Текст книги "Игра слов. Практика и идеология художественного перевода"
Автор книги: Владимир Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Подобным образом ведут себя и иностранные писатели. Те, кто знает Герберта Уэллса только по русским переводам, едва ли заподозрят в нем оригинального стилиста; для нашей публики он “всего лишь” большой выдумщик и гениальный провидец. А между тем он иногда писал крайне неординарно. Вот как рисует он портрет бродяги в “Человеке-невидимке”:
You must picture Mr. Thomas Marvel as a person of copious, flexible visage, a nose of cylindrical protrusion, a liquorish, ample, fluctuating mouth, and a beard of bristling eccentricity.
С помощью Гугла легко убедиться в том, что больше никому из англоязычных писателей не приходило в голову сказать про своего персонажа, что у него flexible visage или ample, fluctuating mouth, да еще прилепить к этой гуттаперчевой физиономии (как, впрочем, и к любой другой) nose of cylindrical protrusion и beard of bristling eccentricity. Надо ли говорить, что в русском переводе Давида Вейса под редакцией Норы Галь все это своеобразие пропало начисто? Приведу его:
Чтобы получить представление о мистере Томасе Марвеле, вы должны вообразить себе человека с толстым дряблым лицом, с широким длинным носом, слюнявым подвижным ртом и растущей вкривь и вкось щетинистой бородой.
Не будем подробно разбирать эту фразу; ограничимся лишь тем, что имеет прямое отношение к обсуждаемой теме, и отметим, что в ней нет ни одного хоть сколько-нибудь нестандартного словосочетания (да и сам портрет вышел не очень похожим: к примеру, трубкообразный нос, очень характерная для прозы Уэллса жутковатая деталь, превратился в безобидный утиный). И тут самое время перейти к разговору о выборе оптимальной переводческой стратегии по части сочетаемости слов и о том, как нам воплотить принятое решение в жизнь.
Сам выбор кажется очевидным, поскольку мы уже попадали в похожую ситуацию, когда изучали лексические пристрастия писателей. Как автор – так и я! Что ж, теоретически это выглядит самым естественным, однако на практике мы тут же сталкиваемся с очень серьезным препятствием: как оценить степень необычности, с которой сочетает слова наш автор? Ведь для переводчика, знающего английский язык “со стороны”, это гораздо труднее, чем почувствовать, насколько экзотична сама авторская лексика. Дело осложняется еще и тем, что англоязычная литература необъятна и бесконечно разнообразна. Вдобавок она непрестанно пополняется из трех обильных источников: авторами, пишущими на своем родном английском (хотя зачастую это уроженцы стран, где английский довольно сильно модицифировался и имеет свои ярко выраженные особенности), теми сочинителями, для кого английский родным не является, но кому удалось в достаточной степени его освоить (в прозе этих “литературных экспатов” нередко можно обнаружить следы родного языка – почитайте внимательно англоязычные книги Набокова, и вы заметите, что порой в его фразах сквозит характерный русский акцент), и наконец, переводами книг, написанных на других языках, – а лучшие из этих переводов органично впитывают в себя часть языковой специфики оригинала, в результате чего тоже раздвигают границы литературного английского и обогащают его за счет чужеземных влияний.
Таким образом, сколько-нибудь достоверно определить градус оригинальности (или оригинальничанья) автора в том, как он сочетает слова, да еще и точно воспроизвести этот уровень в переводе – задача практически непосильная, если рассматривать ее саму по себе, отдельно от всех остальных стоящих перед переводчиком задач. Однако каждый автор, с которым мы имеем дело, представляет собой не комплект разрозненных качеств, а цельную личность, и в каком-то смысле то же самое справедливо для наших литератур вообще (с заменой “личности” на “организм”, чтобы избавиться от мистического душка). И потому кое-какие ориентиры, помогающие переводчику наладить в своем тексте правильный уровень словесного партнерства, обозначить можно.
Во-первых, многое подсказывает авторская лексика – ведь степень ее своеобразия, как мы уже говорили, оценить проще. Если писатель любит щегольнуть редким словом, это его пристрастие наверняка в какой-то мере распространяется и на словосочетания. Верно и обратное: если автор стремится нарочно обесцветить свой текст в лексическом отношении, он вряд ли поставит рядом слова, которые обычно стремятся держаться друг от дружки подальше.
