только что и воспользовался, – но в большинстве случаев такая замена выглядит натянутой: читатель видит (или чувствует), что переводчик хотел избавиться от союза и не нашел лучшего способа, да к тому же двоеточие нельзя употреблять чересчур часто (как в этой фразе). Правда, есть еще один выход: воспользоваться связкой ведь, но и у этого способа хватает недостатков. Во-первых, перед этим словечком обычно слышится пауза, а значит, нужен сильный знак препинания – либо все то же двоеточие, либо заменяющее его тире, – во-вторых, его тоже не пустишь в ход незаметно даже дважды на одной странице, а в-третьих, в нем сквозит что-то вроде упрека или насмешки: мол, как же вы сами не догадались, ведь это так просто! А во взятом нами примере это и вовсе будет выглядеть странно, как будто люди не ходят на работу в основном именно по той причине, что им на голову падают кошки.

Но мы можем и вовсе избавиться от неуклюжей связки, и это поняли еще древние римляне, придумавшие поговорку “Post hoc ergo propter hoc”, а по-русски “После этого – значит, вследствие этого”. Почему бы не написать: “Вчера мне на голову упала кошка, и я не пошел на работу”? Читатель наш не дурак и, конечно, поймет, что первое из этих событий повлекло за собой второе.

Но чем же плох самый первый вариант перевода, с потому что? Да ничем, если это самостоятельная фраза и в соседних нет еще двух-трех таких же союзов, но как быть, если это несущая конструкция гораздо более сложной фразы с несколькими придаточными частями, где, кроме потому что, есть еще и что, и чтобы? Тогда приходится искать способ избавиться хотя бы от одной-двух подчинительных связей.

Еще одну уловку для облегчения синтаксиса подсказывает уже не латинская поговорка, а цитата из книги братьев Стругацких “Понедельник начинается в субботу”: “Там, где асфальт, ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта”. С точки зрения формальной логики в ней заключены два равнозначных утверждения: прямая теорема (из А следует Б, то есть из наличия асфальта следует отсутствие интересного) и теорема, противоположная обратной (из отрицания Б следует отрицание А, то есть из наличия интересного следует отсутствие асфальта). Если у вас чисто гуманитарный склад ума и любые точные науки вам противны, просто подумайте над фразой Стругацких, и вам станет ясно, что в двух ее половинках сказано одно и то же, только разными словами.

Мы уже знаем, что сказать одно и то же разными словами – умение, необходимое переводчику в той же мере, что и умение подбирать синонимы практически к каждому слову. Но тут даже и слова-то почти одинаковые, просто посылка и вывод поменялись местами и одновременно перевернулись вверх тормашками, то есть превратились в свои отрицания, – а смысл при этом волшебным образом не изменился.

Очередной прием основан на знакомом нам с детства арифметическом правиле “минус на минус дает плюс” и идет в ход, когда во фразе накапливается слишком много отрицаний подряд. Например, вместо “я не мог не недоумевать” можно написать “конечно, я очень удивился”.

Иногда в длинной фразе повторяются по нескольку раз не только отрицания не в виде частиц и приставок, но и слог что, входящий в состав многих союзов и других частей речи. Некоторые из союзов, включающих в себя этот слог (в том числе составные), можно заменить на другие (в том числе более короткие), а именно:

чтобы = с целью

несмотря на то, что = хотя

вместо того чтобы = а не… = не… а

В случае последней замены может понадобиться незначительное изменение формы других слов во фразе:

Его отпустили, вместо того чтобы наказать = Его не наказали, а отпустили = Его отпустили, а не наказали.

Еще один полезный “синонимический ряд” связок: тогда, когда = всегда, когда = когда = если:

Когда идет дождь, я надеваю плащ = Если идет дождь, я надеваю плащ.

Очень удобным для упрощения синтаксиса иногда оказывается употребление несобственно-прямой речи – даже если (=даже когда) в оригинале ее нет. Оно переносит действие из прошедшего времени в настоящее, что позволяет сэкономить на глаголах, особенно на связках, которыми служат формы глагола быть. Например, вместо фразы “I was very much surprised” иногда (но, конечно же, далеко не всегда!) можно написать просто “Ну и ну!”, или “Ого!”, или “Просто невероятно…” – и читатель поймет, что это прямая фиксация мысли (а скорее чувства) героя или героини.

