Текст книги "В нашем квадрате тайфун"

Автор книги: Владимир Дружинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

НОСОМ К НОСУ С АКУЛОЙ

Нет, я не вступал в бой против акулы с ножом в руке, подобно героям сказок народов Азии. Все было куда прозаичнее. Я прижался к толстому стеклу, а с другой стороны вяло, без эмоций подплыла акула. Она уперлась в стекло своим белесым острым носом и приоткрыла дугообразный рот, показав ряд отлично наточенных природой зубов.

Неведомо, какие импульсы рождались при этом в акульей башке. Возможно, акула была ручной и попросту радушно улыбалась мне.

Мне подумалось, что мы в сущности обижали акулу, уподобляя ей двуногих хищников, куда более опасных. Говорящих по-английски, по-португальски, по-голландски.

Бомбейский аквариум по заслугам входит в программу туристского «сайт-сиинг», он один из самых больших в мире. Вы прогуливаетесь по коридорам и смотрите в широкие, застекленные окна, проделанные в стене. Сдается, вы в какой-то батисфере, опущенной на дно океана.

Странные хороводы водят вокруг водоросли, поднимаясь к поверхности, «цейлонские ангелы» – маленькие, плоские, пестрые рыбки. Это брачная игра.

Тревожно пульсирует среди камней мешкообразная розовая актиния. Она хищница, горе существам, которые попадут в ее щупальца. Но вот ринулась к ней полосатая рыбка, храбро влезла внутрь актинии… Самоубийца! Вовсе нет, она живет внутри актинии, очищает ее, служит ей санитаркой.

А вот, никак, морской дикобраз. Небольшое, но с виду злобное порождение моря, грозящее острыми плавниками-иглами. Брать в руки рыбку птероис действительно опасно: иглы ее больно колют и к тому же ядовиты.

Сонно висит в воде пятнистая дори, если бы не темные точечки, она была бы, кажется, невидимкой. Тело ее бесцветное, почти прозрачное. Но океан, видимо, не любит серости, большинство его обитателей одето празднично – ни дать ни взять гвардия Нептуна в парадных мундирах. Рыбка-бабочка с синими полосками, золотая рыбка, цветная мурена – полузмея-полурыба в леопардовой шкуре…

Вот где бьется сердце у любителя рыб! Некоторые ему знакомы, он держит их у себя или мечтает приобрести. Домашние пестрые рыбки, они, оказывается, по-настоящему дома лишь в теплых водах тропиков, среди кораллов, водорослей, камней и раковин, где яркая окраска хорошо маскирует, где узкие расщелины доступны плоской, гибкой рыбке.

Если в ботаническом саду на Яве хочется стать ботаником, чтобы все понять, то здесь, в замечательном музее, жалеешь, что ты не ихтиолог…

В огромном Бомбее для «сайт-сиинг» вообще много интересного. Например, киностудии. Их тут несколько, одна из них принадлежит известному нам Раджу Капуру. У него мы не были, нас повезли туда, где ставится цветная картина о царе Акбаре.

Акбара, жившего в XVI веке, иногда называют индийским Иваном Грозным. Он собиратель государства, первый владыка объединенной Индии, и, подобно Грозному, он не избежал столкновения с собственным сыном… Фильм обещает быть красочным, съемки идут в ослепительно убранном зале. Он весь отделан резьбой, мозаикой, цветным стеклом.

Я спросил режиссера, неужели в Индии, скажем, в одном из пятисот шестидесяти дворцов магараджи Хайдерабадского не нашлось подходящего для съемок зала? Нет, такого не нашлось. И студия, затратив большие средства, построила подлинный шедевр национального искусства.

Зато и доход картина даст немалый. Правда, не скоро. Кончатся съемки, надо будет дублировать на языки Индии. Предстоит еще проверка в цензурном комитете, очень суровом, в особенности к любовным сценам.

После студии в нашей программе остался один объект, едва ли не самый заманчивый.

ОСТРОВ КАМЕННОГО СЛОНА

Гидом в нашей группе была девушка ошеломляющей красоты, в сари модного сиреневого цвета и в блузке с рукавами до локтей, тоже по последней моде. Звали ее Лакшми, так же, как божественную супругу Вишну, что казалось вполне естественным. Задавая ей вопросы, туристы старались блеснуть наблюдательностью и остроумием.

