Текст книги "Лотосы Храмовой Горы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– В самом деле, Сан-сан. – неожиданно присоединяется к ним и Сидзука. – Я тоже наслышана… всякого. Твое творчество это как глоток свежести из горного источника посреди жаркого летнего дня. Оно такое… непричесанное, но в то же самое время искреннее.

– Да! – кивает Судзуна-но Кими. – «Мне осталась одна забава, пальцы в рот и веселый свист!» Мне вот это нравится!

– «Быть иль не быть – вот в чем вопрос». – цитирует Принц Рэндзи.

– А мне нравится про нефритовый стержень, что как сюжет в легенде – из уст переходит в уста. – лукавую улыбку Госпожи Сидзуки прикрывает белоснежный веер с иероглифом «ай», но по уголкам ее глаз я отчетливо вижу, что она – улыбается!

– Аматэрасу, Сидзука, как ты можешь быть такой пошлой! – возмущается Госпожа Кими и краснеет еще больше. – Что про нас принцы подумают! Ты же моя подруга!

– Хм… про нефритовый стержень? А… почему я не слышал? – хмурится Принц Рэндзи.

– Оно… оно слишком пошлое! – мотает головой Госпожа Маленький Колокольчик. – Сидзука, нет! Не вздумай! Я с тобой потом разговаривать не буду!

– И куда же ты тогда денешься? – насмешливо смотрит на нее Сидзука. – С кем ты будешь коротать длинные вечера за чашечкой нагретого вина? Сан-сан, ты не против, если я прочту твой стих?

– На самом деле он не мой. Не совсем мой. – пожимаю плечами я. – Адаптированный. Как видите у меня и нефритового стержня нет.

– Откуда им знать, невеждам. – улыбка скользит по лицу Сидзуки и она наклоняет голову, глядя на меня в упор, я невольно съёживаюсь под ее взглядом. – Только я была с тобой в купальнях, только я знаю есть у тебя нефритовый стержень или нет… и насколько гладка и шелковиста твоя кожа, если умастить ее ароматическим маслом…

– СИДЗУКА! Прекрати немедленно! Что за пошлости! – вспыхивает Судзуна-но Кими.

– Ара-ара, ты такая чувствительная, Кими-тян. Впрочем… если сама поэтесса не против, то я прочту. – и Сидзука встает со своего места, возвышаясь над столом и притягивая взгляды всех присутствующих. Ее лицо преображается, одно движение плечом, бедром и вот уже перед нами стоит не привлекательная женщина средних лет, а юный повеса с угловатым телом, желающий казаться больше чем есть и бросающий вызов окружающему миру. Как есть Маяковский…

Она делает жест в угол и оттуда, из тени раздается удар струны, в воздухе повисает высокая нота бивы.

– В Киото – живу я! – рубит она по воздуху, расплываясь в дерзкой, молодой улыбке. – Живу я! Прекрасно! Женщин!

Я сглатываю. Как эта женщина умеет так преображаться? Как будто и правда юный повеса из провинции приехал в столицу, эдакий Д’Артаньян. Взгляд, поза, движения…

– Женщин – имею до ста! – и пренебрежительный взгляд сверху вниз, мол знай наших. Удар бивы, Госпожа Судзуна закрывается за веером ей неуютно под эти властным, хищным взглядом.

– Мой… мой… – ее руки скользят вниз, по телу, по бокам, по бедрам, скользят и неминуемо соскальзывают вниз, в развилку, словно ручьи попадают в ловушку там, внизу, скапливаются между ног… выдох. Кажется, я чувствую этот горячий выдох у себя на лице…

– Мой ствол… – полустон-полувыдох срывается с ее губ, а ее руки… ее руки там – внизу. Я невольно сглатываю, чувствуя, как откуда-то изнутри во мне поднимается сладкая истома, я борюсь с ней, не время сейчас!

– … как сюжет в легенде… – ее руки падают вниз, обессиленные как мертвые лебеди, подбитые на взлете меткой стрелой. И тихий шепот вслед.

