Текст книги "Лотосы Храмовой Горы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Госпожа Маленький Колокольчик продолжает рассказывать и конечно же не может пройти мимо моей химэ и Господина Татибаны, который во всеуслышанье сказал, что жить без звука голоса и шуршания рукавов Принцессы Павильона Весенней Луны не может… и укатил в свою провинцию, потому что армия Госпожи Севера отступила от столицы. Скандал.

– … а во дворце, Инну-сама, всякий знает, что наследник наш с самой весны хворает, и лекари при нем ходят, и молятся день и ночь, и наш Лорд Киемори тоже посылал в Нара за жрецами, и один жрец, говорят, сказал, что над мальчиком – тяготеет чей-то гнев, – но сам-то Инну-сама знает, чей гнев на мальчике тяготеет, разве я могу тут что-то сказать, я женщина простая, но я и передаю только то, что во дворце говорят, – сказала бы я что-нибудь не то, так меня бы уже давно… – и она останавливается, потому что вокруг очень тихо.

Тише, чем тихо. За этой фразой не следует ни фитиль, ни древко за стеной, ни чих монаха. Не слышно даже сакэ в кувшине. И в этой висящей тишине я наконец выныриваю из ваты, в которую меня укутала усталость, – потому что тишина тут не от того, что все затаились, а от того, что все именно сейчас, в это самое мгновение, смотрят в одну точку – в точку за столиком на возвышении, где сидит Ширакава.

Он не хмурится. Он вообще ничего не делает лицом. Но у него дрогнула рука, та рука, что держит чашечку.

Одна маленькая дрожь в мутном свете масляных ламп, и я – я, которая сейчас едва дышит и едва держит спину, – я вижу эту дрожь, потому что смотрела на его руки весь вечер, потому что когда нельзя смотреть в глаза, смотрят на руки, и я запомнила эти руки и знаю, что за весь наш вечер они не двигались ни разу, кроме как поднять чашечку и опустить ее обратно, и вот теперь его рука дрогнула.

– Что с ним, Кими-тян? – спрашивает Ширакава, совсем ровным голосом, и в этом ровном голосе я слышу столько, что мне снова хочется встать и выйти, хотя я не понимаю, отчего именно хочется.

– Инну-сама! – вспыхивает Кими, только теперь начиная понимать, что сделала. – Я не то имела в виду! Я вовсе не… – а потом себя одергивает, потому что тут не принято объясняться, и замолкает, закрывшись веером, и веер в ее руках подрагивает.

– Что говорят лекари? – продолжает Ширакава, переводя взгляд с Кими на Сидзуку. И по этому переводу видно, что вопрос адресован уже не Маленькому Колокольчику, а той, у которой уши там, где у Кими язык. Сидзука делает паузу, ровно такую, чтобы стало ясно, что она взвешивает не ответ, а манеру ответа, и отвечает:

– Говорят разное, Инну-сама. Говорят, что он слаб, но не настолько слаб, как говорят. Говорят, что Императрица почти не отходит от его постели. Говорят, что Лорд Киемори приказал на всех перекрестках читать сутры. – Она выдерживает маленькую паузу. – Говорят, что в третий день месяца шестого, когда жрец принес в его покои курильницу с сандалом, мальчик закашлялся так, что весь дворец сбежался.

– И что было на четвертый? – спрашивает Ширакава.

– На четвертый он уснул и проспал до полудня, и все решили, что это к добру.

– А на пятый?

– На пятый, Инну-сама, если вы позволите мне говорить прямо, во дворце пересчитали тех, кто мог бы встать после него, и нашли, что список короток.

И тут Ширакава не смеется. Он откидывается на подушку, смотрит куда-то выше наших голов, молчит.

– Что ж. Завтра выезжаем в столицу. – Пауза. – Я хочу видеть внука. – он поворачивает голову к Алому Великану. – Как вовремя Киемори прислал свой эскорт.