Мы на борту катера «Ислами», пересекающего взморье.

Катер чуть подбрасывает на мелкой волне, впереди медленно вырастает маленький остров, похожий, как и другие острова, на полузатопленную гору. Вот уже два часа, как мы оставили Бомбей. За кормой виден только его дым, повисший черной полосой.

Выходим на дощатый причал среди густых мангровых зарослей. Сейчас прилив, и они похожи на наш русский боярышник, захваченный половодьем. Мы на острове. Больше того, мы в другом мире…

У берега высокобортные парусные ладьи. На каменистых уступах, оплетенных зеленью, легкие постройки с широкими навесами на столбах, покрытые соломой или ветками. Одежда женщин иная, чем в городе, – это рабочая одежда, не стесняющая движений. Блузки нет: ткань, обвитая крест-накрест, закрывает грудь и спускается до колен, коричневые плечи, руки и бока открыты.

Не только цвет кожи, но и речь тут, у маленького племени рыбаков, особая.

Мисс Лакшми говорит, что они называют свой остров «гарапури», что значит «город-крепость». Вероятно, крепость когда-то была. Португальцы, высадившиеся здесь три столетия назад, уже не застали ее. Их поразил слон, вытесанный из темно-серого камня. Большой, грозный, он стоял на выступе горы.

Сейчас слон украшает один из скверов Бомбея. На остров Элефанта ездят из города в выходные дни отдохнуть, поиграть с милыми, пушистыми, почти что ручными обезьянками макаками и, конечно, посетить древний храм, высеченный в толще горы.

От причала прямо вверх ведут каменные ступени, по ним идет, нет, лучше сказать, возносится на редкость стройная островитянка с медным кувшином на голове. Кувшин вызывает в памяти сказки из «Тысячи и одной ночи»…

На обочине деревянные носилки со скамьями. Юноши в трусах кидаются к нам, машут руками, зовут сесть. Ну нет, это не для нас! Пока Вероника Сергеевна собирает группу, нас обступили темнокожие, курносые ребятишки. У одного мальчугана на рубашке толстыми самодельными нитками вышит портрет Неру. Работа настоящей художницы! Мальчик держит за руку сестренку лет пяти, хорошенькую, чернокудрую, с украшением в ноздре. Вся одежда ее – цепочка на бедрах. Туристы наводят аппараты.

Лестница ведет к храму. Квадратное отверстие чернеет в базальтовом откосе, в просвете между деревьями, на которых резвятся макаки. Мы входим – и из сумрака выступают боги и герои древней Индии. Они окружают нас в просторном, гулком зале – пятьдесят шагов в ширину и восемьдесят в глубину от входа – они смотрят на нас из широких ниш, вырезанных в стене. Странная фантазия приходит мне в голову: эти фигуры превратились в камень только сейчас, когда мы вошли. Застыли, умолкли…

В глубине зала огромная трехликая голова бога. Она еще скрыта темнотой. Несколько шагов – и на вас в упор глядит Шива-созидатель. Скульптор, трудившийся здесь двенадцать веков назад, придал ему черты смелой мысли и решимости. Вправо и влево обращены еще два лица. Сурово-спокойное – Шивы, хранителя содеянного; гневное, с губами, искривленными яростью, – Шивы, разрушителя всего враждебного, злого. Три лица, три выразительных, гениально воплощенных характера.

В храме девять скульптурных групп. Некоторые сильно повреждены. Португальцам статуи служили мишенями для стрельбы. На смену Португальцам явились англичане и тоже, издеваясь над завоеванной Индией, громили подземный храм, шедевр искусства, не уступающий пещерным храмам Эллоры и Аджанты.

Разрушало камень и время. И все же изваяния живут! Почти стерлась улыбка миловидной, полнощекой Парвати – супруги Шивы, но мы ощущаем улыбку, ею дышит все лицо. Там отбита рука Шивы, но все-таки видишь эту руку, поднятую для удара, потому что все тело – в напряжении боя. Фигура демона Андхака, которого побеждает Шива, уничтожена европейскими вандалами или украдена, но достаточно поглядеть на сражающегося Шиву, чтобы представить себе всю картину схватки.

