Текст книги "Игра слов. Практика и идеология художественного перевода"
Автор книги: Владимир Бабков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Допустим, персонаж книги называет среди симптомов своей болезни uncontrollable shaking (или trembling). Смысл слова uncontrollable понятен и без словаря, но если мы все-таки не поленимся туда заглянуть, то обнаружим в числе прочих вариантов перевода явно не сочетающиеся со словом “дрожь” неукротимый и неудержимый (второе не годится в том числе и из-за бросающихся в глаза аллитераций с “дрожью”). Если же мы будем вспоминать нужный синонимический ряд сами, то эти бесполезные слова, скорее всего, отсеются еще на подсознательном этапе, зато мы наверняка вспомним три очень похожих между собой слова: бесконтрольный, неподконтрольный и неконтролируемый. (Тут опытный переводчик наверняка возразит: зачем же нам вообще такие длинные неуклюжие слова, если можно просто написать что-нибудь вроде “меня била дрожь, которую я никак не мог унять”? Но предположим, что наш перевод этой пары английских слов должен выглядеть как медицинский термин.) Какую из трех русских “настенек” (хотя и иностранного происхождения) нам выбрать?
Первое слово покороче, а потому и посимпатичнее двух других, но, вдумавшись, мы поймем, что оно нам не подходит: ведь бесконтрольный означает отсутствие контроля со стороны внешних инстанций (и, соответственно, подразумевает, что этих инстанций может быть много), а контролировать свою дрожь способен (или не способен) только тот, кто дрожит. Наверное, именно поэтому сочетание “бесконтрольная дрожь” почти не употребляется (разве что изредка, ошибочно). Примерно из тех же соображений стоит отвергнуть и второй вариант – неподконтрольный. Останется лишь третий, самый длинный и неуклюжий, но тем не менее правильный.
И еще один пример, на этот раз обкатанный практикой. В рассказе Брюса Холланда Роджерса “Шлюпка в пылающем море” (Bruce Holland Rogers, Lifeboat on a Burning Sea) есть такая фраза:
In the sleeping bag, his frostbite has thawed and it feels as though his hands and feet are on fire.
Речь здесь идет о безымянном полярнике. За несколько лет я прочел десятки переводов фрагмента, в который входит эта фраза. Обычно ее переводили примерно так: “В спальном мешке его руки и ноги оттаяли и теперь словно горят”. Часть переводчиков вместо “оттаяли” писала “отогрелись”. Какое из этих слов подходит больше?
Немного поразмыслив и для надежности сверившись со словарями (русскими), мы убедимся в том, что “отогрелись” – не просто более подходящий, а единственно правильный вариант из двух предложенных, поскольку оттаять (в прямом, а не в переносном смысле) может только неодушевленный предмет. В словаре Ожегова есть подтверждение этому, хоть и косвенное: “в 1 и 2 лице не употребляется”. Оно и понятно: ведь первое и второе лицо всегда бывают одушевленными (если, конечно, какой-нибудь изобретательный писатель еще не придумал рассказ от лица вынутого из морозилки куска мяса). Так что оттаять может разве что труп полярника – но у Роджерса герой еще жив, раз ему больно. Любопытно, что верно и обратное: мертвецу и замороженной курице русский язык позволяет только оттаять, но никак не отогреться. Многие из тех, кто выбрал неправильное “оттаяли”, скорее всего, не попали бы в эту ловушку, если бы не переводили, а писали сами, скажем, о своих собственных приключениях за Полярным кругом. Чувство родного языка подсказало бы им, что про свои руки и ноги так писать не надо, но под влиянием английского это чувство глохнет…
Временами бывает довольно трудно (хотя, как правило, это вовсе не обязательно) отличить неверное словоупотребление от неудачного (хотя и грамматически правильного) сочетания слов, а последнее относится, строго говоря, уже к области синтаксиса. Случай с “бесконтрольной дрожью” я отнес бы скорее к первому разряду, но словари, в общем-то, не мешают отнести его и ко второму. А вот “оттаяли” вместо “отогрелись” – явно лексическая ошибка. Впрочем, не будем заниматься казуистикой: я ведь не диссертацию пишу, а главное вы поняли.