В английских книгах нередко попадаются фразы с глаголом wonder, и порой их тоже бывает удобнее всего переводить в форме несобственно-прямой речи. При этом утвердительная фраза становится вопросительной: вместо “I wondered why she did it” пишем “Интересно, почему она на это решилась?”.

Много неприятностей переводчикам – да и писателям – доставляет слово который, которое, если за ним не следить (вот как сейчас), начинает самопроизвольно клонироваться даже в пределах одной фразы. У англичан есть хотя бы пара that и which, которая дает им некоторую свободу (как видите, иногда наше “который” пытается замаскироваться с помощью приставки не – примерно с тем же успехом прячется страус, засовывая голову в песок). Наши же кои и каковые годятся в качестве альтернативы лишь в редких случаях, а замена который на (тот,) что (“Те песни, что пела нам мать…”) меняет интонацию фразы, как правило, на более поэтическую. Однако даже начинающим переводчикам известно – наверное, знал это и Гоголь, – что комбинацию который + глагол можно заменить на причастие; тогда придаточное предложение, где который выступало в роли подлежащего, станет причастным оборотом. Это помогает убрать излишек которых, но одновременно нагружает фразу новыми причастными оборотами, а хрен, как известно, не слаще редьки. И тут мы плавно переходим к следующей теме.

Второстепенные элементы

Конечно, в отношении смысла и стиля эти элементы могут быть и первостепенными; второстепенны они только с точки зрения грамматики. Это то, что поддерживается несущей конструкцией: развернутые определения и обстоятельства, а также вставные фрагменты, представляющие собой самостоятельные фразы, включенные в основную. Сначала мы займемся причастными оборотами (а заодно и причастиями), затем – деепричастными (а заодно и деепричастиями). Первые играют роль определений, вторые – обстоятельств образа действия. Как я уже говорил, и причастия, и деепричастия – это “книжные” части речи; мы довольно редко пользуемся ими при устном общении. Так что на них всегда лежит некоторая печать искусственности – и тем больше причин внимательно следить за правильностью и изяществом их употребления.

причастия и причастные обороты. Вообще говоря, причастие – не очень удобная для писателя (а значит, и для переводчика) часть речи. Русские причастия редко бывают короткими; в среднем они существенно длиннее английских, из которых обычно и получаются при переводе. Кроме того, у причастий действительного залога неприятные суффиксы с шипящими: у причастий настоящего времени с буквой щ, а прошедшего – с буквой ш. За это редакторы в обиходе именуют их “вшами” и стараются давить, если видят в заметном количестве. Причастия же страдательного залога в целом употребляются немного реже. Страдательные настоящего времени часто выглядят совсем уж неестественными (влекомый, читаемый) и потому обращают на себя особое внимание (чем писатели иногда и пользуются, что показывает регулярно обсуждаемый нами на протяжении всей книги пример из “Зависти” Олеши, а также эта фраза), а многие причастия прошедшего имеют тоже довольно приметный суффикс с двумя н и оттого не слишком любимы. Самые же неброские – страдательные причастия прошедшего времени с суффиксом “т” (мятый, побитый и им подобные), которые внешне мало чем отличаются от прилагательных и приятны во всех отношениях.

Из всего этого следует, что переводчику нужно постоянно следить за тем, чтобы а) причастия держались друг от друга подальше, б) у них были по возможности разнообразные суффиксы и в) среди них не попадались чересчур длинные, особенно в косвенных падежах, если только писатель не щеголяет этими словами нарочно (вспомните пастернаковское “Где воздух синь, как узелок с бельем / У выписавшегося из больницы”). Кроме того, как уже говорилось, стилевой диапазон применения страдательных причастий настоящего времени существенно меньше, чем у других причастий.