Погружаешься в мир индийских легенд. Вот Шива – король плясунов. Он исполняет «тандаву» – мистический танец созидания. Скульптура поразительно динамична. А вот тоже очень человечная сцена: Шива и Парвати отдыхают на вершине горы. Парвати развлекалась игрой в кости и проиграла. Муж сердится на нее…

Злые силы не дают покоя Шиве и его Народу. Вот Равана – владыка Цейлона, предводитель демонов-ракшасов. Чтобы показать свою силу, Равана поднимает гору, на которой сидит Шива, размышляющий о судьбах мира.

Хорошо сохранилась сцена сошествия Гаити. Было время, говорит легенда, Ганга, река-богиня, обитала в небесах. А на земле свирепствовала засуха, реки иссякли. Недобрый бог спалил индийское царство, и людям угрожала гибель. Тронутая мольбами людей, Ганга согласилась спуститься на землю. Но как бы не затопить города и селения! И Шива, спасая людей, принимает Гангу в свои волосы. Так возник Ганг, священная река индийцев.

Каменный Шива склонил голову. К ней устремляется поток, чудесно сотворенный резцом безымянного мастера. Ясно видишь, какие чувства вдохновляли его. Наводнения – извечное бедствие Индии. В легенде живет мечта народная – подчинить бурные воды. Мечта, осуществляемая теперь в независимой Индии. Воздвигаются плотины, заграждения…

В зале, среди величавых четырехгранных колонн, уходящих в темноту, звенят голоса детей. Это бомбейские школьники, пришедшие с учителем.

– В сказаниях о Шиве заложена идея могущества нации, – говорит он. – Стремление к добру, к справедливости…

Увечья, нанесенные статуям, – печать суровой истории Индии. Народ выстоял! Теперь никто не посягнет на его святыни.

Я вышел на солнце. Обезьянки раскачивались на ветвях, как акробаты на трапециях. Ловко выхватывали из рук туристов кусочки банана, отскакивали, быстро-быстро жевали, следя за нами с любопытством. А за деревьями, за нешироким синим проливом зеленел соседний остров – Тромбей, и на нем, у самой воды, сверкало белизной здание атомного реактора.

Кажется, туда и обращено из полумрака древнего храма лицо Шивы-созидателя…

Мы спустились к причалу. Океан отхлынул, обнажились голые воздушные корни мангровых деревьев, они теперь словно на подпорках, воткнутых в ил. На глади ила, отполированного водой, пылает ковбойка академика Вялова. Олег Степанович, а с ним полдюжины молодых туристов – географов и геологов – ведут поиск. Они нагибаются, собирают что-то…

О результатах мы узнаем после. Катер уже ждет нашу группу. Жаль прощаться с чудесным островом.

С кормы бросаю последний взгляд. Остров весь – зеленая гора. Крыши из веток, словно птичьи гнезда, рисовое поле, ступенькой врезанное в заросли, и над ним, словно сторож, одинокая пальма. Входа в храм уже не видно.

Вечер мы провели в городе, в зале Женского университета, основанного в прошлом столетии одним индийским просветителем. Общество «Индия – Советский Союз» устроило для нас концерт. На эстраду выбежал под рокот барабанов бронзовый юноша с красным шарфом. Застыл на мгновение – и все тело его стала бить мелкая дрожь, мускулы напряглись, звеня, заколотились браслеты на ногах. Сорвался с места и закружился, раздувая пламя алого шелка сильными, мужественными взмахами рук.

– Танец Шивы, – сказал мне сосед индиец.

Потом вышел на сцену наш турист, ереванец Степан Арутюнян, и спел песню Раджа Капура, песню бродяги, изобразив даже оркестровый аккомпанемент. Зал едва не рухнул – такой поднялся рев восторга.

Так, среди друзей, под оглушительные возгласы: «Хинди, руси – бхай, бхай!» – завершилось наше пребывание в Бомбее, в воротах Индии.

Глава VI

ГНЕВ НЕПТУНА

Перед нами Аравийское море.

Ничего плохого оно не предвещает, нет даже тех таинственных мимолетных гримас, которые пробегали по его лицу и тревожили нас на пути в Бомбей. Небо вспыхивает зарницами от взрывов рекламы позади, в Бомбее.

Мы беспечны и веселы. Правда, если верить штурману, доверять морю нельзя, – скоро смена муссонов, однако на нас эти слова не оказывают воздействия. Каких-нибудь три дня – и мы в Африке. Пока Нептун раскачивается… Ясное дело, ему не до нас, коли он собирается менять муссоны. А там, дальше, – переходы короткие, почти домашнее Средиземное море и совсем уж свое Черное.