Еще одна разновидность неточного словоупотребления, очень характерная для плохих переводов, – это стилистический разнобой. Из-за того, что переводчик все время продирается сквозь толпу иностранных слов, он хуже писателя чувствует стилистическую окраску слов родного языка. Оригинал же обычно бывает написан примерно в одном стилистическом ключе независимо от того, пишет ли автор, условно говоря, от своего собственного лица или кем-то притворяется (оставим в стороне постмодернистские приемчики: на них всегда можно сделать поправку). Так что, редактируя свой перевод, мы должны следить за тем, чтобы в нем, особенно в пределах одной фразы, не попадались слова, контрастирующие друг с другом по стилю, – например, просторечия по соседству с чем-нибудь пафосно-витиеватым, в библейском духе (разумеется, юмористы могут сталкивать подобные слова вместе нарочно, добиваясь этим комического эффекта, так что и из этого псевдоправила есть исключения).
Поговорим теперь о второй лексической примете плохих переводов – словах, которые попадаются в них слишком часто для обычного русского текста и таким образом выдают свое “неестественное” происхождение. Я назову для примера только горсточку таких характерных слов; многие переводчики-профессионалы наверняка вспомнят и другие.
Начнем с существительных. Когда в книге появляются герои, еще не представленные читателю, автор часто именует их просто man или woman, с соответствующими артиклями (при первом появлении неопределенными, потом – определенными), а иногда и с прилагательными. Если всякий раз переводить эти слова русскими человек, мужчина или женщина, это будет раздражать читателя. Односложное man гораздо менее навязчиво, чем трехсложное человек. К тому же неопытные переводчики частенько забывают, что в русском есть удобный прием под названием “окказиональная субстантивация прилагательных” – не надо пугаться, это всего лишь временное превращение прилагательных в существительные, как в рассказе Чехова “Толстый и тонкий”. Так что какой-нибудь bald man вовсе не обязан оставаться в переводе “лысым человеком” – лучше поскорее сделать его просто “лысым”. (Иногда же прилагательные субстантивируются даже более основательно и бесповоротно: скажем, бородатый становится бородачом.) И даже когда некто появляется впервые, слово человек можно заменить на другое подходящее к случаю существительное (незнакомец, господин или что-нибудь в этом роде).
Интересно в этой связи сравнить между собой названия романа Дэшила Хэммета The Thin Man в разных переводах. На сайте fantlab.ru находим такие: “Худой человек”, “Худой мужчина”, “Тонкий человек”, “Худой” и даже “Убийство – дело серьезное” (а самих переводов целых восемь, причем шесть из них опубликованы в течение двух лет – 1991–1992). Возможно, последний вариант как раз и представляет собой попытку уйти от других, неловких, но все же сомнительно, что сам Хэммет одобрил бы такое радикальное решение. Среди оставшихся же вариантов первый все-таки кажется предпочтительным: второй выглядит нелепо, потому что пол человека определяется в русском языке уже прилагательным, и уточнять, что он мужчина, странно (книга ведь не может называться “Худой женщина”), “Тонкий человек” – может быть, и тонкая аллюзия на Чехова, но вряд ли уместная, а лаконичное “Худой” слишком похоже на прозвище или бандитскую кличку.
Слова мужчина и женщина – особенно первое из них, поскольку оно, как в предыдущем примере с романом Хэммета, обычно кажется лишь неоправданной заменой слова человек, – редко выглядят в переводе хорошо еще и по другим причинам. На русском языке пол персонажа можно определить не только по относящимся к нему прилагательным, но и по глаголам, если они стоят в прошедшем времени, а так оно чаще всего и бывает. Поэтому постоянное подчеркивание пола действующего лица удивляет читателя: у него складывается впечатление, что рассказчик – лицо противоположного пола, слишком уж озабоченное гендерными различиями. Вдобавок слова мужчина и женщина порой употребляются в устной речи как не очень культурные обращения к незнакомым людям. Происходит это, как говорится, не от хорошей жизни: у нас нет удобных нейтральных обращений на такой случай, – но сами слова из-за этого получили специфическую окраску. Разумеется, в романтической истории они все равно могут выглядеть уместными (вспомним хотя бы знаменитый фильм Клода Лелуша “Мужчина и женщина” – так вполне могла бы называться и книга), но, как мы знаем, в литературе нет правил без исключений.