Во-вторых, поскольку организмы наших литератур находятся в разной весовой категории, англоязычного читателя гораздо труднее удивить непривычным сочетанием слов, чем нашего. С практической точки зрения это значит, что мы не должны позволять себе слишком вольничать в этом смысле, а если нам очень хочется расширить границы литературного русского (иногда это желание бывает оправданным), лучше проявлять свою креативность другими способами – например, употреблять слова в неожиданном метафорическом значении, играть с конструкцией фразы и так далее. Конечно, временами удается высечь полезную искорку и из неожиданного столкновения слов, но тут надо быть осторожнее: как бы не вспыхнул пожар читательского недоумения.
В-третьих, чем больше мы читаем на английском (пускай даже книг не самого высокого качества), тем меньше рискуем принять за новинку авторского производства какое-нибудь стандартное словосочетание. Скажем, впервые увидев выражения word of mouth или abominable snowman, мы можем не распознать в первом идиому, эквивалентную нашему “сарафанному радио”, а во втором – застрявший в английском языке неправильный перевод с тибетского, который вовсе ни к чему переводить на русский как отвратительный снежный человек, тем более что йети – существо вполне симпатичное.
В-четвертых, иногда сочетания английских слов бывают настолько экстравагантны, что этого просто нельзя не заметить – как в приведенном выше примере из “Человека-невидимки”. Встретив необычные словосочетания в такой концентрации, мы должны сначала убедиться в справедливости своих подозрений с помощью поиска в интернете, а если первое впечатление окажется верным, попытаться хоть как-то отразить эту необычность в своем переводе. Пусть русская фраза и не сравнится по своей причудливости с английской, совсем уж вытравить из нее всякое своеобразие (как это сделано в процитированном переводе) кажется не лучшим решением.
Однако главным ориентиром для нас в этом вопросе, как и во всех других, остается авторский голос, который мы воспринимаем не только осознанно, но и бессознательно. Увы, мы никогда не научимся чувствовать чужой язык так же, как родной, и никогда не познакомимся с литературой на другом языке по-настоящему близко – мы и свою-то знаем далеко не досконально, – зато отдельного человека, пусть и пишущего не по-русски, всегда можно узнать и понять хорошо, потому что написанный им текст представляет собой (как уже говорилось в разделе, посвященном читателю-профессионалу) фактически слепок с его души. И когда мы будем притворяться этим человеком, нам все равно придется кое в чем положиться на свое чутье. Конечно, оно может и подвести, но это неизбежный риск, с которым вынуждены мириться и мы, переводчики, и наши читатели.
Простые предложения
Не будем и тут оглядываться на ученых, а то ведь они, не ровен час, заставят еще разбираться, что означает мудреное слово “предикативность” (иначе, грозят нам доценты с кандидатами, вы не поймете и того, что значит “предложение”). Начнем свою борьбу с синтаксическими кальками разговором о предложениях, которые по-научному и предложениями-то не назовешь, потому что у них, как правило, нет даже грамматической основы (то есть подлежащего со сказуемым – тут все просто). Тем не менее они представляют собой по-своему законченные и очень важные части текста. Угадали, о чем я? Конечно, о названиях: согласитесь, что отнести их к рядовым словосочетаниям было бы несправедливо.
Вообще-то перевод названий – тема не пустяковая, особенно с учетом того, что в последнее время наши издательства все чаще отдают маркетологам право придумывать титулы для книг и тем самым лишают этого права переводчиков, а заодно и авторов. Бывают и случаи (примерно один на двадцать), когда перевод названия требует от переводчика серьезного напряжения сил и немалой изобретательности. Обычно это связано с тем, что в названии зашиты каламбур, цитата или идиома либо есть какая-нибудь другая хитрость – юмористы и авторы детских книжек на такое горазды. Но универсальных рецептов, помогающих хорошо переводить трудные названия, я не знаю, а потому ограничусь тем, что назову две кальки, которые вы наверняка видели на обложках.