Туристы из Армении радуются еще и по другой причине: в Бомбее им удалось повидать армян. Сперва обнаружился азербайджанец. Он подошел к ним на улице. Родом он из Ирана, когда-то, еще в царское время, работал на промыслах в Баку вместе с армянами. Когда беседовали с ним, подошел армянин. Зубной врач, тоже старик, объехавший весь свет в погоне за счастьем. Одна дочь у него замужем в Тегеране, вторая – в Каире, третья – в Буэнос-Айресе.

– Гляжу, еще армяне, – рассказывает Арутюнян. – Как из земли выросли! Повели нас в дом, часа два расспрашивали об Армении. Напоили нас… фруктовым соком, – закончил он, шутливо вздохнув.

По каютам производится смотр сувенирам. Игорь Петрович приобрел настольный Тадж-Махал из мраморной крошки и теперь ломает голову, как его поместить в чемодане. Не повредить бы минареты! Саша и Миша накупили всякой всячины – тут и марки, и веера, солнечные очки и нелепая диадема из пластмассы. Уличные торговцы так настойчивы!

Тем временем теплоход пересекает цепочку островов. Мы в открытом море. Палуба под ногами начинает вдруг терять устойчивость. Первое предупреждение Нептуна! Мы отшучиваемся, Игорь Петрович легкомысленно хохочет. Говорит, что больше чем на три-четыре балла и силенок нет у дряхлого подводного монарха.

Утром, за завтраком, морские духи уже открывали стенные шкафчики, пересчитывали бокалы. Тут бы и взяться за ум, повиниться перед Нептуном! Так нет…

За месяц с лишним спокойного плавания мы нарастили толстый слой оптимизма, неверия в опасности. Дипломы, выданные за переход через экватор, окончательно вскружили нам голову. Мы вообразили себя избранниками Нептуна.

Море темнело. Тучи смыкались, а мы все, глядя на крохотный голубой просвет, с дружным упрямством предсказывали хорошую погоду. Вопреки порывам ветра, вопреки барометру. Да, падает – ну и что с того! Раньше тоже падал… В музыкальном салоне собрались геологи и географы. Корабль встряхивало, карандаши и ручки не держались на столиках. Академик Вялов, как всегда бодрый, предложил всем сесть на ковер. Раскатали карты, раскрыли тетради.

Олег Степанович подводил итоги экскурсии среди мангровых зарослей, у острова. По рукам ходят трофеи – раковины, куски горных пород.

– А помните крабов? – спрашивает академик. Да, все помнят. Потешные, неуклюжие создания! Иной заберется в ил и высовывает клешню, как будто хочет выбраться и просит помощи. Олег Степанович сияет. Почему же заинтересовали его эти крабы?

Несколько лет назад на научной конференции один австрийский геолог докладывал о странных пустотах, замеченных в окаменевших слоях. В чем тут дело? Завязался спор. И вот теперь он, кажется, решен. Убежища доисторических крабов – вот что нашел тот австриец. Да, норки крабов у острова Каменного слона по форме точно такие же.

Какой отсюда практический вывод? Очень важный. Подобные пустоты, стало быть, признак морских отложений. Значит, этим можно руководствоваться при поисках полезных ископаемых.

Резкая черта горизонта за окнами салона взлетает кверху, потом проваливается. Не беда! Люди тут бывалые, закаленные в экспедициях. Да и качает еще не так сильно. И голубое окошко в небе еще не закрылось – может, скоро разведрится. Напрасные ожидания, – Нептун разгневан, море пенится все гуще. Многих оно уже свалило.

К борту близится высокая, темно-синяя, почти черная волна. Она изрезана лощинами, словно горный хребет, и у нее несколько седых вершин. Сейчас она зальет палубу! Нет, брызги летят только на нос, теплоход поднят упругим плечом Нептуна, потом плавно опущен. Валы все выше, и к тому же размеренность движений морского властителя нарушается.

– Бортовая качка или килевая? – вопрошает кто-то, с головой укрывшийся простыней.

Можно подумать, только это и беспокоит его. Если разобраться, все виды качек, какие есть на свете, настигли нас в Аравийском море. От этого названия всегда веяло на меня чем-то спокойным, невозмутимо-патриархальным. Видится старец с белой бородой, тихо едущий на ослике.