Если уж прозвучало это слово, стоит рассказать еще об одном интересном исключении. В интернете можно найти три заметно отличающихся друг от друга перевода рассказа Джека Лондона “Костер” (Jack London, To Build a Fire), выполненных одной и той же переводчицей, Верой Топер (она входила в круг “кашкинцев”, участников переводческого семинара Ивана Кашкина). Сначала это вызывает недоумение, но если к ним присмотреться, возникает догадка: по всей видимости, это просто-напросто разные редакции одного и того же перевода. Герой рассказа – безымянный золотоискатель (дело происходит на Аляске). В первом, явно самом “сыром” варианте перевода он почти все время именуется “путником”. Однако в обеих более поздних редакциях герой превращается в “человека”. Выбор переводчика в первом случае объясняется теми соображениями, о которых мы говорили выше, но чем объяснить отмену этого решения в дальнейшем?
Ее причина в том, что в рассказе идет речь о противостоянии человека и природы. В таком контексте слово путник, конечно, менее уместно. Есть и еще одна причина, тоже достаточно веская: главного героя сопровождает собака, тоже безымянная. Пара человек – собака играет в сюжете важную роль, и ни одно из слов в этой паре также нельзя заменять синонимом. Таким образом, угадывается следующая последовательность событий: сначала переводчица, действуя “по правилам”, почти везде именовала героя “путником”, а затем редактор (или, возможно, сама Вера Топер) обратил внимание на то, что здесь “правилам” подчиняться нельзя, и вернул “человека” на место.
Часто проникают в плохие переводы первые словарные эквиваленты английских слов limbs, jaw (jaws) и stomach; получается, что вместо обычных людей в книге действуют какие-то монстры с обилием конечностей и челюстей, а главный их внутренний орган – желудок. Вы наверняка помните фильм о гигантской акуле, который в нашем прокате назывался “Челюсти” (у него еще и большое количество сиквелов). Этот фильм снят по одноименной книге Питера Бенчли (Peter Benchley, Jaws), но и он, и она, конечно, должны были бы называться по-русски иначе – а именно “Пасть”. А вот пример правильного перевода слова jaw. В романе Джона Дос Пассоса “1919” (John Dos Passos, 1919) есть такая фраза:
“And last, Uncle Sam,” Ben would add, grimly setting his jaw.
По-русски, в переводе Валентина Стенича, она звучит так:
– И напоследок дядя Сэм, – прибавлял Бен и мрачно стискивал зубы.
Поговорим теперь о других частях речи. Глагол watch неопытные переводчики упорно переводят как наблюдать, так что у них получаются фразы вроде “Он наблюдал из окна, как хозяйка идет по двору”. При этом даже не очень большие знатоки английского знают, что to watch TV переводится вовсе не как “наблюдать телевизор”.
Еще одно слово, которое часто повторяется в английских книгах и русский аналог которого нельзя в таких же количествах пускать в переводы, – это глагол can. Вот очень характерная для английского языка фраза (я взял ее из интернета, из статьи о шумах в сельской местности):
You couldn’t see the road and it was a beautiful day, but you could hear the traffic all the time in the background.
Даже несмотря на то, что шум автомобильного движения раздается постоянно, автор говорит, что его “можно было слышать”, но по-русски это звучит так, будто он подразумевает условие “если вы, конечно, не глухой” или (что примерно то же самое) предлагает читателю прочистить уши. Конечно, надо просто писать, что дороги было не видно, а шум машин все равно не прекращался ни на минуту.
Не нужно забывать и о том, что can часто означает не мочь, а уметь: фраза “I can sing” переводится не как “Я могу петь”, а как “Я умею петь”.
Так же навязчиво порой повторяется в английских книгах и глагол cover в разных формах; даже головные уборы по-английски называются head coverings. Не надо все время переводить его русским покрывать. Например, в романе Г. Р. Хаггарда “Копи царя Соломона” (Henry Rider Haggard, King Solomon’s Mines) читаем:
To the right was a scattered native settlement… and beyond it stretched great tracts of waving “veld” covered with tall grass…
В неплохом переводе Надежды Маркович перед нами открываются “необозримые, уходящие вдаль просторы вельдов – лугов с высокой, густой волнующейся травой”; в ученических же переводах этого отрывка я встречал немало “лугов, покрытых травой”.