Первая возникает, когда английская конструкция с герундием (обычно в сочетании с прямым дополнением) превращается в русский деепричастный оборот: “Наблюдая за человеком”, “Думая о будущем”, “Вспоминая реальность”… Эта модель так навязчива, что появляется даже там, где герундия в оригинале нет: знаменитая книга Кена Кизи One flew over the Cuckoo’s Nest в одном из переводов (а также снятый по ней фильм) называется “Пролетая над гнездом кукушки”. Исключением можно признать разве что “Подводя итоги” Моэма (любопытно, что в оригинале книга именуется The Summing Up, тоже без герундия – здесь Моэм воспользовался отглагольным существительным в узком смысле). Возможно, кто-нибудь удивится: а что плохого в таких русских названиях? Попробуем разобраться.
Английский герундий выполняет функцию отглагольного существительного, а потому, используя его в названиях, авторы просто экономят на артикле – правда, порой из-за этого возникает нужда в прямом дополнении, хотя бы местоимении. Это хорошо видно по книге Моэма: он мог бы назвать ее просто Summing it up (у Джулиана Барнса есть роман под названием Talking it over). Русское же деепричастие – гораздо более капризная часть речи. Нам еще предстоит подробный разговор о деепричастиях и деепричастных оборотах в главе, посвященной сложным предложениям, а пока вспомним только, что деепричастием по-русски обозначается действие, сопутствующее или предшествующее основному (выраженному сказуемым), а стало быть, второстепенное. В английском же названии герундием выражено главное действие, отражающее содержание книги. Кроме того, русское деепричастие требует еще и подлежащего. Таким образом, видя книгу с названием в форме деепричастного оборота – например, “занимаясь чем-то”, – наш читатель должен домыслить конец фразы: “…некто делает (или сделал, или будет делать) нечто”. Английское название с герундием таких усилий не требует. Ну и что, скажете вы; дополнить любое из перечисленных названий не так уж трудно. Например: “Думая о будущем, я пришла к выводам, которые сейчас постараюсь изложить вам в этой книге”. Но разве не выглядит такое название, мягко говоря, несколько неуклюжим и разве логично оставлять от него на обложке всего лишь огрызок из трех первых слов? К тому же сквозь такое название чересчур откровенно просвечивает английский оригинал, что заметит любой читатель, хоть немного знакомый с этим языком. Русское же название книги Моэма (в переводе той самой Марии Лорие) мысленно дописывается легко: “Подводя итоги, я пишу эту книгу”. Вдобавок в нем есть хитринка: “Подводя итоги” звучит как начало последней главы или заключительного (а стало быть, итогового) абзаца пространных мемуаров, описывающих целую жизнь, и потому кажется еще более уместным.
Вторая калька, которая время от времени попадает на обложки переводных книг, – это прямой перевод английского оборота с инфинитивом. Дело в том, что по-русски инфинитив в названии воспринимается в первую очередь как глагол в повелительном наклонении (по-английски этому препятствует частица to), и оттого, скажем, “Убить пересмешника” (To Kill a Mockingbird) звучит как инструкция или приказ, что-то вроде “Найти и обезвредить”, тогда как Харпер Ли, если вы помните, считала и хотела подтвердить своей книгой, что птичек убивать нехорошо. Логичнее было бы назвать эту книгу, скажем, “Не убивайте пересмешника” (похожие названия есть в нашей литературе – примером может служить роман Бориса Васильева “Не стреляйте в белых лебедей”). В другом подобном случае перевод оказался более удачным: переводя рассказ Джека Лондона To Build a Fire, который мы вспоминали в предыдущем разделе, посвященном лексике, Вера Топер назвала его попросту “Костер”, и вы убедитесь в правильности ее решения, если перечитаете эту замечательную новеллу. Интересно, что иногда английский инфинитив все же хорошо передается русским, так что без исключений не обходится и тут; название романа Хемингуэя “Иметь и не иметь” (To Have and Have Not) не выглядит калькой, и здесь секрет, возможно, в подразумеваемых кавычках: “иметь” и “не иметь”.
