Текст книги "Лотосы Храмовой Горы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

Глава 7

Проснулась я от того, что в щель между досками потолка пробился луч солнца, и этот луч, падая прямо на лицо, разбудил меня раньше, чем успел прозвучать храмовый колокол. Ночь прошла без снов – или снились такие сны, которые забываются в тот же момент, как откроешь глаза, и от них остаётся только привкус железа во рту и подрагивают руки, все еще сжимая что-то там, во сне…

Как человек никогда в этой жизни не ездивший верхом я конечно же натерла себе все подряд и по-хорошему ходить бы мне враскоряку а то и лежать пузом кверху на циновке, составляя компанию дамам, что приехали в храм на паломничество. «Паломничество» в эту эпоху тут на самом деле было одним из редких развлечений, доступных женщинам, потому что женщины обычно из дому носу не казали, это в Императорском Дворце можно их встретить туда-сюда шатающихся, но только потому, что дворцовый комплекс им целиком как дом. Вон та же моя химэ как прибыла сюда из Нара в двенадцать лет – так и живет во дворце, до недавнего времени даже в город не выходила, хотя по рынкам пробежаться хотелось. Считается что во дворцовом комплексе все есть и выходить никуда не надо, ровно так же, как жителям Западной Стороны нет смысла ходить в Восточную и наоборот – в каждой половине города есть свои рынки, свои храмы, свои купальни, чайные, квартальчики развлечений и далее по списку. Словом, идеальный горожанин Хэйан-кё может всю свою жизнь провести в своем квартале, ровно как дворцовая дева или знатная дама – во дворцовом комплексе. Однако в отличие от дворцовой девы у знатной дамы имелось время для досуга, желание его скрасить и конечно же возможности. То бишь деньги, потому как стоило паломничество немало. Вернее, само по себе паломничество как таковое не стоило ничего, посетить святые места, помолиться в храме – все это бесплатно. А вот остановиться «в нумерах» при храме, получить личное внимание настоятеля, напитки и еду по высшему разряду, а также развлечься… это стоило денег. Тем более что вдали от собственного дома знатные дамы могли развлекаться самыми разными способами, начиная от невинных в общем «клубных» вечеров с такими же «паломницами», где сплетничали, пили нагретый сакэ, ели сладости, купались в горячих источниках или купальнях… в общем делали то же что и дома, только не дома. Вдали от глаз, так сказать на курорте. Местные нравы и так особой целомудренностью не отличались, а уж если дама изволила «в паломничество» отбыть, то и вовсе. Некоторые воспринимали такое путешествие как возможность «пошалить» с молодыми монахами… или жрицами-мико, кому что нравится. И… я бы с удовольствием никуда не поехала бы а забурилась в местную купальню вместе с Сидзукой и Судзуной, мы бы с ними раздавили по бутылочке сакэ на каждую, горланили бы песни, били чашки о камни, приставали бы к молоденьким мико или к монахам на выходе из купален, хохотали бы до упаду и веселились бы пока не упали мертвецки пьяными… а на завтра повторили бы все то же самое. И так минимум неделю, вот тогда я бы почувствовала, что отдохнула. Наверное.

– Сан-сенсей. – дверь сдвигается в сторону без стука, потому что Бай Лин – своя, ей стучаться не обязательно.

– Бай Лин. – киваю я, пытаясь расчесать спутавшиеся за ночь волосы и тщетно дергая расческу. – Да, как эта штуковина вообще…

– Дайте сюда, сенсей. – со вздохом говорит Бай Лин и осторожно отбирает у меня расческу. Вынимает ее из моих волос, зачем-то дует на нее, осматривает на свет и начинает расчесывать. Как ни странно – расческа ни за что не цепляется, как будто по маслу идет.

– Ведьма. – говорю я, глядя в потолок. – Ты точно ведьма, Бай Лин.

– Вечно вы все волосы сперва спутаете, а потом дергаете. Нельзя так. – говорит та. – Надо плавно. Вот как вы мечом «невидимый выпад» показывали. Рука идет медленно, так чтобы глаз не распознал угрозу. Точно так же и расческой… – она приостанавливается и некоторое время смотрит в пространство, взгляд у нее затуманивается.

– Чего? – спрашиваю я у нее, уже зная, что, если она – вот так замирает, значит что-то ей на ум пришло. Мы не так давно знакомы, но ощущение что я знаю эту паршивку уже сотню лет.