Глава 6

Глава 6

Гостевой покой, отведённый нам с Бай Лин, оказался последним в галерее, судя по всему не самые почетные мы тут гости. Это было ясно и по тому, как здесь пахло: не сандалом, как в большом зале, а сыростью. А еще по тому, что в нише вместо свитка или фарфоровой вазы с цветущей веткой стоял просто пустой кувшин – из тех, в каких носят воду, и в нём, вероятно, днём держали воду. Скромно, думаю я, и тут же себя поправляю: скромно для них, а для меня, бывшей прачки, в самый раз, и, стало быть, жаловаться не на что, – однако легкая обида всё равно во мне шевелится, потому что Сидзуке, я знаю, отвели покои в главном крыле, подле западной галереи, откуда вид на озеро, а мне – последняя комната в конце, где коридор упирается в глухую стену и до выхода, если что, дальше всего. И я знаю, что случайностей в таких делах не бывает, местные крайне осторожно к статусу относятся и коли отвели мне покои в конце галереи, то и цена мне тут медный грош в базарный день. По крайней мере в их глазах… чьих? Кто тут принимает такие решения? Настоятель Храма-на-Горе или же какой-нибудь неведомый мне управляющий, эдакий аналог Масаши-сана из дворца?

Постелили на полу, как полагается последним из гостей, однако циновки свежие и сухие, поверх тонкое стеганное одеяло, вместо подушки принятое тут жесткое изголовье из полированного дерева, масляная лампа на стойке, и таз с водой, и вторая лампа, которую я сразу погасила – зачем жечь масло, когда все и так видно, а от запаха горячего масла мне не по себе. Бай Лин что-то проворчала про «потемки» и «вам-то хорошо, у вас глаза как у кошки, Сан-сан, а мне как? Наощупь?». Пришлось временно зажигать вторую лампу… действительно у Аяко очень хорошее зрение и в сумерках я вижу все, но меня раньше это никогда не удивляло. Может, потому что в сумерках по павильону Хризантем ходила только я и Ханами? Вспоминаю ее темные, серьезные глаза и легкую улыбку…

Свежее белье пахло травой. Бай Лин помогла мне развязать пояс и раздеться, хотя помогать не было смысла, однако это ритуал перед сном, точно так же как я сама обычно помогаю раздеться химэ, расчесать ее длинные волосы и протереть тело влажными полотенцами, а потом рассказать еще одну историю на ночь – о хитроумном Тануки и простоватом крестьянине Иваму или о сирабоси по имени Шахерезада, которая рассказывала даймё сказки, чтобы ее и ее сестру не казнили следующим утром, о буси из рода Беовульфов и о сыне наместника северных провинций по имени Гамлет, Принце Павильона Незаданных Вопросов.

Кто я такая, чтобы нарушать установленные традиции? Поэтому я позволяю Бай Лин развязать мой пояс и снять с меня одежду. Даже протереть меня влажными полотенцами… у нас в павильоне они были бы горячими, а тут – влажно-прохладные и прикосновение к коже скорее будит меня, чем вгоняет в сон. Как обычно она чуть замирает, стоит ей перейти к моей спине и осторожными касаниями протирает по краям, словно бы картину освежает. Что у меня… вернее – что там у Аяко на спине? Шрамы? Татуировка Старого Дракона между лопаток? Родимое пятно в виде карпа кои, стремящегося вверх по течению? Мне срочно нужно два больших зеркала, чтобы поставить друг напротив друга и наконец понять почему люди замирают, глядя на мою голую спину…

Наконец Бай Лин поклонилась и сказала, что тоже пойдет спать. Слугам тут постелили отдельно, в общих покоях для слуг и я бы оставила Бай Лин рядом с собой, неспокойно мне когда ее рядом нет, да и место незнакомое, но футона для нее тут нет, и я бы легко предложила ей лечь со мной… но непонятно как она сама это воспримет. И меня больше волнует не то, что откажется, решив, что я непристойности предлагаю, а то, что, решив это – все же останется, восприняв это как приказ. Так что я отпустила ее, а сама открыла дверь наружу, притащила мягкую подушку, подложив ее на полированное дерево открытой галереи и устроилась снаружи, глядя на большую, полную луну что нависает над храмом Исияма-дэра.