Оставим теперь обложки и перейдем к тому, что скрывается под ними. Какие предложения можно назвать самыми простыми не в научном, а в практическом, “бытовом” смысле? Наверное, самые короткие, без (или почти без) знаков препинания, если не считать конечного. Это фразы, состоящие целиком из междометий (ахи, охи и вздохи), частиц, наречий или их сочетаний (например, выражение согласия или несогласия вроде “Да-да, конечно” или “Еще бы!”), предложения с неполной грамматической основой (назывные, безличные, неопределенно-личные) и маленькие, но внятные предложения, в которых есть и подлежащее, и сказуемое (добавим сюда же и такие фразы, где подлежащее или сказуемое расщеплены на несколько однородных членов). Все их объединяет то, что они просты не только по форме, но и по содержанию: если они выражают мысль, то она несложна и сразу понятна, если чувство – оно может быть очень сильным, но тоже мгновенно схватывается читателем. Конечно, в жизни человек способен произнести простое “а-а” очень по-разному – с сомнением и недоверием или, наоборот, с восхищением, а то и вложив в один этот звук целый букет эмоций плюс парочку мыслей, – но именно поэтому такие многозначные междометия почти неприменимы в переводе. Нужно обязательно позаботиться о том, чтобы читателю не пришлось гадать, какое именно чувство или мысль выражает каждая коротенькая фраза, и мастеровитые авторы английских книг тоже внимательно за этим следят.
Вообще же при переводе междометий надо соблюдать одно главное правило: никогда не копировать английские сочетания букв даже отчасти. Например, английское oh почти никогда не соответствует ни выспреннему о, ни сокрушенно-страдальческому ох – по интонации это скорее ах, хотя и оно подходит не всегда; английские uh-huh и mm-hmm совсем не похожи с виду на наши ага и угу, а это они и есть (хотя неопытный переводчик запросто может принять первое за что-нибудь вроде “ах-ах” или “ох-ох”, а второе за “м-м-м…”), и так далее. Переводить междометия следует “по ситуации” – ставя себя на место автора или персонажа, который их произносит (неважно, вслух или про себя), и пытаясь выразить его ощущения по-русски максимально похожим образом так, чтобы избежать невнятности или двусмысленности; при этом односложное восклицание легко может превратиться во фразу из нескольких слов, и наоборот. Я уже говорил о том, как тесно язык связан с мировосприятием; из-за этого одни и те же эмоции порой выражаются носителями разных языков совершенно по-разному. Например, войдя в комнату и увидев на полу труп с перерезанным горлом, русский никогда не воскликнет “О нет!”; в английском же “Оh no!” сквозит характерное для носителей этого языка активное отношение к миру, как бы стремление сделать бывшее небывшим (и наивная вера в то, что это возможно).
Сказанное о междометиях справедливо почти для всех коротких фраз. Они ближе к устной речи, чем длинные; ведь говорим мы по большей части относительно короткими и несложными фразами, редко пользуясь такими “книжными” словами, как причастия и деепричастия, и почти никогда не пуская в ход риторические фигуры (оставим в стороне ораторское искусство, заполняющее лакуну между устной речью и письменной). Поэтому при переводе коротких фраз тактика актерского перевоплощения как средство, помогающее сохранить естественность их звучания, выходит на первый план независимо от того, что именно мы переводим – пьесу, диалог в романе, внутренний монолог героя или повествование от лица автора.
Переводя фразы, выражающие согласие или несогласие (а также другие реакции на события или чужие слова), мы не должны забывать, что входящие в них английские слова могут передаваться русскими “с точностью до наоборот”. Мало кто переведет вторую реплику в коротком диалоге “You can’t do it! – Yes, I can” как “Да, могу” (весь диалог можно перевести, например, так: “Ты же этого не сделаешь? – Нет, сделаю!”), но в переводных книгах вовсе не редко попадается что-нибудь вроде “Не помню. – Конечно, помните!”, а ведь конечно здесь так же неуместно, как да в первом случае. Еще одна ходовая калька такого же рода – буквальное “я так не думаю” вместо ясного отрицания “I don’t think so”, означающего вежливое “нет” (носители английского вообще склонны тактично смягчать всякое решительное возражение или отказ).
Обсудим теперь фразы, где больше смысла, чем эмоций. У нас уже был повод заметить, что в русском чаще встречаются безличные и неопределенно-личные предложения; в английских аналогах фраз “Мне не спалось”, “Ее уволили”, “У нас обязательно получится” и тому подобных, скорее всего, будет не только сказуемое, но и подлежащее. Помня это, поговорим о переводе простеньких фраз, где есть не только полная грамматическая основа, но и второстепенные члены предложения – определения, дополнения и обстоятельства. Чем отличаются русские фразы такого типа от соответствующих им английских?