– Только сейчас поняла. – моргает она, очнувшись. – Обычно все, наоборот, но с вами, сенсей… – она качает головой.

– Обычно? – я кручу в пальцах свой айкути, проверяю заточку большим пальцем правой руки. Надо бы подправить…

– Обычно говорят наоборот «орудуй мечом как расческой». А с вами – «расческой как мечом». – поясняет она. – Удивительно что вы более привычны к мечу чем к расческе или к кисти для каллиграфии. Должно быть я многого не знаю о вашем детстве…

– Детство как детство. – решаю не напоминать ей о том, что у нее и у самой судьба нелегкая. Обучение фехтованию в составе войска наложниц Сына Неба… наслышана я про континентальные обычаи, там людей совсем не щадят. Впрочем, Бай Лин и сама понимает, что подошла близко к черте и замолкает, расчесывая мне волосы. Переводит тему, рассказывает, что бараки для служанок тут вовсе не бараки и спят там не служанки, а мико, молодые девушки в белых косодэ и красных хакама, что тут повсюду снуют. Что у них в общей спальне вполне симпатично и даже пахнет приятно – повсюду стоят веточки с ароматными цветами, белье чистое аж хрустит как свежий снег, возле каждой кровати – кувшин с водой и веточка жимолости – для запаха.

– Вот и все. – наконец она отстраняется чуть назад и критически осматривает меня, наклоняя голову набок. – Вы такая красивая, сенсей! Теперь давайте я помогу вам одеться…

– Да я бы и сама… ой-ой! – ойкаю я, пытаясь встать. Натертые за вчерашний день в седле бедра дают о себе знать, а еще болит какая-то доселе неизвестная мышца, которая напрягается при езде верхом и никому не нужная в обычной жизни. Я даже не знала, что такая мышца у меня вообще есть, а теперь она болит и тянет…

– Натерли с непривычки? – понимающе кивает Бай Лин. – Странно, в седле вы сидели как надо, сенсей, так и не скажешь, что в первый раз.

– Первый раз в этом теле. – ворчу я, садясь на попу и вытягивая ноги вперед. – И как теперь ехать? Может паланкин попросить… или пешком пойти? Нее, пешком я буду враскоряку ковылять…

– У меня мазь есть, она боль снимет… а еще давайте я на седло подушку положу, чтобы легче стало… – предлагает Бай Лин. С мазью я соглашаюсь, а вот от подушки решительно отказываюсь и не потому, что такая гордая и мне претит выглядеть неженкой, а потому что толку от подушки никакого не будет, только хуже сделаешь, когда мягко между ног верхом – поневоле начинаешь бедра сжимать больше необходимого, ездили, знаем.

– Подождите тут, сейчас я мазь принесу. – говорит Бай Лин, вставая. – Нам сегодня назад целый день ехать, если вы так поедете, то до Киото не доедете, сотретесь.

– Вот же… – откидываю подол в сторону и разглядываю покрасневшие и опухшие натертости. – Вроде вчера старалась не натереть, а что толку… а что за мазь?

– Яд гадюки и скорпиона в меду и лягушачьей икре. – не моргнув глазом заявляет Бай Лин. – Очень полезно. Пожалуйста подождите тут, я сейчас буду…

– Погоди. – останавливаю я ее. – А что там с остальными? Уже собираются? Как бы не опоздать…

– Как это вы опоздать можете? – недоуменно моргает Бай Лин. – Вы же Командующая процессией. Когда вы будете готовы – тогда все и выступят. А вам сперва позавтракать надо. И мазью намазаться… – так сказала Бай Лин и скрылась за дверью. Ушла за своей мазью, а я осталась сидеть на циновке с вытянутыми вперёд ногами, как кукла, которую усадили и забыли, и просидела так, должно быть, сотню вдохов, грустно изучая покрасневшие места на бедрах, периодически ощупывая их и морщась от боли – а потом в галерее послышались шаги.

Их было много, и шли они быстро, мелко, тем самым дворцовым семенящим шагом, который здесь означает вежливость, а по звуку означает панику: так бегут, когда бежать нельзя, а опоздать – нельзя тем более. И доски в галерее не успевали за ними – скрипели уже за их спинами, догоняя, и от этого казалось, что по галерее движутся не люди, а пролился стремительный ручей шагов.