Как правило, малосимпатичны и фразы с причастными оборотами, вложенными друг в друга по матрешечному принципу, даже если главными в этих оборотах являются причастия разного залога. В таких случаях обычно лучше бывает поменять одно из них на сочетание который + глагол или вовсе убрать. Вот как описывается рубка космического корабля в одном из переводов книги Дугласа Адамса “Автостопом по Галактике” (Douglas Adams, The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy):

…в кабине удалось создать притягательную нарочито-рабочую атмосферу, подчеркнутую рядами огромных мониторов, выстроившихся по выгнутой стене над приборной и навигационной панелями. (Пер. М. Спивак)

Не будем придираться к сомнительному неологизму “нарочито-рабочий” и задумываться о том, можно ли подчеркнуть атмосферу. Просто заметим, что причастные обороты-матрешки выглядят неловко, особенно если учесть, что сразу за вторым причастием следует еще и третье с такой же приставкой. Почему бы не заменить “выстроившихся по” коротеньким предлогом на (конечно, если нас не смущает соседство на с над – но это, пожалуй, меньшее из двух зол)? Еще и одной запятой будет меньше. Впрочем, тут напрашивается традиционное возражение: такие “фразы-луковицы” могут быть характерными для писательского стиля, как у Гоголя. Разве тогда переводчик не должен сохранять их сложную архитектуру? Проверим оригинал:

…the cabin looked excitingly purposeful, with large video screens ranged over the control and guidance system panels on the concave wall, and long banks of computers set into the convex wall.

Ничего такого уж замысловатого в этой фразе нет, зато в ней есть компьютеры на другой стене. Куда же они подевались при переводе? Видимо, были сознательно выброшены. Уж не потому ли, что и без них русская фраза (даже неполная) получилась чересчур громоздкой, в том числе и из-за перегрузки причастиями?

Только что мы обнаружили в переводной книге причастие, которое можно выбросить из текста без всяких потерь. Такие причастия-паразиты – вовсе не редкость. В неумелых переводах с английского то и дело встречаются фразы вроде “Мы увидели дом, расположенный на берегу реки”, “Их ждала машина, припаркованная перед входом в кафе” и им подобные. Появляются они при передаче конструкций, которые мы уже не раз изучали на примере названия песни знаменитых ливерпульцев I saw her standing there. Никому из авторов наших хрестоматийных лирических стихотворений о нежданных встречах – ни Пушкину, помнившему чудное мгновенье, ни А. К. Толстому, сетовавшему на тревоги мирской суеты, – не пришло в голову указать, в каком состоянии находилась та, что покорила их с первого взгляда: стояла она, сидела или двигалась определенным образом. Для английского же с его большей цепкостью в отношении деталей подобные указания обычны. Не стоит переносить их в перевод; достаточно написать просто “Мы увидели на берегу дом”, “Перед входом в кафе их ждала машина”…

Пойдем дальше. Хотя определения в русском языке обыкновенно ставятся перед определяемым словом, причастные обороты, выполняющие функцию определений, можно ставить и после него. Как выбрать между двумя этими вариантами? С одной стороны, позиция определения перед существительным, к которому оно относится, естественнее; с другой стороны, такой порядок порождает ту же проблему, что и длинная цепочка эпитетов: мы вынуждаем читателя запоминать все эти определения в ожидании определяемого слова, а это требует от него дополнительной концентрации. Именно в силу этого громоздкие причастные обороты все-таки лучше размещать после того слова, которое они описывают. Однако – опять эта вечная оговорка! – иные писатели намеренно сочиняют трудные для восприятия фразы “латинского типа” с неочевидными внутренними связями, и в этом есть свои плюсы: решая все новые головоломки, читатель проникается уважением к самому себе и благодарностью к автору, который так высоко оценил его интеллектуальные способности. Тогда и мы, переводчики, не должны позволять читателям расслабляться; вдобавок при постановке причастного оборота перед существительным можно сэкономить на запятых.

И еще одна тонкость, о которой уже упоминалось. Если повествование ведется в прошедшем времени, время причастий можно выбирать на свой вкус – как прошедшее, так и настоящее. Выше я говорил, что Чехов, чей язык можно считать эталоном чистоты, неизменно выбирал в таких случаях причастия прошедшего времени – значит, в его эпоху это было скорее нормой. Вспомним фразу из его повести “Три года”, которую я уже цитировал: “…у заборов росли липы, бросавшие теперь при луне широкую тень…” Сейчас большинство писателей предпочло бы вариант бросающие, особенно рядом со словом теперь. Однако и прежний вариант возможен. В чем разница между ними?