Я уж не говорю о ненавидимом редакторами слове являться, которое появляется (извините за нечаянный каламбур) в совсем уж неумелых переводах вместо английских глагольных связок. Впрочем, отчего бы и не сказать? Мало того что глагольная связка в русском предложении часто оказывается ненужной, – слово являться еще и имеет ярко выраженный “официальный” оттенок, иначе говоря, является (тут я извиняться не буду, потому что этот каламбур намеренный) образцом пресловутого канцелярита – который, кстати сказать, может прийтись в переводе и очень кстати… но такое обилие каламбуров, пожалуй, является дурным тоном.
Из-за разницы наших языков в морфологическом отношении в неряшливых переводах часто появляются… нет, встречаются, глаголы начать (начинать), стать (становиться) и закончить (заканчивать). В русском языке функции этих слов сплошь и рядом передаются приставкам глаголов, следующих за ними: мы говорим не “он начал петь”, а “он запел”; не “дети стали кричать”, а “дети раскричались”; не “змея закончила пить молоко”, а “змея допила молоко”. Зато в английском есть так называемые фразовые глаголы (сочетания глагола с предлогом, с наречием или с тем и другим вместе); и в речи, и на письме они употребляются очень часто, и на первых порах переводчики не всегда сразу их распознают, но привычка эта вырабатывается довольно быстро. При переводе на русский предлоги, входящие в состав фразовых глаголов, нередко превращаются в приставки (put off – отложить, figure out – выяснить, и т. п.), но иногда порождают слова-паразиты, в том числе внутрь и наружу. Например, обычно лучше переводить фразу “He came in” не как “Он вошел внутрь”, а как “Он вошел в комнату (или в дом, или еще куда-нибудь)” либо просто “Он вошел”, а фразу “I looked out the window” не надо переводить как “Я выглянул из окна наружу”: куда еще можно выглянуть из окна? Такие избыточные конструкции называются плеоназмами и, как правило, представляют собой разновидность мусора, от которого нужно очищать перевод.
Пожалуй, хватит примеров. Главное для нас – знать, что английский оригинал всегда норовит тихой сапой протащить в перевод некоторое количество лишних слов, а какие именно это слова, вы лучше запомните, когда несколько десятков раз с ними встретитесь. А заучивать наизусть что бы то ни было (в частности, перечень таких ненужных слов) в нашем деле вредно: практика показывает, что стоит переводчику вызубрить какое-нибудь правило, как у него тут же возникает необходимость его нарушить.
Оставим теперь в стороне лексику и займемся препарированием второго кита, на котором стоит планета перевода, – гигантского чудища с греческим именем Синтаксис.
Синтаксис
Если говорить о технической стороне нашего ремесла, самая главная и самая трудная задача переводчика состоит в том, чтобы освободить свой перевод от всех следов иностранного синтаксиса. По крайней мере, это так для языковой пары английский – русский, потому что с точки зрения синтаксиса наши языки совершенно различны. Английский – аналитический язык с жестким порядком слов и бедной морфологией. Русский – синтетический, и благодаря богатству нашей морфологии слова в русской фразе можно расставить чуть ли не как угодно: ведь по их форме почти всегда легко определить, какую роль в этой фразе они выполняют. Есть между нашими языками и другие важные различия: у нас не совпадают части речи (конечно, не все, а только некоторые), у английских глаголов нет категории вида и так далее. Все это влияет на то, как слова собираются в связный текст. В результате предложения на наших языках оказываются устроенными абсолютно по-разному, и о мастерстве переводчика во многом можно судить именно по тому, как он справляется – или, скорее, расправляется – с иностранным синтаксисом.
Давайте для примера сравним начало романа Диккенса “Большие надежды” (Charles Dickens, Great Expectations) с его переводом, выполненным одной из лучших переводчиц советского времени Марией Лорие. Вот оригинал:
My father’s family name being Pirrip, and my Christian name Philip, my infant tongue could make of both names nothing longer or more explicit than Pip. So, I called myself Pip, and came to be called Pip.
I give Pirrip as my father’s family name, on the authority of his tombstone and my sister – Mrs Joe Gargery, who married the blacksmith.
А вот перевод:
Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть.
О том, что отец мой носил фамилию Пиррип, мне достоверно известно из надписи на его могильной плите, а также со слов моей сестры миссис Джо Гарджери, которая вышла замуж за кузнеца.