В первую голову, разумеется, порядком слов. То, что в английском он жесткий, а в русском намного свободнее, известно всем, и тем не менее английский синтаксис умудряется просачиваться в перевод даже в этом отношении. Умение мгновенно выбрасывать из памяти устройство английской фразы и описывать по-русски только то, что ею описано, приходит с опытом, а пока этого опыта еще недостаточно, лучше всего мысленно перетряхивать слова в каждой черновой фразе, как стеклышки в калейдоскопе, и выбирать тот вариант, в котором они образуют наиболее естественный узор (ту же самую процедуру хорошо бы проделывать и с длинными фразами, но одно дело перетряхнуть в ладони несколько стеклышек и совсем другое – целый набитый разноцветными осколками мешок, так что в последнем случае тактика будет немножко иной, и мы обсудим ее в соответствующей главе). А выбрать этот оптимальный вариант помогает знание некоторых закономерностей построения русской фразы. Каковы же они?
Главная синтаксическая особенность русской фразы состоит в том, что самые важные по смыслу слова обычно стремятся встать в ее конец (вспомните анекдот о доме-музее Пришвина) либо, реже, в начало. Поэтому, например, английскую фразу “A man came into the room” лучше перевести как “В комнату вошел человек”, но если артикль при первом существительном определенный – а это значит, что нам уже известно, о каком человеке идет речь, – то смысловой акцент фразы смещается на обстоятельство, и оно вытесняет подлежащее с завидного последнего места: “Человек вошел в комнату”.
За местом дополнения во фразе или порядком дополнений, если их несколько, тоже надо присматривать. Например, местоимение в косвенном падеже оказывается в самом конце русской фразы только тогда, когда на него падает особый акцент: “Это было очень важно для нас (а не для них)”, тогда как английские фразы оканчиваются на такие местоимения довольно часто: “It was very important for us” (“Это было для нас очень важно”), и в переводе этот неестественный порядок слов иногда ненароком сохраняется.
Не всегда так, как в английском, выстраиваются у нас и однородные определения перед существительными, и об этом порой забывают даже опытные переводчики. Скажем, при переводе фразы “She wore black shiny trousers” надо переставить прилагательные местами: “На ней были блестящие черные брюки”.
Иногда богатство русской морфологии вкупе с почти свободным порядком слов расставляет переводчику неожиданные ловушки. Например, прямое дополнение может прикинуться подлежащим; такое бывает, когда существительное, которым выражено это дополнение, имеет одинаковую форму в именительном и винительном падежах да еще совпадает с подлежащим в роде и числе, как во фразах “Море озарило солнце” или “Лошадь победила усталость”. Перевод нужно очищать от таких фраз, даже если по контексту ясно, кто кого озарил или победил, поскольку они представляют собой разновидность мусора (мы еще вспомним о них, когда займемся мусором всерьез), и уж тем более если это ясно не вполне.
Как я уже говорил в связи с разницей в мировоззрении между носителями разных языков, особенная трудность для переводчиков связана с тем, что в английском нет категории вида. Обсудим эту проблему подробнее. Во-первых, нам постоянно приходится решать, какой вид русского глагола выбрать при переводе английских глаголов в Past Simple, причем этот вид может меняться несколько раз даже в пределах одного небольшого абзаца. Проиллюстрирую это фрагментом из рассказа Тобиаса Вулфа “Охотники на снегу” (Tobias Wolff, Hunters in the Snow):
They left Spokane and drove deep into the country, running along black lines of fences. The snow let up, but still there was no edge to the land where it met the sky. Nothing moved in the chalky fields. The cold bleached their faces and made the stubble stand out on their cheeks and along their upper lips. They stopped twice for coffee before they got to the woods where Kenny wanted to hunt.
Примерный перевод:
Они выехали из Спокана и углубились в сельскую местность. Вокруг тянулись бесконечные черные заборы. Снегопад утих, но там, где земля встречалась с небом, по-прежнему не было видно четкой границы. Засыпанные снегом поля лежали недвижно. Холод выбелил едущим лица, сделав заметнее щетину на их подбородках и верхних губах. Прежде чем достичь леса, который Кенни выбрал для охоты, они дважды останавливались выпить кофе.