– Из уст – переходит в уста… – выдох. Некоторое время мы все молчит. У меня в голове толкутся мысли, выпрыгивая как лягушки из пруда, Маяковский писал эти строки хвастаясь, на самом деле ему на хлеб в Париже еле хватало, какие там гулянки с парижскими красотками, тем более чтобы «до ста». И Сидзука сумела передать это безудержное хвастовство, неистовое желание, жгучий стыд и бессилие. И если раньше я могла сказать «и чего Император в ней нашел», то теперь – понимаю. Эта женщина… была бы я мужчиной я бы тоже, пожалуй, влюбилась. У Императора не было шансов, ведь если она хочет обольстить мужчину – она непременно обольстит его. Вот только находясь рядом с той, кто так убедительно может сыграть что угодно – возникнет вопрос – а какая она на самом деле? Этого короткого представления хватило чтобы я поняла, что Сидзука Годзэн – тысячеликая лисица. И в отличие от тех, кто желает постить ее истинную – я не собираюсь гонятся за призраками… я знаю что у тех кто носит тысячу масок нет своего лица.

– Кхм! – откашливается наконец Принц Рэндзи и все – приходят в себя, как будто после легкого гипнотического транса. – А что же вы сегодня нам прочтете, Такэда-доно?

Глава 3

Глава 3

Вставая со своего места, я ощутила на себе взгляды всех присутствующих. И вот вроде, с одной стороны, мне все равно что они про меня подумают, разочаруются ли они в моем изрядно преувеличенным молвой искусстве стихосложения или нет, пойдут ли после сегодняшнего еще одни слухи и сплетни про Первую Похабницу Киото или скажут, что вот мол, исписалась эта Аяко, а еще замуж за Господина Такэду выскочила, ну что с нее взять, быстроцвет.

Репутации тут создаются не просто годами, а десятилетиями, если не больше. И изменить что-либо задним числом не получится, как ты не пыжься. Заработать репутацию благородному роду – это лет триста, если не больше понадобиться, а вот в грязь ее уронить – дело быстрое, копеечное. Некая Кодама-но Аяко – бывшая дворцовая дева и уровень репутации у рода Кодама и у нее самой – ниже некуда. В масштабах Императорского двора – величина, ускользающая в статистической погрешности и стремящаяся к нулю.

– … а вы все стихи читаете? – бурчит вернувшийся со двора Мицусада. Он снял свой красный шлем, увенчанный рогами быка, но кираса и наплечники так и остались на нем, слишком много мороки со шнуровкой. Я смотрю на него, как он неловко протискивается на свое место и ставит свой шлем на циновку рядом с собой, как убирает мешающиеся ему мечи перед тем как сесть и вообще выглядит неуклюжим жуком в обществе сияющих стрекоз. «Лето красное пропела» – думаю я, может переделать на местный лад Крылова? Муравей и стрекоза… все эти поэты не понимают, что власть – это не указы и эдикты, не бумага и шелк, а человек с мечом. За кем пойдут батальоны в бой – тот и власть. Пройдет еще сто, может двести лет и эту страну разорвет на части Сингоку Дзидай, Эпоха Воюющих Провинций. Поэты отложат в сторону кисти для каллиграфии и рисовую бумагу и возьмут в руки меч.

«Оглянуться не успела, а зима катит в глаза…», нет, это скорее прославляет труд, а не воинов вроде Алого Великана, Тайра-но Мицусада или его дядьки Киемори или Ёсицуне Минамото… тут не поймут. Однако за долгую историю далеко на Западе написали множество баллад и песен, воспевающих именно воинов. Сегодня я выберу Киплинга. Вот уж кто понимал войну, всю ее бессмысленность и в то же самое время – необходимость. «О запад есть запад»? Нет. Я всего лишь плагиатор, но и у меня есть гордость…