– Такэда-сама, простите нас, сумимасэн, сумимасэн… – сказали из-за перегородки, сказали хором, слитно, и я даже не успела ответить «войдите», потому что перегородка уже отъехала.

Их было четыре, и у каждой в руках поднос, а на подносах всё было закрыто: лаковые крышки, куполом, одна на другой, так что я сперва увидела не еду, а только чёрный лак с золотом по краю – журавлей, и журавли эти были разные, большие и маленькие, летящие вдали, так что край подноса оказывался не краем, а небом, в котором они расходились по высоте.

Они расставили это передо мной на полу – четыре роскошных подноса, в комнате, где в нише стоял пустой кувшин из-под воды и где на стене была трещина, которую я вчера от скуки разглядывала перед сном, – такой контраст. Комната нищей, а подносы как знатной даме принесли. Четверо-из-ларца одинаковы с лица – принялись открывать крышечки, и открывали в соответствии с каким-то внутренним порядком, прямо целая процедура – старшая снимала крышку, держала её перевёрнутой, чтобы капли с внутренней стороны не упали на циновку, и передавала назад, и та, что сидела позади, принимала её двумя руками, – и так каждую.

Первым открыли рис – и из-под крышки пошёл пар, белый рис, шлифованный, тот самый, за который в городе платят как за шёлк, и лежал он горкой, каждое зерно отдельно, и над горкой этой воздух был живой. Тот самый из-за которого в будущем всему миру станет известно название «бери-бери», недостаток витамина «В»… но сладкий, да.

Потом мисо с горными грибами, ароматный пар от которого рот сразу же наполнился слюной. Потом юбу, так тут называют сладкую молочную пенку, свёрнутую тонкими лепестками. Побеги бамбука в тёмном соусе. Горные травы, семь или восемь сортов, и каждый в своей плошке, и каждая плошка размером с мой кулак. Умэбоси, столь любимые Соно-химэ, аккуратно выложенные на блюдце, темно-красные, сморщенные, как старушечьи кулачки. Соль отдельно, крупная, как речной песок. Кувшин с горячей водой, кувшин с холодной, чайник, чашка – и вторая чашка на случай, если я захочу пить из другой.

А последнюю крышку старшая сняла медленнее прочих, и я поняла, что это у них главный ход, приготовленный заранее. Цубакимоти. Два тёмно-зелёных листа камелии, глянцевых, жёстких, вырезанных так, будто их не сорвали, а выковали, а между ними – моти, белое, с розовым отсветом изнутри, где сквозь тесто просвечивала начинка. Их было шесть, и лежали они не в ряд, а вразброс, как если бы упали. И тут я села ровно, потому что цубакимоти – это весна. Камелия цветёт весной, и подают их весной, и все здесь это знают лучше, чем я, а сейчас середина лета, цикады звенят так, что уши закладывает. Значит, листья держали в соли всю весну и всё начало лета – или их доставали специально, из запаса, который берегли для кого-то очень важного, и этот кто-то не приехал, а я приехала. Но почему же вчера меня в дальнюю комнату определили?

– Простите нас, – сказала старшая, и глубоко поклонилась в догэдза, уперевшись лбом в циновку. И три остальные легли тоже. Как… интересно.

– Все чудесатее и чудесатее, как сказала бы одна девочка с далеких северных островов… – пробормотала я себе под нос, разглядывая натюрморт из четырех подносов и четырех мико, склонившихся в поклоне так, что я перепугалась за кожу у них на лбу – того и гляди отпечаток соломенного плетения останется вмятый…

– Пожалуйста, встаньте. – вздыхаю я, убедившись, что никто не собирается разгибаться по доброй воле. Четыре мико приподняли головы, но остались на коленях, готовые снова склонить головы.

– Еще раз нижайше прошу простить наше невежество, Такэда-сама… – пробормотала старшая из них.

– Невежество есть корень всех зол, угу. Кто так говорил? Не помню. – вздыхаю я. – И в чем именно ваше невежество выразилось, мои дорогие девочки? Не знаете, что жизнь суета сует и всяческая суета и что все есть иллюзия, суть майя, а страдания человека есть сущеглупость и тлен? С этой точки зрения и извиняться не за что, я такая же невежда, как и вы, а то и почище… – я задумалась, можно ли меряться степенью невежества или это как точка отсчета зеро – ноль и все. Отсутствие знаний не есть отрицание знаний… а с другой стороны есть отсутствие знания что земля круглая, что есть ноль и есть заблуждение что она имеет форму диска и стоит на трех слонах… наверное это и есть отрицательное знание.