Мы видим, как несхожи два этих фрагмента по своему внутреннему устройству – разница между ними станет еще нагляднее, если перевести английский кусочек с помощью любой программы машинного перевода и сравнить то, что получится, с переводом “человеческим”. Во-первых, некоторые английские слова при переводе пропали (скажем, longer и authority), зато появились русские, не имеющие прямых английских прототипов (мне дали, надписи, со слов). Во-вторых, три фразы превратились в две. Но самые кардинальные изменения произошли в структуре фраз. Если в первом абзаце оригинала всего два подлежащих (tongue и I), то в переводе их целых четыре (фамилия, язык, я и все), и было бы пять, если бы не неопределенно-личное “мне дали…”, “обычное” I give превратилось в безличное “мне известно…”, и тому подобное. Такие явные и обширные преобразования характерны для профессиональных переводов высокого класса.
Казалось бы, что тут особенного? Мы ведь уже знаем, что каждую фразу надо переводить целиком и что процесс перевода – это описание своими словами тех картинок, которые прячутся за английскими фразами. При этом иностранный синтаксис (иначе говоря, способ объединения слов в предложение) должен сам по себе исчезать вместе с иностранными словами, а русские слова – сами собой объединяться по своим, привычным для них правилам. Но вот беда: опыт показывает, что само собой, особенно поначалу, это почему-то не происходит; чужеродный синтаксис лезет в русскую фразу буквально изо всех щелей, так что попытки оставить его в оригинале смахивают на попытки удержать воду решетом.
Такая заразность синтаксиса объясняется тем, что он представляет собой не просто совокупность формальных правил. Синтаксис тесно связан с образом мыслей носителя языка – фактически он и есть этот образ мыслей. Именно различия в синтаксисе наших языков служат отражением наших различий в отношении к миру. Механизм связи сознания с языком вообще и синтаксисом в частности очень сложен и к тому же плохо изучен, но мы не будем разбираться в его работе из опасений утонуть в теоретических глубинах и постараемся остаться на тонком льду практики. Чтобы лучше понять, почему при переводе так трудно переключиться с одного синтаксиса на другой, рассмотрим несколько примеров связи мировоззрения со способом объединения слов в словосочетания и фразы. Для простоты носителя английского языка условно назовем “англичанином”, а носителя русского – “русским”, хотя из-за этого наше обсуждение будет временами походить на анекдот.
Описывая свои или чужие действия, англичанин часто пользуется конструкцией глагол + существительное; он имеет ужин, а потом делает любовь. Русский обходится глаголами, и это принципиальная разница: там, где мы видим только действие, англичане видят действие плюс “вещь” (в широком смысле). Взгляд англичанина на мир вообще гораздо конкретнее, а его отношение к миру – активнее нашего; к примеру, в тех случаях, когда русским бывает достаточно безличных и неопределенно-личных фраз, в соответствующих английских фразах почти всегда есть подлежащее. Что тут первично, а что вторично – язык или сознание, – сказать трудно, однако они идут рука об руку с самого нашего детства. Справившись с какой-нибудь сложной задачей – скажем, нарисовав маму и папу в облике двух сумасшедших огурцов, – английский малыш гордо заявляет: “I did it!”, а русский скромно сообщает: “(У меня) получилось” (то есть я тут ни при чем – это вышло как-то само собой). Англичанин говорит: “I couldn’t sleep”, а русский: “Мне не спалось” (то же постороннее влияние); англичанин: “I am sick of you” (вот ты, вот я, а вот результат), а русский: “Меня от тебя тошнит” (эффект независим от нас обоих) …
Так же по-разному ведет себя на наших языках и внешний мир. Английское “it was getting dark” соответствует безличному русскому “смеркалось”; название цикла научно-популярных телепередач How the Universe works (сама работает!) превратилось в русское “Как устроена Вселенная” (кто-то ее устроил), – и подобные сравнения можно приводить бесконечно.
Еще пример. Помните, в самом начале книги я вспоминал песенку “Битлз”, которая называется I saw her standing there, в связи с отсутствием в английском глагольной категории вида? Из-за того, что в английском этой категории нет, при переводе глаголов в Past Simple (например, saw в названии этой песни) мы должны постоянно выбирать между совершенным и несовершенным видом русских глаголов, а для этого нужно хорошо представлять себе описываемые события. Но англичанин даже не замечает огромной пропасти, зияющей между нашими “делал” и “сделал”; русскому понять эту индифферентность так же невозможно, как квантовую механику, но англичанин объяснит ее просто: если я видел вчера на танцах красивую девушку, то я и увидел ее, а раз я ее увидел, то, значит, и видел, – выходит, что эти слова означают одно и то же, так зачем огород городить? А если важны последствия вчерашнего, то для этого есть Present Perfect Simple: I have seen…
Очень по-разному выглядит на наших языках и будущее время. В энергичном “I will do it” сквозит уверенность, потому что will – это воля. Англичанин словно говорит: “Я хочу, а стало быть, и сделаю”. А у нас опять есть выбор между “буду делать” и “сделаю”, но даже последнее по сравнению с английским аналогом звучит вяловато…
Полезно поразмыслить и над тем, к чему приводит (или результатом каких психологических различий является), казалось бы, вполне формальное расхождение наших языков по степени аналитизма. Из-за жесткого порядка слов смысловой центр английской фразы (подлежащее и сказуемое) чаще всего оказывается в самом ее начале. Мы же, русские, подбираемся к главному во фразе постепенно и неторопливо. Для наглядности проиллюстрирую это известным литературным анекдотом:
– Алло, здравствуйте! Тут неподалеку, вперемешку с птичьим клекотом и ненавязчивым шепотом ветра, озаряя багрянцем зеленеющие волны березовой рощи, обдавая жаром, словно летнее солнце в разгар знойного душного июльского лета, испуская легкую дымку подобно туману, поднимающемуся на рассвете над широкой гладью заповедного озера, распугивая лесных обитателей – работящих бобров, мудрых ежей и беззаботных свиристелей, догорает дом-музей Пришвина. Нет, высылать машину теперь уже не нужно.
Правда, в последнее время английский синтаксис все настойчивее проникает в русский язык, а это не может не влиять и на наше отношение к миру. Заголовки новостей теперь строятся почти исключительно по английскому лекалу (“Реактивный самолет потерпел крушение над Парижем”), вышла в печать написанная русским популяризатором науки Сергеем Парновским книга “Как работает Вселенная”… Не будем давать этим переменам этическую оценку. Довольно будет сказать, что как специалисты мы обязаны замечать проникающие в наш перевод синтаксические кальки и либо устранять их (чаще всего), либо оставлять сознательно ради какой-то особой цели (опасный прием, но чего в жизни не бывает).
После всего сказанного становится понятно, почему чужой синтаксис так навязчив. Из трех условных голов переводчика первая, читательская, думает по-английски, а вторая, писательская, – по-русски. Но поскольку весь остальной организм у наших трех голов общий, а текст попадает в него именно через читательскую голову, первое впечатление, которое он производит на нашу душу, где бы она ни находилась (возможно, как второй мозг у диплодока, где-то в районе крестца), имеет ярко выраженную английскую окраску. Чтобы освободить нашего внутреннего писателя от иноземного влияния, помочь ему думать и выражать свои мысли на чистом русском языке, нужен мудрый и проницательный наставник, не просто хорошо знающий оба языка, но и способный думать и рассуждать на них одновременно (это можно рассматривать как своего рода шизофрению, а тактичнее – как умение высококлассного пианиста исполнять двумя руками совершенно разные, но согласованные партии). Конечно, это и есть наша третья голова – редакторская.
Так предоставим ей слово. А поскольку она у нас еще неопытная, пустим в ход стандартную петлю времени – нам, книгочеям, это раз плюнуть – и вообразим, что она вернулась из будущего после того, как прочитала эту пока еще не написанную книгу до конца, и теперь ей остается только повторить свои собственные рассуждения (понадеемся, что она читала внимательно). Понятно, что полностью или хотя бы в значительной степени изучить такую гигантскую тему, как синтаксис, нам не удастся, но общее представление о трудностях, поджидающих переводчика в этой области, мы составить попробуем. Двигаться при этом будем от простого к сложному. Сначала поговорим о сочетаемости слов – о том, какие из них объединяются в прочные и красивые пары или даже в семейки побольше, а каким друг с другом плохо или по меньшей мере неуютно. Потом обсудим относительно простые предложения, а уж потом – длинные, путаные и замысловатые (это не три категории фраз, а одна). Отдельно потолкуем о пунктуации – это удобно будет сделать в самом начале раздела, посвященного обсуждению сложных предложений. По дороге мы встретим немало синтаксических калек и будем беспощадно с ними бороться. Все их победить нельзя – некоторые, как вирусы, внедряются прямо в ДНК нашего языка и становятся ее неотделимой частью, – но привычку распознавать их и удалять из своего перевода приобрести можно и нужно.
Сочетаемость
Уточню предмет разговора. Во-первых, эта глава называется не “Словосочетания”, а “Сочетаемость”, потому что, строго говоря, словосочетаниями считаются не все сочетания слов (ох уж эти ученые, им лишь бы всех запутать): например, “идет дождь” – это уже не словосочетание, а целое предложение. Но мы будем обсуждать и такие сочетания – главное, чтобы между словами была какая-то смысловая связь, причем неважно даже, насколько близко они стоят друг к другу во фразе. Во-вторых, здесь нас не интересуют откровенно неправильные сочетания, поэтому мы исключим из рассмотрения случаи вроде того, о котором у нас шла речь выше: помните, мы разбирались, может ли отогреться мороженая курица? Ошибки такого рода в переводах тоже нередки, но мы уже отнесли их к лексическим; теперь же нам хотелось бы понять, как не допустить ошибок другой разновидности – а именно как не огорчить придирчивого читателя, хорошо чувствующего родной язык, некрасивым или даже нелепым, но допустимым по смыслу сочетанием слов.
Слово – животное социальное. Наше восприятие каждого отдельного слова во многом зависит от “круга его общения” в языке. Не случайно каждая статья в хорошем словаре помимо определяющих каждое значение слова синонимических рядов непременно содержит примеры его употребления – словосочетания и фразы, помогающие понять, как слово действует в языке, почувствовать его функциональные возможности и окраску (тут подошла бы поговорка “Скажи мне, с какими словами ты дружишь, и я скажу, что ты за слово”). У хорошего писателя, выражающего на родном языке собственные мысли и чувства, слова соединяются естественным образом, не вызывающим у читателей недоумения (стилистические причуды мы пока не учитываем, хотя очень скоро нам придется о них вспомнить). Но я уже не раз говорил о том, как пагубно влияет на переводчика чужеродный языковой механизм оригинала, и именно это приводит к появлению в наших переводах странных и даже диких сочетаний слов. Мы по отдельности подыскиваем самые лучшие русские соответствия для пары иностранных слов, связанных друг с другом по смыслу, машинально соединяем их в переводе – но эти русские эквиваленты почему-то плохо сочетаются между собой, а гипнотическое действие оригинала мешает нам это заметить.
Оценим ситуацию в целом. Некоторые слова работают вместе часто и охотно, образуя привычные нам связки, – одни из этих словесных союзов закреплены повседневным употреблением, в том числе устным, другие возникли и вошли в обиход благодаря литературной традиции. Но есть и слова, которые твердо отказываются (или как минимум очень не любят) вставать рядом. Отчего, к примеру, какое-то чувство в душе – допустим, подозрение – может шевельнуться, зашевелиться и всколыхнуться, но решительно не желает заколыхаться? Почему при поиске сочетания глядя в пол “Корпус русского языка” выдает 163 вхождения, а сочетание смотря в пол обнаруживается в нем только 11 раз (из них три – у Александра Грина)? Согласитесь, что объяснить это логически довольно трудно. А между крайними случаями бесспорной сочетаемости и (почти) абсолютной несочетаемости заключена огромная область случаев сочетаемости, вызывающей сомнения разной степени, – вот они-то и представляют для нас, переводчиков, главный интерес.
Теперь взглянем на ту же ситуацию с другой стороны. Как сочетают слова наши вечные образцы для подражания – авторы книг, которые мы переводим? Здесь дело обстоит примерно так же, как с лексикой: одним писателям хватает стандартных сочетаний слов, другие норовят проявить свою уникальность и в этом отношении (уж тут-то нам от стиля никуда не деться). Кое-какие примеры по этой части мы уже приводили. Лесков писал, что голубиные крылья скрипят. Не раз помянутый Грин – что медведь “разминал запах”, после чего приблизил к лицу героини “носовое внимание”, то бишь всего-навсего свой любопытный нос…