Очевидно, в точке зрения. Выбирая причастие прошедшего времени, мы остаемся на позиции рассказчика, вспоминающего прошлое; причастие же настоящего времени словно переносит нас на место событий, и мы (а следом за нами и читатели) как бы видим то же самое, что видели герои книги. В первом случае дистанция между читателем и историей, которую ему рассказывают, велика; во втором эта история разворачивается прямо у него на глазах. Абсолютно так же меняется точка зрения читателя, когда он переходит из главного предложения со сказуемым, выраженным глаголом в прошедшем времени, в придаточное с глаголом-сказуемым в настоящем, – ведь времена в русской сложноподчиненной фразе сейчас, как правило, не согласуются. Но тут у нас, переводчиков, выбора уже фактически нет, а вот с причастиями он еще открыт. Как сделать его правильно?

Опыт показывает, что в основном решение определяют индивидуальные предпочтения. Но, на мой взгляд, стоит учитывать и характер оригинала. Если это триллер или, шире, книга, действие в которой разворачивается стремительно, и вы чувствуете, что читателя неплохо было бы вовлечь в происходящее поглубже, потрепать ему нервы, – тогда, пожалуй, уместнее использовать причастия настоящего времени. Если, наоборот, тон рассказа скорее взвешенный, отстраненный, созерцательный, то имеет смысл подогнать причастия по времени к глаголам.

Любопытно, что в этом отношении наш язык оказался приспособленным к современным веяниям лучше, чем английский. Художественная проза постепенно становится все более кинематографичной, и причин у этого как минимум две. Во-первых, многие авторы мечтают об экранизации своих книг, а потому они все больше напоминают сценарии (доля англоязычных произведений, написанных в настоящем времени, неуклонно растет, и с этим связана одна из переводческих проблем: для нас такая манера изложения менее привычна). Во-вторых, сама читающая публика потребляет все больше художественной продукции именно в визуальной форме – мы не только читаем, но и смотрим фильмы и сериалы, да и в интернете нынче сплошь картинки и ролики, – а писатели, будучи частью этой же самой публики, прекрасно чувствуют ее настроения и вольно или невольно подстраиваются под них. Но если англоязычный автор все-таки выбирает для своего рассказа прошедшее время, деваться ему уже некуда: родная грамматика заставляет его строго согласовывать все времена. А на русском можно усилить эффект присутствия хотя бы за счет причастий.

Но не пора ли сменить тему? Отдав должное гибридам глаголов с прилагательными, потолкуем теперь о гибридах глаголов с наречиями.

деепричастия и деепричастные обороты. Это, безусловно, самая привередливая часть речи. Впрочем, многие ученые отказывают деепричастию (так же как и причастию) в этом статусе, считая его всего лишь формой глагола. Быть формой глагола, конечно, тоже почетно, потому что глаголы – это мотор любого текста. Но если причастие – глагол обездвиженный, высушенный до состояния состояния, то деепричастие сохраняет глагольную динамику. Есть у деепричастий и еще одно преимущество: за исключением разве что малоупотребимых в настоящее время форм на -вши (и просторечных на -мши), они даже короче родственных им глаголов. А вот причастия, наоборот, длиннее; тут исключение составляют только страдательные в краткой форме. По совокупности достоинств деепричастия весьма ценимы писателями, но при этом требуют к себе особого внимания.

Начнем с того, что грамматически деепричастия зависят как от сказуемого, так и от подлежащего, а значит, в безличных и даже неопределенно-личных предложениях их употреблять не стоит (в определенно-личных и обобщенно-личных подлежащего тоже нет, но там оно подразумевается, так что в них деепричастия уместны). Это допустимо в научной литературе, где не редкость фразы вроде “Подставив значения х и у, можно увидеть, что…”, хотя и в таких случаях лучше писать “(мы) увидим, что…”. Фразы типа “Меня выгнали, обругав напоследок”, то есть неопределенно-личные, тоже выглядят в художественной прозе нехорошо: деепричастию нужна бóльшая конкретность действующего лица, чем сказуемому, а тут ругательства звучат непонятно из чьих уст, словно бы ниоткуда. В неумелых переводах деепричастия во фразах без подлежащего (особенно если это фразы длинные) встречаются то и дело; не буду приводить примеры.