– Мы не знали, – сказала тем временем старшая. – Настоятель не знал. Господин распорядитель не знал. Вас поместили сюда, а это последняя комната, и она… – она задохнулась и всё-таки договорила: – она для прислуги, Такэда-сама! Для чужой прислуги. Мы поместили вас в комнату для чужой прислуги! Прошу нас простить! – все четверо снова старательно упирают лбы в циновку, видимо стараясь разместить там отпечаток своих голов. Зря стараются, циновки тут упругие.

– Да ладно вам. – пожимаю я плечами, оглядываясь вокруг. – Не так уж тут и плохо. Вон и кувшин есть… правда воды там нет. И вентиляция в крыше, да… – я прищуриваюсь на солнечный зайчик что бесстыдно проник в комнату через прореху в крыше. Старшая мико ахнула.

– Вы же… вы же сама Гоко-но гёдзи-бэтто!! – выпалила она прямо в циновку. – Непростительно!

– Гоко-но гёдзи-бэтто? – произнесла я, пробуя титул на вкус. Означает это «Начальница Устроения Высочайшего Выезда». Вообще-то выезд правящего государя тут называется гёко. Но Старый Дракон в отставке, а потому его выезд называется гоко. И как полагается у Высочайшего Выезда Иноко (Императора-в-отставке) – должен быть Начальник Устроения. В данном случае Начальница… и соответственно должность сия высокая, вот прямо очень, а меня в дальнюю комнату для прислуги всунули, оно и понятно, что глаза у бедненьких мико круглые-прекруглые и они-то тут вообще не причем, не они это решение принимали. Впрочем, если я возжелаю права тут покачать и до истины докопаться, то непременно найду того кто это решение принимал и будет он так же валяться и лицом циновку давить в догэдза, а смысл? Суета сует… какая разница в какой комнате спать? Спалось мне прекрасно, кабы не этот Сякухати, что на ночь глядя приставать к замужней женщине решил… хорошо хоть меч вернул. Ага, подумала я, чувствуя, как у самой начинают зрачки расширяться, вот оно. Этот хитрый гад потому мне вчера меч и вернул, что без меча я вроде как под арестом, а как Начальница Устроения Высочайшего Выезда может под арестом быть? Вот кто хитрый жук… получается он знал? И титул… издевательски длинный… уж не его ли рук дело?

– Простите нас, Госпожа Такэда! – в очередной раз взвыли четыре мико на полу. Дверь за их спинами сдвинулась и в комнату вошла Бай Лин, она посмотрела на лежащих мико, на шикарные подносы с деликатесами и недоуменно моргнула, замерев.

– Вы… вы опять кого-то убили, сенсей? – осторожно спросила она. – Это из-за комнаты? Право не стоило… ну нет тут удобств и дырка в крыше, но убивать-то зачем?

– Простите нас!

Глава 8

Глава 8

Где-то далеко снаружи гулко ударил храмовый колокол, то ли возвещая о наступлении очередного часа, то ли о визите высоких гостей. Я вздохнула, глядя на четыре девичьих затылка, черные волосы, белые косодэ, красные хакама, лбы, упертые в циновки.

– Никакой обиды не было нанесено. – мягко сказала я. – Таково и было мое намерение с самого начала прибытия в храм. Вы же помните учение Будды, отказавшись от желаний мы приобретаем. В случае если вам это важно, запомните и передайте настоятелю Храма-на-Горе, уважаемому Сюнну Найгу-сама что обиды нанесено не было, а извинения приняты.

– Благодарим за вашу доброту и снисходительность, Такэда-сама! Пожалуйста приезжайте еще! В следующий раз все будет по-другому, согласно вашему положению в обществе и высокому чину! – девчонки-мико, поняв наконец, что немедленного вспарывания животов за поселение высокой госпожи в чулан для чужой прислуги не последует, вспорхнули с пола как стая перепуганных птичек и так же быстро – удалились, пятясь и кланяясь на каждом шагу, непрерывно бормоча славословия милосердию дома Такэда, растворились в полумраке галереи, оставив нас один на один с четырьмя парадными подносами.