Середина лета на горе у воды, где стоят кедры выше крыш, полной тишины тут нет ни в полдень, ни в полночь, как только замолкают люди и ты привыкаешь к этой тишине – тут же начинаешь слышать что-то другое, регистром ниже и поражаешься тому, насколько богаты эти звуки, как будто в оперу пришла.

Днём-то здесь так звенело-трещало, что я едва слышала собственное дыхание, – а теперь лесные цикады смолкли, и после их треска кажется, что наступила гробовая тишина, но это тоже иллюзия, как и все здесь. Под этой тишиной, немедленно обнаруживается слой ниже, и ещё слой, и ещё, и каждый следующий – гуще предыдущего, как вода в глубокой бочке: слой за слоем, все ниже и ниже, глуше и глуше и каждый слой ниже – холоднее. Я слышу многоголосицу лягушек, их несметное множество, нестройный, никем не дирижируемый хор, а ниже хора – плёск, редкий, одинокий, от большой рыбины; а поверх плёска – где-то внизу, у камней, на которых построен храм, тонкая струя воды, и она капает с перебойчиком, не всегда в один такт, и по этому перебойчику можно, если долго слушать, понять, что время идёт.

Потом – галерея. Все мы спим, или делаем вид, что спим, но доски в этом храме полны памяти: они скрипят не тогда, когда по ним идут, а потом – через две секунды, через пять, догоняя того, кто уже миновал; скрипнет, подождёт, скрипнет опять. Кто-то кашлянул в дальнем конце и затих, и через минуту кашлянул опять, и по этим двум кашлям я понимаю, что это монах, что он стар, что он сидит, а не лежит. Кто-то прошёл ниже – там пол тяжелее, под ним не доска, а балка. И где-то за стенами спит или не спит Госпожа Сидзука, у которой окна на озеро, и в ее покое тихо так, что даже тишина не отзывается.

Я смотрю на полную луну и думаю о том, что и слух у Аяко отличный и видит она в ночи куда как лучше, чем средний человек… хорошее мне досталось тело, а вот воспоминаний почти нет. Помню лицо отца, когда он отправлял Аяко во дворец – обеспокоенное, серьезное. Помню что в ее ларчике есть тот самый матушкин гребешок, лежит там вместе с разноцветными камушками и засохшей веткой камелии, ее сокровищница… письмо от матери, пуговица из нефрита и заколка. Вот и все ее сокровища. Сердце отчего-то сжимается в груди. Бедная девочка, ты так и не выросла…

Вытираю выступившую в уголке глаза слезу. Почему я плачу? Кодама-но Аяко – ведь это теперь я. Это и мои сокровища. Мое тело. Мой отец работает архивариусом в далекой провинции, моя матушка оставила мне черепаховый гребень, который потом подбросили отравленной принцессе. Это я стояла на коленях перед Матушкой Фудзино, я стояла в той беседке без одежды, испытывая горечь и отчаяние, и конечно же я – падала черным на спины с потолочных балок, вонзая короткий клинок в промежуток между шлемом и кирасой и обжигая руку волной горячей крови…