Далее, у действий, выраженных сказуемым и деепричастием, должен быть один и тот же “исполнитель”. Эту заповедь впервые сформулировал еще Ломоносов, твердо заявивший: “Деепричастие должно в лице согласовываться с главным глаголом личным, на котором всей речи состоит сила”. Стоит ли говорить, что Лев Толстой ничтоже сумняшеся нарушал и ее (видимо, также под влиянием французского)? У него не редкость фразы вроде такой:

Дожидаясь выхода императрицы и императора, между прусским посланником и бароном Ливен завязался интересный разговор по случаю последних тревожных известий, полученных из Польши.

“Хаджи-Мурат”

Но если мы, переводчики, вдруг решим пойти по его стопам, редактор живо напомнит нам знаменитую запись из чеховской “Жалобной книги”:

Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа.

Далее, между действиями, выраженными сказуемым и деепричастием, существует довольно строгая связь. Мы знаем, что деепричастия в русском языке (как и причастия) бывают настоящего и прошедшего времени. Так вот, деепричастие настоящего времени выражает действие, которое совершается одновременно с действием, выраженным глаголом-сказуемым, в каком бы времени ни стоял этот глагол. Если за этим не следить, в перевод может закрасться ошибка. Чтобы получше в этом разобраться, посмотрим на фразу о стареющих мужчинах из рассказа Роальда Даля “Миссис Биксби и шуба полковника” (Roald Dahl, Mrs Bixby and the Colonel’s Coat):

But now at last, as they approach their premature middle age, a sense of disillusionment and fear begins to creep slowly into their hearts, and in the evenings they take to huddling together in little groups, in clubs and bars, drinking their whiskies and swallowing their pills, and trying to comfort one another with stories.

Нас интересует вторая ее половина, после слова hearts (которое, заметим в скобочках, вовсе не обязательно переводить как “сердца”, поскольку у нас вместилищем чувств чаще служит душа, а у слова сердце в этом значении более возвышенная, романтическая окраска, здесь не очень-то нужная). Мужчины (they – это именно они) совершают в этой половине несколько действий: сбиваются в кучки, пьют виски, глотают таблетки и пытаются друг друга утешить. Можно передать все эти действия глаголами, но хочется нарушить однообразие и использовать для некоторых из них деепричастия. Заглянем в один из опубликованных переводов.

…по вечерам они предпочитают собираться вместе группами в клубах и барах, поглощая виски и таблетки и стараясь утешить друг друга разными историями. (Пер. И. Богданова)

Деепричастиями выражены два действия, и они должны сопутствовать основному, выраженному сказуемым. Но сказуемое здесь составное – “предпочитают собираться”. Выходит, что бедные мужчины еще даже не успели собраться, а только предпочитают это сделать (предпочитают в этом случае практически синонимично, скажем, глаголу хотят), но уже поглощают свои транквилизаторы и утешают друг дружку.

Вы скажете, что я придираюсь: ясно ведь, что переводчик рассматривал в качестве основного действие, выраженное не парой глаголов, а одним – “собираться”. Я возражу: во-первых, с точки зрения грамматики это незаконно, а во-вторых, даже если мы разрешим переводчику нарушить грамматические правила в расчете на здравомыслие читателей, все равно ничего хорошего не получится: выйдет, что мужчины пьют и утешают друг друга, когда еще только собираются вместе, а что они будут делать потом, когда наконец соберутся? Очевидно, что здравомыслие диктует такую последовательность действий: сначала собраться, а уж потом выпить и поговорить.

В другом переводе эта фраза выглядит как грамматический негатив фразы из первого:

…по вечерам они тянутся в клубы и бары, где, собираясь в теплые компании, пьют свое виски, глотают свои таблетки и пытаются ободрить друг друга “историями из жизни”. (Пер. Г. Палагуты)

Здесь ряд глаголов разбавлен только одним деепричастием – “собираясь”, а “пьют”, “глотают” и “пытаются ободрить”, наоборот, стали сказуемыми. Но проблема осталась прежней: несчастные мужчины опять собираются и пьют параллельно, а не последовательно. Чтобы не допустить этой несообразности, лучше было бы обойтись вовсе без деепричастий и написать: “…по вечерам они собираются теплыми компаниями в клубах и барах, пьют виски…” – и так далее. Заодно пропадет и неуклюжая конструкция “тянутся в клубы… где пьют виски”: она выглядит так, будто у героев физическое раздвоение личности и они приходят туда, где уже сидят и пьют они сами.