– Этот стих я посвящаю Алому Великану, Господину Мицусаде в его красном доспехе и с огромной дубиной на плече. – обращаюсь я к окружающим, и все стихают, глядя на меня. Алый Великан Мицусада – недоуменно моргает. Я же вспоминаю Ту Самую Ночь, когда ворвавшиеся буси в красных доспехах смели черных будто метлой по внутреннему дворику нашего павильона прошлись. Никакой стих тогда не помог бы нам с химэ и Бай Лин, только звон холодного железа, оружейной стали в крепких руках простых парней выдернул нас из челюстей неминуемой смерти. Не всех, но с той самой ночи у меня в душе что-то перекосилось и теперь я всякий раз испытывала теплую волну внутри, каждый раз как бросала взгляд на этого громилу со своей дубиной. Честно говоря, Господин Мицусада не был красив по меркам двора – слишком большой, слишком неуклюжий, действительно не очень-то и воспитанный и лицо его больше походило на вырезанную маску страшилища-они – с грубыми чертами лица, с бородой растущей прямо на щеках и глубокими шрамами. Но когда все вокруг рушится и горит, когда напротив тебя стоят враги с обнаженными клинками, тогда мне не нужны поэты и бюрократы. Нужны такие парни как он, Алый Великан со своей огромной дубиной, раскидывающий людей в стороны словно тряпичных кукол.

– Право не стоит. – смущается Мицусада и я – улыбаюсь. До чего же легко смутить эту огромную военную машину для сокрушения врагов в пыль. Почему-то это меня радует.

– Золото – хозяйке, серебро – слуге

Медяки – хозяйственной всякой мелюзге

Все верно – отрубил даймё, нахлобучив шлем

Но хладное железо – властвует над всем…

Пускай поэты пишут, пускай злословит двор

Пять дюймов прямо в сердце закончит разговор

Кто правый пусть на небе ведут потом разбор

Холодное железо решает всякий спор

Сердца разбиты, что же, нам это все равно

Лишь хладное железо останется верно

Высокомерье знати, тирана злая власть

Лишь хладное железо ему поможет пасть.

Лишь хладное железо властвует над всем.

Холодное железо – решенье всех проблем.

На золотые троны в сиянии свечей

Холодное железо производит королей.

… – заканчиваю я и сажусь на свое место. Оглядываюсь по сторонам. Такие как я – «быстроцветы», те кто ярко появляется, показывает себя с какой-нибудь интересной стороны и… пропадает. Сгорает как метеорит в плотных слоях атмосферы… сколько таких было уже. Да, была «Ночь Короткого Клинка», воспетая поэтами как «Кровавая Полночь в Павильоне Весенней Луны», были похабные стишки, наполовину плагиат, наполовину шалость и на сто процентов вдохновленные теплым сакэ распитым с Сидзукой. Потом была накачка моей репутации стараниями Ичи, которая теперь большая шишка при дворе и все что она или ее люди произносят в уголках дворца, шепотом на ушко, с придыханием и «по большому секрету» – тут же разносится по всей столице… и теперь приходится соответствовать.

Нет, наверное, я могу на все это «нефритовый стержень» положить, если не свой собственный, то у Мицусады занять, у него он, наверное, такой же как его дубина-канабо – с меня ростом. Или даже метафорический, уж метафорических «нефритовых стрежней» у меня за пазухой столько что я весь Императорский Дворец ими обложить могу…

Но смысла в том нет. Единственное что у меня сейчас есть, мой единственный внятный актив в этом мире – моя репутация. И мне следует обращаться с ней как садовник с редким бонсаем – выращивать, холить и лелеять. Потому что должным образом выпестованная репутация позволяет в дальнейшем решать очень многие вопросы без применения силы. Да вообще – решать вопросы, которые в противном случае просто нерешаемы. Репутация в этом времени и месте – может открывать двери, завоевывать сердца и души, привлекать союзников… и наоборот. В зависимости от того, какая она.

Вот поэтому я читаю стихи, воруя их у великих… переделывая на свой лад и срывая незаслуженные комплименты… я оглядываюсь по сторонам.

Вижу, что произвела впечатление. По крайней мере на лице у Госпожи Судзуна-но Кими все написало, она озадачена и в то же самое время – восхищена. Впрочем, ее можно в расчет не брать, Маленький Колокольчик у нас как флюгер – куда ветер дует, туда она и обращается… она и с Госпожой Кагуя неплохо общается и Сидзуке подружка, хотя эти двое друг друга терпеть не могут. Лицо Госпожи Сидзуки ровно и благожелательно, как всегда, и раньше я бы обязательно купилась на эту улыбку и блестящие глаза, но теперь я точно знаю, что у нее тысяча лиц и каждое отдельно – ничего не значит. Мне было бы интересно узнать, что она думает на самом деле, но это занятие бесполезное, все равно что по пролитому молоку плакать. Алый Великан, кажется, проникся, замер, оперевшись ладонью о свою коленку, наклонил голову и задумался.