Вот тебе и тишина! Теплоход гудит, как колокол, волны вызванивают нескончаемый благовест на его стальных боках. Бегут отовсюду, справа и слева, к носу и к корме, словно мы приманка для них. В этой водной пантомиме трудно уловить порядок. Как именно решил расправиться с нами оскорбленный Нептун? Верно, он хочет раздавить нас, как орех, двумя сходящимися волнами. Но мы соскользнули, волны сталкиваются на пустом месте, яростно швыряя пену.

Тающая горсточка оптимистов еще лелеет надежду, что море успокоится к ужину. Было наивно, разумеется, полагать, что стихия учтет наш распорядок дня. Мало кто ужинал в тот вечер. А ночью пронесся ливень. Он хлынул внезапно и буквально затопил туристов, спавших на открытых палубах. В несколько минут на непромокаемом брезенте, над кормой, скопилось тонны полторы воды. Железные стойки погнулись.

Под утро шторм достиг десяти баллов. Нос заливало, скамейки носились по воде, стукаясь о фальшборт. Волны явно хотели схватить бухты манильского троса и выкинуть в море. Капитан скомандовал аврал. Под ударами шторма матросы во главе с боцманом кинулись спасать тросы. Но сперва надо было поймать взбунтовавшиеся скамейки, они злобно били по ногам.

Море не смирилось и наутро, и на третий день. Музыкальный салон опустел, гонг, звавший в рестораны, поднимал лишь половину туристов, а то и меньше. С гордостью скажу, что в числе туристов, не терявших воли к еде, был и я. Природный аппетит вообще помогает бороться с морем. Но вот что я не мог преодолеть никакими силами, это необычайную сонливость. Я спал двенадцать, даже четырнадцать часов подряд, успешно соревнуясь с младенцами на суше, в колыбелях.

Только в последний вечер, накануне прибытия в Джибути, стало тихо. И очень тепло. Африка посылала нам свой жар. Празднуя день рождения Лены, славной медички из Мурманска, мы сидели за столом, на палубе, в тропическом наряде – купальник, трусы, галстук на голой груди.

Шторм был забыт.

На моей карте, прилепленной к стене каюты фотоклеем, появилась еще одна черта. Она пересекла Аравийское море от Бомбея на юго-запад, к двенадцатому градусу северной широты. Утром мы увидели красноватый, кирпично-сухой берег.

В ПАСТИ АДА

Вот когда в душе пробуждается первооткрыватель, тот маленький Колумб, который живет едва ли не в каждом человеке и только ждет своего часа…

Ни один советский литератор не был в этом уголке Африки. Да, даже Эренбург! Наш штурман – на что морской волк – и тот видит эту жаркую, необычайно тихую гавань первый раз. Советские суда очень редко заходят сюда. И вот смотришь, жадно смотришь на приближающуюся сушу и твердишь про себя диковинные, еще таинственные слова: «Джибути», «Таджура»…

Что такое Таджура? Залив Аравийского моря, яркосиняя вода, которая вот-вот закипит от зноя. Цепь невысоких, голых гор со стершимися зубцами держит залив, как в пасти. Одна бухта в глубине залива, недалеко отсюда, так и называется – Губбет Хараб, по-арабски «Пасть ада». Солнце поднялось недавно, а термометр уже показывает 38°. Судовые флаги висят, почти не колеблемые воздухом.

А Джибути? Город еще заслонен портом, и все, что я пока знаю о нем, можно уместить в две строки. Центр французского Сомали. Население – тридцать тысяч человек. Выход к морю железной дороги из Аддис-Абебы…

Серый камень причалов. Два желтых пятна, словно блики, брошенные песками побережья, – это желтая телефонная будка и желтый поясок на трубе парохода, пришедшего из Антананаривы. Грохот нашей якорной цепи, и снова тишина. Странная тишина в порту, где должны гудеть мотовозы и транспортеры, где краны должны гнуть свои шеи над трюмами.

Машин здесь нет. Босые африканцы, седые от пыли, – один в малиновой рубашке, остальные в одних трусах, – снимают с грузовика огромный дощатый контейнер. Они вполголоса напевают при этом какую-то свою, негритянскую дубинушку. Похаживает смуглокожий полицейский во френче, в широкополой шляпе, в шортах. На поясе длинный тяжелый пистолет и резиновая дубинка. В руке у полицейского гибкий острый прут. Прут то крутится мельницей в воздухе, то колет в спину зазевавшегося африканца.