Что я тут делаю? Посреди храма, недалеко от столицы и в центре политических интриг. Я играю в игры с большими дядями и тетями, играю не видя всей доски, не понимая какие правила и кто ходит первым, а кто – вторым. Неет, ubi nihil vales, ibi nihil velis – где ты ничего не знаешь, там ты не должен ничего хотеть. Я слепа как крот в норе несмотря на то, что вижу в темноте лучше всякого буси. Я не знала о том, что Старый Император Ширакава оказывается удочерил Рэнку в свое время. Не знала и о том, что между ним и Рэнкой была любовная связь… да и откуда мне знать? Дворцовые сплетни такого рода редко опускаются вниз, в прачечную, за такое могу и удавить в уголке. Но если наследник Сутоку на самом деле не внук Ширакавы а его сын… о чем это говорит? И самое главное – кто игроки? Тайра, которые фактически владеют юго-востоком страны, почти всей морской торговлей, имеющие самый большой флот и огромное войско… или Минамото, которые всю жизнь воевали против айнов и на этой войне отточившие навыки, единственные в стране имеющие опыт настоящей войны на суше. А как же Абэ, которые отдавали своих сыновей в войска северян чтобы те научились воевать и теперь Абэ также представляют собой угрозу… как же они? И это только начало, у меня голова кружиться начинает как я вспомню сколько знатных родов тут есть. И да, не все из них что-то из себя представляют, у некоторых своей силы и вовсе нет, но такие как тот же Татибана или мой муженек Такэда – достойны упоминания. Они наместники, то бишь управляют землями, а где земля – там доход. Сотни воинов-буси на службе у моего мужа, его буси, воины рода Такэда. Точно такая же история и с влюбленным в химэ Татибаной, этот медведь вроде бы за северян, у него поместье и сотни конных лучников. И чтобы усложнить всю картину – ни Тайра, ни Минамото и тем более – ни Фудзивара – не монолитны в своей политики. В каждом роду есть те, кто выступает за одних или за других.

И чтобы жизнь мне медом не казалась – есть еще один слой, хотя, казалось бы, куда круче… раньше я думала, что борьба идет между теми, кто хочет вернуть Императору Тоба его власть, прямую власть, отодвинув от престола надоевших всем Фудзивара. Что статус кво поддерживают Фудзивара и примкнувшие к ним Минамото с Абэ, а против них – Тайра с Императрицей. Но все оказалось куда веселее, ведь одним из игроков оказался Старый Дракон Ширакава. Он фактически правит страной из монастыря, будучи формально в отставке. И раньше я этого не понимала, но восстав против навязывающих ему свои правила Фудзивара, Император Тоба – восстал против своего отца. Кажется, у меня сейчас голова лопнет…

Лягушки стали умолкать. Сперва затихли те, что внизу, под камнями; за ними – те, что у прибрежной травы; и вот уже вода под горой стояла совсем молча, и в этом молчании, обнажившем нижние слои, стало слышно то, чего я не слышала до сих пор: как стрекочет какая-то ночная птица – одну ноту, потом вторую, потом долго ничего, – и как капает вода по камню.

Пол в этой галерее скрипучий, я это сразу же поняла, никто не сможет подкрасться так чтобы я не услышала… если конечно они не пойдут по потолочным балкам как я в свое время… ну или не владеют искусством Легкого Шага, умением плавно переносить вес с пятки на носок так чтобы ни одна доска под ногой не скрипнула.

Ночной гость в нашей галерее оказался не из таких, доски под его ногами скрипнули, поддаваясь – скр, скр, скр. Уверенный, размашистый шаг. В Императорском Дворце принято семенить, мелко-мелко перебирая ногами, широко шагать это невежливо, а раз начав семенить – привыкаешь. Тот же кто идет ко мне явно знает разницу между придворным этикетом и насущной потребностью и не скрывает свою истинную природу когда никто на него не смотрит. Господин Мицусада, Алый Великан? Я не видела его и «Алых Нобори» с момента расставания после ужина с Ширакавой, их как нарочно разместили в другом крыле. Хотя… нет, под его ногами доски бы не просто скрипели, а взвизгивали высокой нотой, если не ломались. Значит…

Тихий, но настойчивый стук в дверь. Тук-тук, я твой друг. Ага, как же… у Аяко тут ровно два союзника и это мой разум и мой меч… и тот непонятно где.

– Входите, Господин Сякухати. – говорю я назад, не поворачиваясь и продолжая созерцать луну над храмом. – Не заперто.