– А они здесь вас зауважали. – хмыкает Бай Лин, закрыв дверь и положив рядом со мной на столик маленькую шкатулку из темного дерева. – И вам даже убивать никого для этого не понадобилось…

– Запомни, моя ученица, порой слово бывает сильнее меча. – важно говорю я, поднимая палец вверх, стараясь выглядеть умудренной и отягченной жизненным опытом.

– Не у вас, сенсей. У вас меч всегда сильней. – пожимает плечами девушка, открывая шкатулку и доставая оттуда маленькую баночку белого цвета, не то из нефрита, не то из какого-то другого камня. – Словами вы обычно долго разговариваете, а мечом – раз и все. Сразу всех убедили.

– И в кого ты такая умная, паршивка… – ворчу я, откидываясь назад и приподнимая подол нижней рубашки. – Я от этой мази не помру прямо на лошади?

– Не должны. – уверенно говорит Бай Лин, на ходу зацепив один цубакимоти, сунула в рот, торопливо сжевала и тут же – запустила два пальца в белую баночку, продолжила прямо с набитым ртом… – Фэд фэ. Вагфых… в смысле – она сглотнула и облизнулась. – … яд же, говорю. Боль как рукой снимет. Жаль, что так мало осталось… тут такое не достать.

– Вот я и беспокоюсь что яд. Ай! Щекотно!

– Не дергайтесь, Сан-сенсей, мазь втереть нужно…

– У меня там все болит… можно так не сжимать? Ксоо…

– Сейчас станет легче, потерпите.

– Не становится!

– А вы избалованная девчонка, сенсей.

– Чего⁉

– Мазь говорю, втереть нужно…

– Вот… и втирай. Негодяйка такая. Ай! Ты это специально⁈

– Ну что вы, Сан-сенсей, как я могу…

– Еще как можешь. Паршивка.

Экзекуция по нанесению подозрительной мази на мои многострадальные бедра наконец закончилась, и мы с Бай Лин устроились завтракать. Торопиться я не собиралась, идут они все к черту, и Старый Пердун Ширакава и этот молодой змей Сякухати и вообще, чума на все ваши триста с чем-то древних родов до седьмого колена. Я буду завтракать. Есть одна старая мудрость, которая гласит что война – это война и пусть она идет своим чередом, а вот прием пищи по расписанию. Особенно когда такой шикарный завтрак на четырех подносах принесли.

Бай Лин завтракала вместе со мной, сперва торопилась, а потом, взглянув на меня – замедлилась, стала двигаться плавно и неторопливо. Все-таки она смышлёная, такую наложницу Сын Неба на континенте потерял… ну и ладно. Ему убыток, мне прибыток.

– Нечего. – в ответ на ее любопытный взгляд пояснила я. – Начнешь из-за них дергаться и суетиться – разбалуются. Будут думать, что можно мною помыкать. И так помыкают как хотят… хоть видимость достоинства сохранить…

– Даже… даже Ин-сама, Старый Император – пусть подождет? – спрашивает Бай Лин.

– Пусть. – киваю я. – У меня кто-то спросил, хочу ли я Начальницей Устроения Высочайшего Выезда быть? Неа. Я сюда приехала как наставница Алых, вот. И во сколько они в обратный путь отправятся – мне и решать. А то что по дороге к нам императоры приблудились или там монахи – это исключительно их частное дело. Да и сомневаюсь я что важные господа раньше полудня поднимаются и…

Стук, грохот, жалобный скрип досок под ногами в галерее снаружи. Я замираю с комочком белого риса между палочек, бросаю быстрый взгляд в сторону. «Благословение Рэнки», прямой цзянь с корзинчатой гардой на рукояти, мой меч, вернувшийся ко мне вчера вечером – вот он, у стены, руку протянуть.

– Где она⁈ – в комнату врывается одутловатый мужчина с бледным лицом и огромным животом, затянутым в темно-лиловую парчу с рисунками хризантем. – Вот ты где! – он тычет в меня пальцем. – Сидит, ест! Да как ты смеешь! – за его спиной в нашу дверь заглядывают перепуганные лица жриц-мико.

Я окидываю незваного гостя взглядом и мгновенно успокаиваюсь. Одутловатый, толстый, ходит переваливаясь, постоянно потеет, он явно не в лучшей физической форме. Кроме того, на нем и при нем нет оружия, даже его веер за поясом – хрупкая и изящная вещица, не то, что мой – из стальных и заточенных пластин. Обмахиваться таким тяжеловато, зато кисть упражняешь и в глотку кому воткнуть в самый раз… кому-нибудь особо горластому, вот как этот увалень.