Возмущаться начинаешь не сразу. Очень уж все похоже на плакат, на давний клубный спектакль. Да неужели это настоящее?

Да, мы в колонии.

Французский чиновник весьма любезен. Медам и месье могут хоть целый день гулять по городу. Правда, интересного мало. Туземный квартал вряд ли заслуживает внимания медам и месье. Увы, туристской фирмы в Джибути нет, так что ни автобусов, ни гидов… Но для медам и месье есть такси.

Нам уже известно, что гидов не будет. Что ж, обойдемся!

Сходим на берег. Прутья полицейских свистят громче. Грузчикам нечего глазеть на туристов, тем более если они из России. А туристам незачем задерживаться здесь.

Шоферы такси хлопают дверцами, подскакивают на си-деньях.

Такси – сплошное сияние. Мы нигде не встречали та< ких дорогих, роскошных такси. Вероятно, помимо их прямого назначения, они должны еще поражать «туземцев» блеском европейской цивилизации. Но даже Игорь Петрович решительно произнес:

– Пешком!

До города всего четыре километра, и, конечно, лучше всего идти пешком. Дорога ведет нас мимо пакгаузов, через песчаные пустыри, поросшие сухим тамариском. Нефтяные цистерны, возле них домики служащих, спортивная площадка – все за высокой стальной решеткой из толстенных брусьев. Это отделение французской фирмы, местожительство белых, замкнутое, словно крепость.

– Мсье, купите сувенир!

Сомалийцы, закутанные в белое, предлагают нам раковины, коврики. Раковины большие, клыкастые. Одна такая была в доме, где я провел свое детство; я прижимался к ней ухом и слушал прибой загадочного, невиданного моря. Теперь я знаю, откуда такие раковины с торчащими в стороны остриями. А коврики тоже знакомые, но скучные, с носорогами и верблюдами, взятыми не с натуры, а как будто из учебника зоологии. Верно, сделаны на дурной вкус приезжих дельцов.

Дорога упирается в унылое желтоватое строение и поворачивает вправо, в кущу пальм. Они радуют, в нас уже пробудилась африканская тяга к оазису. Но город обманывает наши ожидания: он весь желтый, плоский, раскаленный, как кирпич в огне. Улица, пыльная, без зелени, выводит на главную площадь, названную в честь Менелика, императора Эфиопии. Или, точнее, в честь барышей от перевалки абиссинских товаров.

На площади лучшие дома города – двух– и трехэтажные, в мавританском стиле, с декоративными куполами, с зубчатыми стенами. Это площадь торговых рядов. Ее можно обойти, почти не выходя на солнце, – навесы, поддерживаемые аркадой, дают желанную тень. Но стоит свернуть за угол, и от солнца уже некуда деться.

Гладкие фасады, плотно закрытые ставнями окна. Нас настигает пламенный полдень. В это время Джибути, один из самых жарких городов мира, засыпает на четыре часа, разметавшись на берегу залива Таджура.

Пудовым замком заперт «Бар Индийского океана», – его хозяин, грек Ставраки, ушел почивать, так же как Юсуф Камал, хозяин «Парижского кабинета красоты», и индиец Сингх, владелец лавки «Сокровища Востока». За витриной сокровищницы – коврики, фигурки негров из полированного черного дерева, с проволочными ожерельями и серьгами. Фигурки очень выразительны, они пляшут, бьют в барабан, замахиваются копьем.

Закрывает свою контору писец Хуссейн Абдурахман, узколицый, в белой чалме. Выходит последний посетитель. Опираясь на палку, он ведет маленькую босоногую девочку, одетую в тряпье. О чем просил он писца? Старик вздыхает, должно быть, Абдурахман отказал бедняге. Слишком высока цена за составление бумаги или жалоба заведомо безнадежна…

Высохшая пальма с одним жухлым листом. Она дает лишь видимость тени, но у человека, который лег на тротуаре, головой к стволу, верно, не хватило сил искать другое место.

Белая мечеть, внутри, за окнами, – черные богомольцы, склонившиеся в молитве и распростертые на полу. Похоже, многие пришли ради тени, отдыха.

Недобрый город! Нигде не слышно плеска фонтана. Джибути построен на коралловом рифе, занесенном песками. Вода подается издалека, с гор.

Узкие, безмолвные улицы носят имена европейских столиц. Вот улица Москвы. Как не пройти по ней! Выходим к морю. Памятник неизвестному солдату, небольшой сквер. Тоненькие, как тростник, пальмы неподвижны. Хоть бы ветерком пахнуло! Но ветер здесь не всегда освежает. Мучителен для всего живого горячий «хамсин», что значит по-арабски «пятьдесят». Да, он дует иной раз пятьдесят дней подряд, жжет, сушит, несет тучи песка.

Прибрежное шоссе исчезает за садом, где виднеется внушительный особняк – резиденция губернатора. Ну, там нам нечего делать. Где же туземный квартал? Спрашиваем прохожего – араба в темно-сером халате, в тюбетейке. Он машет рукой. Там, за базаром! Отлично, побываем и на базаре. Воображение рисует редкостные плоды, кустарные изделия, африканцев разных племен.

Вовсе не то! На прилавках, самых что ни есть заурядных, под простыми навесами обыкновенная картошка, привезенная из Франции. Облепленное мухами мясо, немного бананов из Мадагаскара.

За воротами нас обступают полицейские. Что, месье направляются к туземцам? На их лицах страх за нашу участь.

– Ах, месье! – восклицают они. – Там опасно! Там нехорошие люди! Могут обидеть, обокрасть!

Ажаны иллюстрируют свои слова отчаянной жестикуляцией. Видя, что мы непреклонны, они вздымают руки к небу. О, месье, пожалейте же себя! Френчи цвета цементной пыли от усердия вылезают из-под ремней.

Но мы все-таки идем.

Между двумя частями города есть интервал. Это пустыри, а кое-где и каменная ограда. За ней время как бы отодвигается назад. Там керосиновые фонари, робко перебегает дорогу женщина под черным покрывалом. Колодец, к нему очередь женщин в выгоревших платьях. Вместо ведер у многих консервные банки с проволочными дужками. Потрескавшиеся дома барачного вида – каменные, саманные. Хижины, сколоченные из всякой всячины. Внутри козья шкура для спанья, ручная крупорушка из двух камней, плоского и круглого.

Ажаны, разумеется, двигаются следом. Слышно, как свистят прутья. Обитатели глядят на нас сперва настороженно, угрюмо. Но поведение ажанов вызывает любопытство. Что это за белые, за которыми увязалась полиция! То ли охраняют, то ли следят за ними! Ажаны где-то замешкались. И тотчас раздается:

– Русские?

– Москва?

Прибытие советских туристов – небывалое событие. Весть мгновенно разнеслась по городу.

– Хрущев приедет в Сомали? – спрашивает меня юноша лет семнадцати в ковбойке и японских сандалиях на микропоре, распространенных и здесь.

– Россия хорошо, – убежденно произносит другой юноша.

Подошла девушка с открытым лицом, стройная, с озорными глазами. Игорь Петрович навел на нее фотоаппарат, она в страхе закрылась ладонями. Парни засмеялись.

Вдруг всех словно ветром сдуло: приближались ажаны.

За этим кварталом город кончается. Дальше – пустыня, то желтая от песка, то черная от россыпей камня. Шоссе, бегущее неведомо куда, пропадает в ущелье. Ни жилья, ни деревца. Мы поворачиваем назад. Очень хочется пить.

Площадь Менелика ожила. Открылись магазины с парижскими товарами. Заламывают втридорога. Нет, мы не купим духи, сорочки, подтяжки. Пить, только пить!

Бар с курьезным названием – «У цинковой пальмы». Столики на тротуаре, под навесом. Официант сомалиец разносит напитки. Вытянув «кока-колу» единым духом, я развертываю купленную в киоске газету.

Странная газетка! Называется она «Пробуждение Джибути». Международных новостей она не печатает. Нет даже сообщений из Парижа. Словно и нет на свете других земель, кроме Джибути. Это единственная газета, имеющаяся тут в продаже.

Но вот программа радио. Может быть, местная радиостанция сообщает сомалийцам о событиях в окружающем мире? Тоже нет. Коран, легкая музыка, потом опять чтение Корана, опять граммофонные пластинки…

Мы убедились, однако, что правда все-таки проникает сквозь тюремные стены, возводимые колониалистами.