Почти все английские глаголы стоят в Past Simple (left, drove, let up, met, moved…), а в переводе глаголы разного вида чередуются: выехали, углубились, тянулись, утих, встречалась, лежали, выбелил… Интересно, что не всегда вид русского глагола определяется однозначно: например, вторую фразу допустимо перевести и как “Вокруг потянулись бесконечные черные заборы”, а в последней написать “леса, где Кенни хотел поохотиться”.
Во-вторых, если сказуемое состоит из нескольких однородных членов, их обычно (но не всегда!) надо согласовывать еще и по виду. В коротких фразах за этим проследить легко, зато в длинные запросто могут прокрасться глаголы разного вида, так что, если опустить часть второстепенных членов и вставок вроде причастных и деепричастных оборотов, останется что-нибудь вроде “Он выглянул в окошко и говорил без умолку”. Обратите внимание на то, что для “нормализации” этого рассогласования по виду достаточно всего лишь добавить ко второму глаголу обстоятельство: “Он выглянул в окошко и долго говорил без умолку” или даже просто повторить его (с тем же эффектом): “Он выглянул в окошко и говорил, говорил без умолку”.
Кстати сказать, некоторые обстоятельства времени сочетаются только с глаголами несовершенного вида (к ним как раз и относится слово долго), а другие, наоборот, с глаголами совершенного (скажем, наконец). Причины этого понятны, но при переводе это может вызвать дополнительные трудности. Как, например, перевести первую фразу рассказа Курта Воннегута “Харрисон Бержерон” (Kurt Vonnegut, Harrison Bergeron): “The year was 2081, and everybody was finally equal”? Перевод “Шел 2081 год, и все были наконец равны” не годится именно потому, что “были наконец” – неправильное сочетание, а писать “все стали наконец равны” тоже не очень хорошо (хотя и допустимо), потому что глаголы во фразе получаются разного вида, и хотя при каждом из них есть свое подлежащее, это все равно выглядит не очень красиво. Приведу несколько вариантов перевода этой фразы, по которым видно, как переводчики пытались обойти эту трудность:
Год 2081-й. Все стали, наконец, равны. (Симон Гринберг)
Шел 2081 год. Все люди наконец стали равны… (Михаил Загот)
Был год 2081-й, и в мире наконец воцарилось абсолютное равенство. (Екатерина Романова)
Отметим, что в первом варианте слово наконец не надо было выделять запятыми, поскольку в данном случае это не вводное слово, а обстоятельство времени.
Коли уж мы заговорили о виде, нужно упомянуть еще о некоторых проблемах, встающих перед переводчиками из-за наличия в русском языке этой грамматической категории. Сейчас на английском все чаще пишут книги, в которых рассказ ведется в настоящем времени (возможно, под влиянием кино и вообще того, что все больше информации мы получаем в визуальной форме), а русские глаголы совершенного вида в настоящем времени не употребляются, так что не всегда просто бывает подобрать к английским глаголам, означающим законченное действие, русские эквиваленты. Хорошо, если у нужного глагола есть компаньон несовершенного вида: закончить – заканчивать, дочитать – дочитывать[8]. А как перевести, например, такую фразу: “The poor girl brightens up and runs to the door”? Приходится пускаться на хитрости: “Обрадованная, бедняжка кидается к двери”. И глаголов вроде обрадовать (одновидовых) в нашем языке не так уж мало: нарисовать, очутиться, грянуть…
С глаголами несовершенного вида другая беда. Форма будущего времени у них только аналитическая: буду говорить, буду делать (и не обязательно доделаю). Если таких глаголов в тексте будет много, от форм вспомогательного быть будет рябить в глазах (как в этом предложении). Но к большим неприятностям для переводчиков это не приводит, поскольку романов в будущем времени, кажется, пока еще не сочиняют.