– Как вы смеете врываться в покои моей Госпожи! – вскидывается рядом Бай Лин, но я поднимаю руку и она – усаживается на место, злобно зыркая на вошедших. За спиной у толстяка исчезают перепуганные лица жриц-мико, вслед за ним заходят еще двое. Один высокий и худой как будто нарочно для контраста подобранный, а третий… третий – этот наглец Сякухати со своей неизменной бамбуковой флейтой и улыбкой до ушей. Ну конечно, как же, такой спектакль и без главного ценителя. Все-таки надо будет его навестить… вот как назад в Хэйан-кё вернемся, и ночка особо темная выдастся… не хватает этому паразиту острых ощущений в жизни.

Я пожала плечами и отправила комочек риса в рот, нельзя такой еде пропадать, повара на храмовой кухне расстарались. Аккуратно положила палочки рядом с плошкой и взялась за фарфоровую чашку с чаем. Улыбнулась, чуть прикрыв глаза и благодаря всех ками за это спокойное утро и этот аромат, что дымкой…

– Чай они тут пьют! Сидят! Да как у вас рука только поднимается! Как только глаза эти бесстыжие можете пялить⁈ Такая честь оказана, а она – сидит!! – практически взвизгнул толстяк, и на его круглом, лоснящемся от пота лбу вздулась багровая жилка. – Пять десятков буси, две сотни монахов, сотня свиты стоят у Нижних ворот! Сам Государь в отставке соизволил испить утреннего лекарственного отвара и ждёт, а вы… вы тут трапезничаете, точно праздные торговцы на ярмарке в Оцу!

Я поджала губы, чтобы не расхохотаться, уж больно смешно этот толстяк выглядел. Опознать его не составляло труда – темно-лиловая, цвета перезревшей сливы парча высшего четвертого ранга, золоченый шнур на поясе и эта особая, годами выработанная спесь столичного вельможи, привыкшего пинком открывать двери провинциальных управ, выдавали в нем человека из самого нутра аппарата Экс-государя. Фудзивара-но Моромицу. Главный распорядитель Высочайшего выезда, человек, чье имя заставляло бледнеть уездных старост от берегов Бива до самых застав Ямасиро, потому что именно Моромицу ведал постоями, реквизициями фуража и тем, сколько мер отборного зерна осядет в амбарах после того, как паланкин Владыки скроется за поворотом.

Рядом с ним, заслоняя дверной проем длинной, тощей тенью, замер Накахара-но Мороёси – личный секретарь Канцелярии Ин, человек-свиток, высохший до состояния прошлогоднего бамбука законник с пергаментной кожей и узкими, невероятно холодными глазами птицы-рыболова. Руки его были чинно спрятаны в широкие рукава темно-зеленого охотничьего платья «каригину», а лицо не выражало ничего. Совсем ничего, я коровьи лепешки с большей выразительностью видала, ей-богу.

Ну и, разумеется, – Сякухати. Тот даже не пытался скрыть своего искреннего восторга, привалившись плечом к дверному косяку, он наслаждался зрелищем словно химэ – маринованными сливами или Ханами – цубакимоти, смакуя каждое слово.

И да, эти двое на самом деле были очень опасными. Нет, ни Господин Моромицу, ни секретарь Мороёси вряд ли бы смогли зарубить мечом даже самого медленного и глупого из буси, вряд ли смогли бы попасть из лука даже в стог сена, но они были опасны именно в аппаратном смысле. Однако я как-то уже привыкла к тому что меня пытаются убить не интригами а острыми железяками, воткнув их прямо мне в живот, так что зрелище орущего и брызгающего слюной толстяка почему-то меня жутко развеселило. Нет, если бы сам Старый Пердун Ширакава ко мне в покои заявился и ногами бы сейчас топал, то я, пожалуй, вежество бы проявила и в ноженьки поклонилась, но то Старый Пердун. Сам он сюда нипочем не придет, не царское это дело на меня орать. Прикажет – и наорут. Уже наорали.