Перегородка седзи, служащая дверью в гостевые покои – плавно отъезжает в сторону за моей спиной, я не оборачиваюсь, чувствуя пространство вокруг обостренными нервами – звук, шаг, скрип, колыхание воздуха. Он проходит через комнату и садится рядом со мной, устраивается поудобнее, кладет продолговатый сверток рядом с собой и поднимает голову, любуясь ночным светилом. Некоторое время мы так и сидим – молча созерцая красоту полной луны над пагодами Исияму-дэра, Храма-на-Горе. Снова начинают орать лягушки, видимо решив, что их время пришло и нельзя упустить такой шанс, их стаккато достигает своего пика и опускается вниз, чтобы вновь подняться вверх.

– Ясная ночь. – наконец говорит мой гость, не открывая взгляда от луны в темных небесах. – Говорят в такие ночи если заглянуть глубоко в колодец – можно увидеть свою судьбу.

– Вы в это верите, Господин Сякухати? – задаю вопрос я, просто чтобы задать. У меня в голове намного больше других, важных вопросов, но их задать я не могу. Так что…

– Что такое судьба? – пожимает он плечами. – Написана ли она с рождения до нашей смерти или мы сами вольны выбирать себе путь – кто знает. Мне легче думать, что мы можем изменить что-то в этом мире. Что маленькая песчинка на весах может изменить расклад. В противном случае все наши усилия ничего не стоят.

– Да? – я отрываюсь от созерцания луны и поворачиваюсь к нему. – Удивительно. Интересно узнать какой вы на самом деле, Господин Сякухати.

– Странно, не так ли? – он снова улыбается, но на этот раз его улыбка теряет изрядную долю обычной наглости и выглядит скорее грустно. – Такой как я и верит в то, что судьбу можно изменить. Обычно в это верят такие как вы, Такэда-сан. Но это так, уверяю вас. Иначе зачем мне все это… – он качает головой.

– Зачем все это… – эхом откликаюсь, снова поднимая взгляд к нефритово-белому диску луны в темном небе. Сейчас бы и задать ему вопросы, много вопросов. Что тут происходит вообще? Действительно ли всем управляет этот старый хрен Ширакава и почему пятьдесят «Алых Нобори», лучших бойцов клана Тайра – беспомощны перед каким-то старикашкой? Двести монахов? Да тьфу на них, алые раскидали бы их как щенков, они в полном доспехе, а у монахов разве что кожаные передники-кирасы на теле, даже шлемов нет. Нет луков, нет доспехов… а я видела на что способны «Алые Нобори» в ближнем бою, они пройдут через монахов как раскаленный нож через мягкое масло. Но Мицусада склонил перед ним голову, предпочел быть вежливым. Воины клана Абэ? Но я нигде не вижу их… не вижу и Минамото. Абэ носят зеленые доспехи, Минамото – синие, Императорская Гвардия – иссиня-черные, я бы увидела. Да во всем храме ни одного человека в полном доспехе, если не считать прибывших со мной алых. Доспех превращает человека практически в неуязвимую машину смерти, не все сумеют найти уязвимые места и достать их, особенно если нет практики работы против доспешного воина. В то же самое время обученные в стиле дзигэн-рю алые – порубят на кусочки любого, кто встанет против них. Но сила мечей Тайра оказалась невостребованной перед лицом Ширакавы, а ведь он уже не Император… а еще – на чьей же я теперь стороне? Нет, понятно, что я подчиняюсь Ичи, или Госпоже Тайра-но Тиё, а она в свою очередь – Императрице Рэнке, но… за кого мы? Против кого? Кто нам Старый Дракон Ширакава – враг или союзник? Если правда то, о чем шепчутся сплетники, то Императрица Рэнка – его любовница… но это ничего не значит. На чьей она стороне в конфликте отца с сыном… особенно учитывая то, что она была и с тем, и с другим…

– Суета сует и всяческая суета… – вздыхаю я, созерцая луну. Какая к черту разница? Все мы умрем задолго до того, как в мире появится паровая машина и двигатель внутреннего сгорания, до того, как напишут «Войну и мир» и в небе появятся первые аэропланы. Об эпохе Хэйан останутся лишь воспоминания. Как говорил Экклезиаст – смысла нет ни в чем, расслабься, Аяко, послушай, как поют лягушки на пруду, ведь скорей всего ты долго тут не протянешь… грядет гражданская война, которую приближают все эти буревестники… буря, скоро грянет буря.

– Вы на удивление спокойны, Госпожа Такэда. – хмыкает Сякухати. – Впрочем именно поэтому вы мне так нравитесь. – Его лицо оказывается неожиданно близко, так что выдохни и выдох отразится от белой кожи и вернется ко мне. Я моргаю. Я все еще замедленна философией Экклезиаста и осознанием конечности бытия, суеты сует и…

– Ты куда руки тянешь⁈ – отталкиваю этого наглого типа от себя. – Эй!

– Женщины любят настойчивых, Аяко. Не стесняйся… – горячее дыхание и… губы? Окончательно очнувшись от своей дремы, я перехватываю его руку, направляю мимо себя, скручиваясь и пропуская мимо, тяну, заваливая его на циновку, заламываю в суставе, наваливаясь сверху…

– … больно! Аяко! – бормочет он, ворочаясь подо мной, а я усиливаю нажим на сустав, нельзя отпускать, надо давить. Он сильнее меня, я поймала его в тот момент, когда он этого не ожидал, нельзя давать ему думать или пробовать, надо вытеснить все мысли болью.

– Оссс… – шипит он, замирая. – Отпусти! Я все… все… отпусти.

– Еще раз руками потянешься – отрежу. – говорю я, отпуская незадачливого визитера. – Чего это ты в бутылку полез, жить надоело?

– Ну… я думал, что ты тоже хотела… сссс… – он нянчит поврежденную руку. – А ты на удивление сильна. Впрочем, чего и ожидать от Смертоносной Вдовы Такэда.

– Когда я захочу – я скажу. – я чувствую, как жизнь возвращается ко мне, кровь стучит в висках, хлынувший адреналин заставляет меня наклонить голову вбок, разминая шею. Я завожу руку назад, нащупывая рукоять ножа за поясом. Вон он. С ним я чувствую себя лучше. О чем он, черт его подери, думал? А ну как я бы расслабленной дольше была бы, так он что – изнасиловал меня бы тут? Я бы его точно зарезала… или сразу или потом. Идиот с дудкой.

– Буду знать. – кивает он, оставив свою руку в покое. К нему возвращается уверенность в себе, и наглая улыбка снова растягивает губы в стороны. – Обычно девушки желают, чтобы к ним применили силу…

– … ха. – у меня нет ни малейшего желания объяснять этому придурку что он неправ, это тема для отдельной дискуссии, сейчас же мне нужно расставить точки над «и» и черточки над «т», чтобы впредь неповадно было. – Насчет «руку отрежу» я не шутила, понял? По самую шею.

– Да понял, понял. – кивает он. – Кто бы другой сказал – не поверил бы. Но из твоих уст… звучит убедительно. Что же… завоевать Смертоносную Вдову оказалось не так уж и легко, как и ожидалось. – он пожимает плечами. – Я подожду.

– Только не надо мне тут. – предупреждаю его я. – У меня муж есть.

– Какая мелочь, право слово. Ладно, пойду я к себе. – он кладет было руку на колено чтобы встать и тут же – хлопает себя по лбу. – Ах, да! Собственно, зачем я пришел-то…

– Для того, чтобы попытаться меня в постель затащить?

– … и для этого, конечно, тоже. – ни капельки не смущается этот засранец. – Но в первую очередь. – он берет продолговатый сверток, и я заранее знаю, что там.

– Возвращаю вам ваш меч, Такэда-сан. – говорит он, протягивая его мне. – Чтобы вам было сподручней таких как я отгонять.

– Будь у меня меч у тебя руки бы уже не было… – ворчу я, принимая привычную тяжесть в руки.

– Именно поэтому я возвращаю его только сейчас…