– Интересное… прочтение. – наконец отмирает Принц Рэндзи и на его лицо возвращается печальная улыбка. – Хладное железо, которым можно уплатить за все. Видимо пришли времена когда поэты больше не будут писать стихи про красоту заката или песню соловья в саду, тяжесть волос своей возлюбленной или румянец на щеках ребенка. К чему это все, если можно написать стих о… ноже? Или о топоре? О чайнике?

– … ты, как всегда, все упрощаешь, Рэндзи-одзисама. – морщится Сякухати. – Хотя я согласен что наступает новая эра. Такэда-сан лишь кончик копья, предвестник изменений. Ритм… ломаный, неправильный, но что-то в нем есть.

– Аяко-сан вовсе не обязательно кого-то завоевывать мечом! – кивает видимо ничего не понявшая Госпожа Судзуна. – Она достаточно привлекательна и так! Хотя, конечно… с мечом она убедительней… – она наклоняет голову набок. – А если бы она похитила вас, Принц Рэндзи и вас, Господин Сякухати – кто из вас… согласился бы? – в глазах у нее мелькают веселые искорки. Продолжаю думать, что двор со всей его удушающей атмосферой этикета и правил, уничтожающей всякое веселье и любую импровизацию в этом случае со своей задачей не справился. Недаром Госпожу Судзуну прозвали «Маленький Колокольчик», она такая и есть.

– С мечом всякий убедительней. – киваю я и поворачиваюсь к Принцу Рэндзи. – А вы, Принц сразу подумали «как здорово что теперь можно за девушками не ухаживать», да? Мечом по голове и в уголок…

– … что⁈ – глаза у него заметно округляются.

– Вот именно поэтому я и рекомендую всем девушкам обучаться фехтованию. – заявляю я, сделав вид что не заметила его реакции. – Чтобы отбиваться от таких ухажеров! Госпожа Судзуна – хотите и вам пару уроков дам?

– Правда! Прекрасно! – хлопает в ладоши Маленький Колокольчик. – Правда на меня никто не нападает, но если я буду уметь – я сама на кого хочу нападу!

– Ну… если на кого-то из присутствующих, то проблемы могут быть только с Господином Мицусадой… – улыбаюсь я, добавив язвительности в свой голос, прямо намекая на то, что Сякухати и Рэндзи гроша ломанного во владении мечом не стоят. Хотя это не так, видела я как этот Принц двигался в тот самый первый раз, когда меня арестовывать приходил… он не обнажил меча, но по движениям было видно, что умеет. Сякухати же… для меня прямо энигма какая-то, только я решу что он – вот такой, как он тут же все мои построения опрокинет, так что чего он умеет и чего не умеет – я не знаю. Но могу предположить, что если он мечом как языком владеет, то противник он скверный и весьма подлый. Даже не знаю с кем бы я предпочла встретиться в поединке… Рэндзи явно сильней и быстрей, но Сякухати скорей всего владеет неожиданными техниками и трюками, с такими всегда сложно…

– Такэда-сенсей владеет удивительными техниками. – подает голос Мицусада. – Я атаковал ее в полную силу, и она повалила меня на землю в мгновение ока!

– В такое трудно поверить. – кивает Маленький Колокольчик, покосившись на него. – Вы огромны как дерево, Господин Мицусада.

– А я вот совершенно спокойно в это верю. – говорит Сидзука. – Ведь наша Сан-сан удивительно гибкая и легкая…

– Прошу прощения, Госпожа Сидзука, но в борьбе обычно побеждает тот кто больше и сильнее. – качает головой Алый Великан. – Никто в сотне не может меня свалить на землю, а она – смогла!

– Ветка, что гнётся под тяжестью снега,

Выстоит в бурю и встретит весну.

Та же, что твердо упряма от века

С хрустом сломается, канув во тьму… – произносит Сидзука и я хмыкаю, отметив про себя что образ «ветки, которая склонилась под тяжестью снега» – родился тут задолго до Акаямы Сиробэи, задолго до рождения «мягкого пути».

– Поддаться чтобы победить. – киваю я, поддерживая разговор. – Использовать силу противника против него самого. Господин Мицусада намного больше меня и сильней, если бы я использовала свою силу чтобы противостоять его силе – я бы проиграла сразу же.

– Но он атаковал тебя в полную силу, Аяко-сан! – прижимает ладошки к щекам Судзуна-но Кими. – А что было бы, если бы он попал⁈

– Скорее всего – лепешка. – улыбаюсь я.

– Какой ужас! – округляются глаза и рот у Госпожи Судзуна-но Кими, образуя идеальное «о». Я хмыкаю. На самом деле никогда бы Мицусада по мне не попал. Начать с того, что я была в легком платье, а он в полных доспехах, да еще дубина эта его весит как я а то и больше. Инерция, есть такое слово, чтобы разогнать дубину нужно много силы, а чтобы остановить или перенаправить в полете – в два раза больше. Разогнав свое оружие, Алый Великан не остановит его, а значит его движения предсказуемы. И на поле боя, когда все в тяжелых доспехах, да и отступить некуда, уходя от атаки – это приемлемо. Более того – лучше, чем удар мечом. Меч по доспехам скользнет, а вот канабо человека переломает к чертям. И это только одна причина. Вторая же заключается в том, что Алый Великан сейчас врет. Врет всем прямо в лицо, не атаковал он меня в полную силу, сдерживался. Как раз потом что не хотел из меня лепешку делать в том случае если бы я ошиблась, а значит его атака еще медленней была, вот и весь секрет.

– Впрочем довольно обо мне. – говорю я, наклоняясь вперед. – Расскажите мне лучше почему Старый Император Ширакава в храме Исияма-дэру сейчас? И… мы с ним сможем увидеться, в самом деле?

– Старый Император ушел в отставку вот уже лет десять как. – отвечает мне Госпожа Маленький Колокольчик, подняв глаза вверх, как будто вспоминая. – Как Тоба-тэнно стал Императором и женился на Госпоже Сёко из Фудзивара… вот с тех самых пор Старый Император по храмам живет. Иногда и в Исияма-дэру бывает. Там так красиво! Гладкая белая поверхность, огромная плита вместо земли! Как будто внутри дворца мраморный пол! А еще там особая статуя богини Каннон, она стоит в месте, скрытом от глаз паломников и к ней допускают только тех, кто светел душой и телом! Говорят, что она смотрит прямо в глаза и может благословить жизненный путь молящегося!

– Видел я ту статую. – улыбается Сякухати. – Ничего особенного. Статуя как статуя. В нише стоит.

– Возражу. – откликается Принц Рэндзи. – Я тоже имел удовольствие ее лицезреть и на меня она произвела глубокое и неизгладимое впечатление. Впрочем, я понимаю тебя, Нара, возможно, что Каннон не открывается всем подряд. А может она не являет себя тем, кто все равно не в состоянии оценить ее красоту? Кто знает…

– А… может там две статуи? – пытается спасти ситуацию Сидзуна-но Кими.

– … и одну показывают таким невеждам как я? – прищуривается Сякухати.

– Я-я не хотела ничего такого сказать!

Так за разговорами мы и не заметили, как принесли готовые блюда. После обеда, едва отдохнув – леди и Принц Рэндзи снова уселись в паланкины, носильщики крякнули, буси в красных доспехах выстроились вдоль дороги, подняв вверх свои стяги-нобори, я взгромоздилась на свою лошадь, проклиная чувствительную поверхность натертых за полдня бедер и мы двинулись в путь. Шли мы неспешным шагом и ближе к вечеру за поворотом, дорога вывела нас из лесной тени, и я невольно придержала коня.

Прямо под нами лежало озеро. Я упрямо называла его Бивой – так его назовут через много-много лет, и никто из моих спутников не поймёт, почему это имя кажется мне правильнее. Здесь его звали Оми-но уми, «море Оми», и я вынуждена была признать: местные не преувеличивали. Оно было огромным. Оно уходило на север, к невидимым отсюда берегам, и там, где небо касалось воды, всё сливалось в одну серебристо-сизую полосу, будто мир заканчивался и начинался заново. У самого края темнел остров – кажется, Тикубусима – и над ним кружили птицы, которых я отсюда не могла разглядеть, только угадывала по точкам.

Озеро было спокойным. Ветер, который гнал нас всю дорогу, здесь, на склоне, стих – и вода стояла так ровно, что в ней отражались облака, и облака были точно такие же, как в небе, до последней завитушки. Мне пришло в голову, что если бы я умела рисовать, я бы не стала рисовать храм. Как там говорят «дорога к храму важнее самого храма»?

Солнце уже опускалось к западу – за нашей спиной, за Хэйан-кё, – и свет его шёл по озеру длинной дорожкой, будто кто-то пролил в воду расплавленное золото. По этой дорожке можно было бы, наверное, дойти до самого горизонта, если бы у меня хватило смелости сойти с коня и пойти.

А над нами, на склоне, вцепившись в камень, стоял храм.

Я ожидала чего-то другого. Чего-то большего. В моём представлении «храм» – особенно храм, к которому ссылают принцев и в котором живёт отставной Император, – должен был быть похож на дворец: золото, лаковые колонны, широкие ворота, охрана. Исияма-дэра, Храм на Горе был другим. Старым, как дерево, из которого построили храм. Сперва мне показалось, что храм вырублен из камня, как пещерные монастыри далеко на Западе. Но нет: дерево. Тёмное, старое, почти чёрное от времени дерево, с темными крышами. Здания стояли прямо на камне, на белом, слоистом, как-то странно светящемся в закатном свете камне, который выступал из земли у самого входа в главный зал. Я никогда такого не видела. Камень был не фундаментом, не стеной. Он был – частью горы, которая просто вышла наружу, а люди очень давно пришли и построили на ней дом.

Несколько приземистых построек под тяжёлыми крышами прилепились к скале на разной высоте, будто ласточкины гнёзда. Над ними поднимались кедры – высокие, тёмные, старые, – и в закатном свете их стволы отливали красной медью, а кроны казались чёрным дымом, застывшим над крышами.

Слева от дороги, прямо в скале, была вырублена лестница. Широкая, каменная, с низкими ступенями – по такой удобно подниматься старому человеку, но неудобно спускаться молодому. Ступени блестели от влаги, хотя дождя не было уже несколько дней; я подумала, что камень здесь, наверное, всегда немного сырой, как бывает сырым камень в погребе.

Порыв ветра принес нам сладковатый аромат. Я повела носом – и поняла: это благовония. Их жгли наверху, в одном из этих приземистых зданий, и ветер, спускавшийся по склону, приносил этот запах вниз, на дорогу, прямо мне в лицо.

– Вот он, – сказала я вслух, сама не заметив, что говорю. – Храм на Горе.

Мицусада, ехавший рядом, посмотрел на меня и кивнул.

– Исияма-дэра, – сказал он просто. – Храм на Горе.

Я смотрела на озеро, на дымку, на каменную лестницу, на каменных львов внизу лестницы – и думала о том, что этот храм не зря поставили именно здесь. Не в столице, не на равнине, не у дороги. Должно быть тут очень красиво в период цветения сакуры… надо будет в следующем году с химэ приехать. А у самых ворот – кроваво-красный отблеск закатного солнца на обнаженных лезвиях. Нагинаты в руках у людей, что одеты как монахи. Еще одна славная континентальная традиция – боевые монахи.

– Гостеприимная Исияму-дэра. – пробормотала я себе под нос. – Посмотрим какую статую Каннон покажут нам…

– Что? – переспрашивает едущая чуть позади Бай Лин, тоже порядком уставшая от долгой дороги.

– Ничего. – я смотрю на «монахов» с оружием у ворот. – Нагинаты у них в руках, вот что.

– Ну так Старый Император тут, еще бы. – пожимает плечами она. – Я помню. Сан-сенсей. Момент слабости катаны – во время взмаха. Момент слабости копья-яри – когда отводят руку назад. Момент слабости нагинаты – во время смены рук на древке. – она приподнимается над седлом, выпрямив ноги в стременах и вглядывается вдаль. – Надо лишь дождаться, когда они сменят руки…