Встречается и еще одна неприятная для переводчиков ситуация. Чтобы изобразить многократное действие, англичане пользуются добавкой would. Порой автор книги начинает примерно пересказывать не раз повторявшийся в прошлом диалог персонажей с ремарками вроде he would say и she would answer, что соответствует нашим “он говорил”, “она отвечала”. Затем это would автору надоедает, и он переходит на простые he said и she answered, но сам диалог остается обобщенным, короткие реплики, из которых он состоит, носят типовой характер, – а потом мы вдруг оказываемся свидетелями разговора, происходящего между героями именно сейчас и представляющего собой последнюю вариацию того “стандарта”, с которого все начиналось. Реплики при этом становятся более развернутыми, такими, какие явно могли быть произнесены слово в слово лишь однажды; глаголы, обозначающие речь, по-прежнему стоят в Past Simple, но теперь они уже соответствуют русским сказал и ответила. По-английски это переключение происходит незаметно для читательского восприятия, ведь said для английского мозга – это гибрид сказал и говорил, но попробуйте украдкой совершить такой переход на русском! Тут не обойдешься без дополнительных пояснений вроде “вот и теперь он сказал…”.
У нас уже был повод вспомнить о существовании одновидовых глаголов. Но есть еще важный глагол, который, формально имея пару, по самому своему смыслу противится употреблению в совершенном виде. Это глагол продолжать. Особенно часто он встречается как раз в диалогах, и даже если все остальные глаголы в авторских ремарках имеют совершенный вид и стоят в прошедшем времени (сказал, спросил, откликнулся), этот чаще всего сохраняет несовершенный: “продолжал(а) он(а)”. Слова продолжал и продолжала, а также сочетания продолжал он и продолжала она употреблялись русскими авторами в десятки раз чаще, чем их эквиваленты с глаголом совершенного вида; в этом легко убедиться с помощью Корпуса русского языка. Писатели-классики глагол продолжить в диалогах вообще практически не использовали. Теперь же во многих переводах нередко попадается именно он. Не призывая коллег к пуризму, сам я все же придерживаюсь классического варианта и считаю, что для этого есть достаточные основания.
Подыскивая эквивалент для английского глагола, переводчик может не только ошибиться с видом, но и не принять во внимание еще одно, более тонкое различие между некоторыми русскими глаголами. Посмотрите на такие пары: идти – ходить, бежать – бегать, нести – носить и им подобные. Все это глаголы несовершенного вида, часто с одинаковыми корнями, но обозначают они действия разного характера. Тем, кто захочет проанализировать эту разницу с научной точки зрения, придется не только изучить понятие грамматического аспекта, но и столкнуться с уймой терминов, похожих на заклятия из эпопеи о Гарри Поттере: итератив, фреквентатив и грозный, как авада кедавра, хабитуалис. Меня что-то не тянет вступать на эти лингвистические зыбучие пески. Желающие могут сделать это самостоятельно, а я ограничусь апелляцией к житейскому здравому смыслу: в конце концов, чтобы выбрать между бегать и бежать, не обязательно быть профессором. Впрочем, даже маститые переводчики не всегда совершают этот выбор правильно. Проиллюстрирую это фрагментом из рассказа Брэдбери “Все лето в один день” (Ray Bradbury, All Summer in a Day) в переводе Норы Галь:
И джунгли так и пылали в солнечных лучах, и дети, очнувшись, с криком выбежали в весну.
– Только не убегайте далеко! – крикнула вдогонку учительница. – Помните, у вас всего два часа. Не то вы не успеете укрыться!
Но они уже не слышали, они бегали и запрокидывали голову, и солнце гладило их по щекам, точно теплым утюгом; они скинули куртки, и солнце жгло их голые руки.
– Это получше наших искусственных солнц, верно?
– Ясно, лучше!
Они уже не бегали, а стояли посреди джунглей, что сплошь покрывали Венеру…
Заглянем в оригинал:
And the jungle burned with sunlight as the children, released from their spell, rushed out, yelling into the springtime.
“Now, don’t go too far,” called the teacher after them. “You’ve only two hours, you know. You wouldn’t want to get caught out!”
But they were running and turning their faces up to the sky and feeling the sun on their cheeks like a warm iron; they were taking off their jackets and letting the sun burn their arms.
“Oh, it’s better than the sun lamps, isn’t it?”
“Much, much better!”
They stopped running and stood in the great jungle that covered Venus…
Конечно, дети здесь не бегают туда-сюда; вырвавшись из своего убежища, они мчатся вперед, на ходу сбрасывая куртки, и замирают посреди венерианских джунглей. Но уже в следующем абзаце начинается хаотическая беготня. Процитирую и его:
