Текст книги "В нашем квадрате тайфун"

Автор книги: Владимир Дружинин

ЧТО НОВОГО В ДЖИБУТИ?

Продается дом. Есть холодильники. Есть реактивные пассажирские самолеты.

В порту за прошлый месяц побывало 177 судов – французские, английские, из Америки, из Индии. Порт принимает американскую пшеницу, французские ткани, автомашины. Отправляет грузы из Эфиопии: кофе, зерно, шерсть. Местные товары для экспорта: кожи, соль, жемчуг, смола камеденосных деревьев, растущих кое-где на побережье. Она нужна парфюмерной промышленности. Здесь же, в Джибути, никаких фабрик нет. Не будь вокзала, не будь порта, не было бы и Джибути.

«Прощальный коктейль». По какому случаю? Командующий воздушными силами Франции на Сомалийском берегу ушел в отставку, офицеры проводили его звоном бокалов.

«В Совете Министров». А это как понять?

Тут же нет правительства! Здесь колония! Однако, помнится, мы видели у моря уютные домики с верандами, с цветниками, и прохожий сказал нам, усмехнувшись: «Министры живут». А в центре города, недалеко от площади Менелика, стоит здание в современном стиле с надписью на фронтоне: «Территориальная ассамблея». Отыщем в памяти данные справочника, читанного в каюте.

Суть в том, что белые господа играют в демократию. По конституции де Голля создана выборная ассамблея из 32 членов. Из них выбираются восемь министров. Конечно, хозяином остается губернатор – француз. От него зависит, утвердить или не утвердить состав «правительства». Он председательствует в Совете Министров. Впрочем, важные дела он и не доверяет «министрам».

Чем же занимались министры на последнем заседании? «Посылка делегатов в Мекку». Да, слушали сообщение о предстоящем мусульманском празднике. Постановили послать четырех человек. Других вопросов на повестке дня не было. Билеты для пилигримов куплены за счет французской казны, тут колониалисты не сочли нужным щадить затраты.

Что еще в газетке? Фотоэтюды, присланные на конкурс от читателей французов.

Один этюд назван «Земля людей» – по хорошему, человечному роману А. де Сент-Экзюпери, писателя-воина, пилота. Безотрадная пустыня, волны жестокого камня. Такими же чуждыми человеку выглядят пейзажи Луны.

И, однако, должна же сомалийская земля служить людям, радовать их!

Больше ничего нет в газетке. А что расскажут люди?

В БАРЕ «У ЦИНКОВОЙ ПАЛЬМЫ»

Разные посетители бывают в баре «У цинковой пальмы». Матрос с торгового судна, богатый араб с кольцами на пальцах и с четками, торчащими из кармана халата, французский офицер, свободный от службы, в крепдешиновой рубашке с цветочками.

– Смешно, не правда ли!

Против меня сел краснолицый, задыхающийся человек. Он снял с головы каскетку, желтую, с длинным козырьком, вроде тех, что носят жокеи на парижском ипподроме, и провел ладонью по редким, мокрым волосам. Я не мог понять, что рассмешило его. К тому же, глаза его не смеялись.

– Смешно, – повторил он мрачно. – Где пальма? Одно название!

Ах, вот он о чем… В самом деле, куда же делась цинковая пальма?

– Говорят, она торчала тут когда-то… Цинковая пальма за неимением живой. А что поделаешь, такая уж тут землица, забытая богом. – Он опустил соломинку в бокал с кока-колой и пососал. – Вы недавно здесь? Вы тоже воображали, верно, что тут, в Африке, рай земной. А пальма-то цинковая! Да и той нет.

– Вы из Франции? – спросил я.

– Да. Из Парижа.

И он с наслаждением затараторил о Париже, о прохладе Булонского леса, о театрах. Нет, он не поклонник новейшего искусства. Нет, нет, все модные течения не стоят одной комедии Мольера или Шекспира. А литература… О, он в курсе новинок, ему посылают их из Парижа. Ведь тут, в этом проклятом городке, нет ни одного книжного магазина…

– Вы видели сомалийцев? Дикари, самые настоящие дикари. Сплошь неграмотные… И заметьте, они сами виноваты. Да, уверяю вас. Лентяи, каких мало. Ах, я еще не представился! Мерсье, Адольф Мерсье, коммерсант.

Господин Мерсье любит Мольера, любит Чехова и советский балет, но это не мешает ему быть заурядным колонизатором, повторять штампованную клевету на африканцев, будто бы невосприимчивых к культуре.

– Интересного тут ничего нет, – повторил он. – Грязь, дикость, только и всего. Я-то знаю сомалийцев. Я скупаю у них кожи. Редкий негритенок ходит в школу.

Он мог бы прибавить, что в глубине страны школ почти нет. Что обучение обязательно только для белых.

– Возделывать землю их не заставишь. Кочуют, охотятся…

Я вспомнил одну цифру: во всем французском Сомали собирают лишь 150 тонн овощей и зерен дурро в год. И не удивительно. Мотыгой пустыню не одолеть. А орошением колонизаторы не занимаются. Почти не освоены ископаемые богатства. Добывается лишь соль, месторождения которой были известны еще древним арабам.

– Нет, нет, – встревожился господин Мерсье. – Вы не подумайте… Франция заботится о сомалийцах. Колония не дешево обходится.

Колонизаторы любят кокетничать. Мы, мол, тащим огромное бремя, дарим туземцам блага культуры, а они не ценят нашей доброты, мало дают взамен.

– Все-таки следовало бы поставить новую цинковую пальму, – вдруг говорит господин Мерсье и отставляет стакан. – Как-никак, еще немного тени… А впрочем, мне-то наплевать. Еще год промаюсь, а потом домой.

Он хмуро закончил:

– От черных всего можно ждать… Мир сошел с ума, нет уверенности ни в чем.

Он двинулся прочь тяжелой походкой, поправляя на голове свою жокейскую каскетку, – нелепую желтую каскетку с обезьянами и фигурками купальщиц. Глядя ему вслед, я подумал, что это очень невеселое занятие в наши дни – быть колониалистом.

Мой новый визави за столиком – мужчина средних лет, жилистый, загоревший почти до сомалийской черноты.

– Нет, я не африканец, – говорит он, потягивая роттердамское пиво. – По имени француз, по фамилии итальянец. Ренэ Мальяни, вечный бродяга.

Он скитался по Африке, по Южной Азии. Занятие? Снимает видовые кинофильмы, рисует, пишет репортажи для журналов. В Европе ему тесно как-то… Эх, если бы не ревматизм, он бы снова, как пять лет назад, отправился с сомалийцами за жемчугом. Славные парни, ловкие, храбрые.

Я представился в свою очередь. Он с улыбкой протянул мне руку.

Потом он поведал мне о своем походе за жемчугом.

– В Красном море есть острова… Это не очень далеко отсюда, но надо пройти через Баб-эль-Мандебский пролив. А там же все время болтанка. Конечно, на пароходе вам хоть бы что! Сомалийцы выходят на парусной лодчонке, вдвоем. Бывает, один гибнет от акулы, и тогда товарищу, ох, как трудно возвращаться!

На прощание Мальяни сказал мне:

– Скоро европейцы если и будут жить здесь, то только как гости. Не как хозяева… Помяните мое слово!

Он засмеялся, подхватил свою кинокамеру и пошел легкой походкой бродяги, любящего простор.

ГАБО ИЗ ПЛЕМЕНИ ИССА

Мы познакомились у базара.

Он подошел ко мне, взбивая босыми ногами пыль, и протянул свои доспехи – круглый щит из кожи носорога, украшенный бляшками, и копье.

– Мсье, купите сувенир, – сказал он.

Копье хорошее, острое, но… Везти неудобно и… Я представил себе, как я схожу со ступеней вокзала в Ленинграде с сомалийским копьем и щитом. На глазах у постового милиционера… Я не купил сувенир, но разговорился с сомалийцем.

Родом он из племени исса, кочующего по каменистой равнине. Мулла назвал его Хайдаром. Хайдар, сын Гаруна… Дальше следуют наименования рода, семьи – словом, полное официальное имя запомнить нелегко. А родители назвали его Габо – «Коротышка», чтобы он вырос высоким и стройным. Обычная уловка, сбивающая с толку злых духов.

Если бы не худоба, Габо был бы совсем молодцом. Черты лица у него, как у большинства соплеменников, тонкие, прямой нос, высокий лоб. Волосы не курчавые, а гладкие, блестящие. Габо погасил их природную черноту известью, сделал рыжеватыми, из чего можно заключить, что Габо – франт. Только грифельно-темная кожа выдает в нем сына черной Африки.

Я попросил Габо рассказать о себе подробнее. Он поглядел на меня с удивлением. Что ж, если мосье интересно…

Отец Габо был хорошим охотником. Одно время он служил у султана. «Правая рука султана», – так величали Гаруна в песнях. Но однажды тягучая дробь барабанов возвестила о смерти повелителя. По обычаю, Гарун и другие воины зарыли в землю эти барабаны, вспоротые ножом, умолкшие навеки. Гарун вернулся на кочевье.

Дети Гаруна рождались и вскоре умирали в голодном крае, где из каждых десяти младенцев выживает всего шесть. У Гаруна уцелел один Габо.

Сын пустыни, Габо играл в «фоиме» – бросал камешки в цель – в ямку, вырытую в грунте. С упоением слушал песни нищих сказителей про героя сомалийцев Ахмеда Гури, который повел храбрых воинов против захватчиков и много лет был грозой для них…

Восьми лет Габо помогал матери складывать шатер – жерди, парусину – и навьючивать на верблюда. В семнадцать лет Габо уже хорошо владел копьем. Вероятно, он и не расстался бы с родными просторами, если бы не холера. От нее умерли отец и мать. Чтобы справить поминки, Габо прирезал барашков и ушел на берег моря, к рыбакам. Ему не повезло. Хотя и в ту осень закололи черного быка, кровь которого вылили в море, злые духи не насытились, захотели человеческих жертв. Они разбили парусник, на котором плавал Габо, и сам он едва спасся.

– Образованные люди не верят в духов, но у нас так говорят, мсье, – застенчиво пояснил Габо.

Прибрежные сомалийцы добывают жемчуг. Но это трудно и опасно – нырять на дно моря. Он поступил на судно, работал в Марселе грузчиком. Потянуло на родину…

Габо любит эту раскаленную землю. Не всегда она суха. Два раза в год – весной и осенью – выпадают дожди, и тогда на побережье кое-где появляется растительность. А в глубине страны зелени больше. У источников и по берегам рек растет пальма дум, из сока которой делают вино. Хороши в Сомали леса в горных ущельях и горы. Там охотник встречает остатки древних построек – то мощную каменную кладку, то огромные, сложенные из глыб ковши. Должно быть, в них собирали воду. Нередко попадаются груды камней, явно уложенных человеком. Говорят, когда-то жила здесь очень злая царица. У нее умер сын, и она решила, что отныне никто не должен знать радости материнства. Ее слуги рыскали по кочевьям и убивали младенцев. Одного мальчика увезли в далекую страну, он стал мужчиной, вернулся и убил царицу. А чтобы злые духи не нашли тела и не воскресили его, похоронили царицу тайно. И воздвигли множество погребальных насыпей. Пусть ищут злые духи!

Габо не раз, бывало, приносил в свой шатер тушу бейзы – антилопы с рогами тридцатипятидюймовой длины. Охотятся на нее так: обнаружив стадо, спускают собак, те кидаются на телят, все стадо бросается защищать их, и тут охотники, скрытые в засаде, мечут копья… Габо бил и куду – антилопу с винтообразными рогами, обитающую в горах; бил дибатаг – небольшую газель с блестящей шкуркой. Не увернется от копья даже сакаро – самая маленькая газель размером чуть больше зайца. Да что газели! Свирепые хищники– львы, леопарды – и те страшатся самодийского копья!

– У нас и пляшут с копьем, – сказал Габо. – Мсье, может быть, хочет посмотреть наши пляски?

Конечно! Как этнограф я должен посмотреть!

В Марселе, в кафе, Габо иногда показывал танец с копьем. Посетители были довольны.

– Приходите под вечер к нам, – сказал Габо. – В наш квартал.

Мы не сразу нашли дорогу среди задворок окраины. Неясный шум привлек наше внимание. На пустыре, на мешках, разбросанных по земле, сидели африканцы. Один держал на коленях дощечку и выколачивал на ней дробь костяшками пальцев. Над черными телами, как свечка, возвышалось копье с острым, мерцающим клинком. Оно покачнулось – Габо узнал меня и кивнул, приглашая сесть рядом.

Юноша, отбивавший дробь, вдруг запел. Он пел негромко, высоким, печальным голосом, и Габо переводил:

 
Я хотел построить себе шатер,
Большой, крепкий шатер у колодца.
Я хотел напоить барашков,
Я хотел привести в шатер жену,
Но судьба не захотела этого.
Нет у меня барашков,
Потому что хищник всегда найдет добычу.
Дорога, длинная, трудная дорога,
Она никогда не бывает безлюдной,
Она манит, обещает удачу.
Так веди же меня, дорога!
 

Все слушали песню и смотрели на нас, на диковинных приезжих, интересующихся бытом африканцев.

Певец умолк, и в круг вышел Габо. Он улыбнулся мне, подбросил копье и ловко поймал на лету. Вновь раздалась дробь, на этот раз быстрая, яростная. И Габо пошел по кругу, сверкая копьем, кружась и подпрыгивая.

Очень скоро я понял его, – Габо исполнял танец охотника. Он преследовал зверя. Габо двигался тихо, плавно, стараясь не выдать себя, не спугнуть добычу. Мускулы его напряглись, он стал как будто выше, шире в плечах.

Я увидел равнину, поросшую кустарником. Охотник осторожно раздвигает ветви, прислушивается. Вот он выследил зверя. На мгновение он застыл, живет только жало копья. Оно нагнулось, нащупало цель… Бросок! Копье остается в руке Габо, но я вижу, как летит копье, брошенное охотником, и кажется, слышу его свист…

Чары вдруг исчезли. На пустырь выбежал щуплый юноша в клетчатой рубашке и трусах и крикнул что-то. Габо прервал танец, зрители зашумели и поднялись.

На вокзал прибыл поезд с грузом – возможно, будет работа. Габо попрощался с нами. Он все-таки досказал повесть своей жизни, только не словами, а языком танца, блеском своего боевого копья.

Рядом со мной остался старик в черной тюбетейке и в полотняном халате арабского покроя. Он выплюнул окурок сигареты и дружелюбно повернулся ко мне.

– Это правда, мсье, что вы из России?

Я подтвердил. Старик пожевал губами и спросил, верно ли, что в России нет семьи, детей насильно отнимают у родителей и увозят неизвестно куда.

– Вранье? Так я и думал, – спокойно сказал он, выслушав меня. – Мало ли что болтают.

У некоторых есть радиоприемники… Старику известно, например, что Советский Союз стоит за мир, за разоружение.

– У нас есть пословица: тот, кто оставляет в мире других, и сам живет в мире. Это же хорошо! А что, мсье, у вас круглый год холодно или бывает тепло?

– Даже жарко бывает, – сказал я.

– Габо славный парень, – заговорил старик, помолчав. – Ему пора жениться. Но у него же нет ничего, ни дома, ни денег. Мы плохо живем.

Я встал и пожелал старику спокойной ночи. Он долго держал мою руку и смотрел на меня.

Сейчас история очертила на карте Африки новое государство – Сомали. В него вошли пока два Сомали – английское и итальянское.

…Вечером мы покинули Джибути. Сухой ветер дул в корму теплохода, нес песчинки с берега, исчезавшего во тьме.

Глава VII

ЧЕРЕЗ ВОРОТА СЛЕЗ

Кто из нас, будучи в школе, не страдал от длинных, языколомных географических названий! Взять хотя бы Баб-эль-Мандебский пролив. Как долго он не давался мне! Я вызубрил Миссисипи, к горам Попокатепетль и Килиманджаро привык так, словно побывал на их вершинах, а проклятый Баб-эль-Мандебский не держался в голове – хоть плач!

Да и нужно ли помнить! Я еще в школе начал подозревать, что понадобиться могут лишь короткие названия. Похоже, от употребления имена гор, рек, городов стираются, как резинка. А раз длинное название, значит и место глухое. Никто там небось и не бывает.

И вот довелось самому… Справа – румяно-желтый аравийский берег, обкатанные ветром зубцы хребта, тянущегося из Адена в Йемен, слева Африка, такого же цвета, тоже хорошо пропеченная солнцем. Зубцы там совсем выветрились, уцелели в сущности одни десны– волнистая гряда холмов. Две части света сперва ненадолго сошлись, потом раздвинулись и впустили нас на простор Красного моря.

За кормой взлетели белые гребешки. Буруны, опасные для лодок сомалийцев, искателей жемчуга. Недаром так грозен для них Баб-эль-Мандебский пролив – по-арабски «Ворота слез».

Я стоял на палубе и старался отыскать в памяти хоть что-нибудь, связанное с проливом.

Ничего! Вот только одно сообщение, промелькнувшее в прошлом году в печати: арабский инженер предлагает построить в проливе плотину.

Суть проекта в том, чтобы запереть Красное море. На западе оно закрыто шлюзами Суэцкого канала, но и там потребуются дополнительные сооружения – еще канал и плотина. Крупных притоков море не имеет, дожди редки, зато испарение огромное, и значит, уровень моря станет быстро понижаться. Тогда с востока в него хлынет вода Аравийского моря, с запада – Средиземного. Результат? Цифра займет, пожалуй, целую строку. Две трети всей электроэнергии Соединенных Штатов – вот что получат государства Ближнего и Среднего Востока, если они объединятся для осуществления величественного замысла.

Да, таково первое условие. Перед глазами возникла жестокая пустыня за окраиной Джибути. Она тоже оживет тогда, лишь бы принялись за дело дружные руки. Руки арабов и африканцев.

…Легкий ветерок проносится над палубой, теребит брезенты, простыни на шезлонгах. Сгущается ночь. Утром Красное море лежит просторное, голубое, под безоблачным небом. Берег то вырезывается в желтом мареве, то надолго исчезает.

Хорошо, что мы не столкнулись с хамсином! Воздух спокоен и чист. Однако что это за пыль осела на поручнях? Песок, тончайший, едва ощутимый на пальцах песок. Как дыхание росы, он туманит стекла. В атмосфере в летучей смеси пребывают мельчайшие частицы двух материков, двух великих пустынь – Аравии и сухих равнин Африки.

Высоко над нами – рокот самолета. Не в Мекку ли он летит с делегацией из Джибути, командированной на богомолье?

На пустыне вод ни единой мачты. А ведь здесь большая дорога кораблей! Фарватер широк, есть где разминуться. И теперь меня уже не вводят в заблуждение маршруты судов, вычерченные на карте пунктиром, черным по голубому. Я уже не новичок на море, я знаю, что путь у каждого капитана свой, что караваны судов образуются лишь в реках и каналах.

Мачты показались лишь на подходе к Суэцу. Зато сколько их сразу! Море сузилось, стало заливом, или, лучше сказать, обширной передней, где толпятся приезжие, ожидая, когда им откроют дверь. Флаги Дании, Франции, Швеции, Японии, Мексики… Дверь, то есть входной шлюз канала, работает безостановочно, принимая гостей по-одному. И вот живой пример сотрудничества наций – международная лоцманская служба, в которой участвует и наша страна. Быть может, к нам в ходовую рубку поднимется наш земляк…

Однако увидеть канал нам не суждено, в Суэце мы сойдем на берег, а «Михаил Калинин» двинется дальше налегке и будет ждать нас в Александрии. На несколько дней мы – туристы сухопутные. Мы поедем по пустыне, затем вдоль дельты Нила…

За ужином Игорь Петрович рассказывает о памятниках древности, ожидающих нас в Египте. Пирамиды!. Сфинксы! Увидеть их было его сокровенной мечтой. Имена фараонов разных династий буквально сыпались из Игоря Петровича.

Когда-то он хотел сделаться египтологом. Родные отговаривали: затхлое, мол, занятие, далекое от жизни. Не послушал, поступил в университет. Теория давалась хорошо, а вот языки, иероглифы, клинопись – ни в какую. То были его ворота слез, и он не прошел через них. Не хватило памяти, упорства. Со второго курса сбежал, перевелся в технический вуз. Родные праздновали победу. Окончил с отличием, полюбил свою инженерскую специальность. А древний Египет все-таки живет в сердце, как живет иногда первая любовь.

– Нет, я не жалею… Историк из меня не вышел бы.

– Жалеть нечего, – сказал я. – Это у вас поэтическая привязанность. Не все же надо превращать в профессию.

– Поэтическая? – удивился Игорь Петрович. – Ну, какой я поэт!

Он считал часы, отделяющие нас от пирамид. Сейчас сойдет на берег… Но увы, полицейские формальности затянулись, пришлось заночевать на теплоходе.

Рано утром катер «Аммон-ра» помчал нас к городу, белевшему на плоском берегу. Хорошее у него название, короткое – Суэц. В школе я заучил его сразу, не то что Баб-эль-Мандебский пролив, Ворота слез.

ОАЗИС В НАШИ ДНИ

Нет, не только об оазисе будет здесь речь. Нельзя же не рассказать о Суэце, о первых встречах на египетской земле.

Суэц – город маленький и весь какой-то сквозной, без тени и без фона. Тень обычно дают городу деревья, фон – хребет гор, холмов или стена леса. Ничем таким Суэц не располагает. Холмы далеко, они почти растворены в жарком синем небе. Зелень только на набережной, фасады белых построек гладкие. Улицы – вытянутые по линейке, широкие – слепят, словно каналы солнечного света. Суэц издали – набор детских кубиков, рассыпанный на столе. Что в нем восточного? Да ничего, разве только плоские крыши.

Вокруг Суэца кипит работа, с залива слышны гудки, грохот якорной цепи, где-то в мастерской судоремонта бьет по железу молот. На склонах желтых холмов видны стальные вышки, словно вычерченные тушью, – там добывают нефть. А сам городок удивительно тихий. Можно подумать, он не имеет никакого отношения к тому, что творится за его пределами, и пребывает в постоянной сладкой дремоте.

Набережная дремлет. Застыло под зноем деревце, усеянное сочными красными цветами. Оно напомнило мне «пламя джунглей». Возможно, это оно и есть, но какое низенькое, жалкое по сравнению с его собратьями в Джакарте и даже в Бомбее!

Никаких признаков жизни не подают аккуратные, подстриженные садики, чистенькие виллы – кусочек какого-то южноевропейского города, перенесенный в Суэц. Здания администрации порта и канала, консульства. Кроме нас, на набережной никого нет, и мы ведем себя тихо, как в доме, в котором спят. Оживление вносят лишь продавцы сувениров, арабы в красных фесках с черными кисточками и в галабиях – длинных, почти до пят, темно-серых рубахах.

Купите что-нибудь на память о Египте! Феску, коробку халвы или фиников, браслет с камешком-скарабеем, кожаную сумочку с изображениями Озириса и Изиды.

– Сколько за сумку?

– Два доллара.

Запрашивают и в Бомбее, и в Джакарте, но здесь – втрое. Надо уметь торговаться. И уж коли добился уступки, тогда ты обязан купить. Таков закон восточного рынка.

Садимся в автобусы. Нас сопровождают чины полиции – в форменных френчах с отворотами и в штатском. Бравые красавцы с усиками-штрихами на верхней губе.

Кончается улица. Шоссе заигрывает с холмами, подбегает и отскакивает в сторону. На желтизне кое-где точечки плотных, колючих кустиков. Прилежная туристка средних лет в роговых очках раскрывает дневник.

– Скажите, это и есть пустыня? – спрашивает она и достает вечное перо.

Арутюнян поет армянские песни. Египет напомнил ему пейзажи Армении. Да, и здесь каменистая пустыня, сухие, осыпающиеся вершины.

Понятно, в пустыне должен быть оазис. Озеро в рамке пальм, отдыхающие верблюды… Нет, нет, ничего подобного! Если у вас еще сохранилась в памяти эта картина из учебника географии зарубежных стран, зачеркните ее, забудьте! Нечего цепляться за пережитки прошлого!

Здесь, на дороге из Суэца в Каир, оборудован рест-хаус, и гиды просят нас обратить на это внимание. Караван автобусов останавливается. На равнине цвета погасшей золы – кучка новеньких строений, венчаемая минаретом. В мечети крутятся под потолком вентиляторы. Можно помолиться, накормить верблюдов, посидеть в буфете и поесть лепешек с овощами. И, разумеется, выпить «кока-колы».

Верблюдов попадается мало, чаще всего к рестхаусу наведываются автомашины. Им тоже нужна вода из колодца. Можно воспользоваться глиняным кувшином, их тут целая коллекция в палисадничке у желоба. Туда с громким криком торжества кидается Игорь Петрович.

– Музей! – ликует он. – Настоящий музей!

Кувшины большие и маленькие, ростом с кружку. Кувшины с острым дном – их закапывают в землю или прислоняют к стене. Кувшины с одной и с двумя рукоятками, приземистые и вытянутые, узкогорлые, с крышками и без крышек. Игорь Петрович дает очередь из кинокамеры. Кувшины стоят того.

– Шедевры! – ликует Игорь Петрович. – Вот вам древнее египетское гончарство!

К нему сбегаются любители искусства. А геологи и географы окружают Олега Степановича Вялова. Вопрос обсуждается серьезный: можно ли утверждать, что климат здесь был в давнюю эпоху истории земли более влажным?

– Можно! – говорит академик. – Вы видели пересохшие русла, шлейфы выносов? А если вам мало…

Он показывает всем отполированную водой маленькую раковину. Поднял вот здесь, у рестхауса. Такие же точно раковины встречаются у нас на влажных лугах – панцири пресноводных моллюсков.

– По машинам!

Каир возникает в лучах полудня. На подступах к столице местность оживляется, зеленеют поливные участки, встают, словно гвардия на карауле, шеренги невысоких, крепеньких финиковых пальм. И вот Гелиополис – южная часть Каира, самая новая, застроенная богатыми особняками. Рядом с виллой-цилиндром в подчеркнуто конструктивном стиле здесь можно увидеть дворец венецианских дожей или усеченную, покрытую скульптурами пирамиду, напоминающую храм Боробудур, что на острове Ява.

Отложения капитала, как и горных пород, приобретают подчас форму весьма причудливую. Гелиополис изыскан, декоративен. Его основатели – колониалисты более оседлые, чем те, что строились в тропиках. Здания крупные, возведенные всерьез и надолго, часто с большим вкусом. Восточного тут еще меньше, чем в Суэце. И дальше, когда мы въехали на центральные улицы, Каир открывался нам как город, слитый как бы из двух элементов, – европейский по своей архитектуре и арабский по образу жизни.

А мечети? – спросят меня. А цитадель, а базар, а Город мертвых? Да, все это есть. Пока я выразил только первое, самое общее впечатление.

Подробнее о Каире – в следующей главе.