Однако это для придворного чиновника такое – ужас-ужас, а для меня как с гуся вода. Я вообще женщина, у меня волос длинен, а ум короток, что с меня взять? Глупенькая Аяко, умеет только заточенной железякой махать, правда, чего греха таить – хорошо так умеет. Так как никто тут пока не умеет. А потому я спокойна. Ведь как бы на меня сейчас не кричали, мою душу греет простая и ясная мысль – если я сейчас захочу, то всем им тут головы поотрываю. Вон и меч у стенки стоит, раз снизу вверх и все. Вздыхаю, отгоняя яркую картинку как толстяк держится за вскрытый живот руками, пытаясь запихать обратно вылезшие кишки и в глазах его стоит холодеющий ужас… нет, такой хоккей нам не нужен. И так за плечами в этом мире личное кладбище в половину футбольного поля, кувабара, кувабара, не хватало еще клички «Убийца Толстяков».

– Сан-сенсей, пожалуйста не надо… – тихо шепчет Бай Лин.

– А? – я моргнула и повернула к ней голову. Толстяк продолжал махать руками и орать про то, что все это позор, ужас и катастрофа, что кара небесная и что неуважение и что надо бы палками по спине, но разбаловались все, а все, потому что Инн-сама от власти отошел, мало нас всех бамбуковыми палками драли и так далее. А я повернулась к Бай Лин, потому что в голосе у нее неприкрытая тревога прозвучала.

– Чего не надо-то, Бай Лин? – спрашиваю я у нее. Толстяк как раз успел выдохнуть весь воздух в своих легких с криком и на секунду затих, задохнувшись.

– Не надо его убивать. – серьезно говорит она. – Это важный чиновник, вот вы его убьете, опять чехарда начнется. Пока найдут кого на замену, пока этого унесут… так мы до обеда не выедем.

– А⁈ – толстяк подавился воздухом и выпучил глаза.

– Совсем забыл сказать. – улыбнулся от двери этот Сякухати. – Вот право слово из головы вылетело! Господин Моромицу, это Госпожа Такэда. Она наставник «Алых Нобори» по фехтованию и… это она и есть та самая «Смертоносная Вдова». Очень вспыльчивая особа, поверьте мне… вот мы только из столицы выезжали, а она у ворот уже с кем-то сцепилась. Да… два трупа, безутешные дети, одинокие вдовы, разрушенные семьи… совершенно безжалостная женщина. А вы же недавно новую жену взяли, Моромицу-сан? Ай-яй-яй, такая молодая и уже такая вдова… и детей жалко. Обязательно присмотрю за ними…

– Пфхввф! – глаза у толстяка едва не вылезают из орбит, он бледнеет пуще прежнего.

– Такэда-доно. – обращается ко мне Сякухати. – Хотел бы уведомить вас, что территория Храма-на-Горе не допускает проведения дуэлей и убивать тут нельзя. Святая земля, сами понимаете. Пожалуйста, потерпите, пока за ворота не выедем…

– … прошу прощения что потревожил вас! Извините! Сто тысяч извинений! – толстяк пятится назад, изменившись в лице. – Не обращайте на меня внимания! Кушайте, Такэда-доно! Приятного аппетита! Я скажу, что вы задерживаетесь!

Пока Толстый, путаясь в подоле своего богатого одеяния, судорожно пятился к выходу, рискуя выломать хлипкую решётку сёдзи собственным задом, Тощий Накахара-но Мороёси даже глазом не моргнул, видимо насмотрелся всякого за время службы в канцелярии.

Шагнув вперёд, Тощий извлёк из бездонных недр рукавов своего темно-зелёного «каригину» длинный узкий свиток плотной манильской бумаги, перехваченный алым витым шнуром с висячей печатью из тёмно-красного сургуча.

Лицо его оставалось всё той же маской из сухого дерева, не выражавшей абсолютно ничего, глядя на него можно было задаться вопросом – да человек ли он вообще.

– Поскольку господин Главный распорядитель временно лишён душевного равновесия, обязанности по оглашению Высочайшей воли возлагаются на меня, – произнёс секретарь ровным, сухим голосом. «Высочайшей» – подумала я, такой ли уж «Высочайшей», Старый Пердун в отставке, всем правит Император Тоба… или это не так? После Кровавой Полуночи в Павильоне Весенней Луны и показательного разгрома Императорской Гвардии, после того как в город вошли буси в алых доспехах – теперь Тоба окончательно взял власть в свои руки, отодвинув от трона Фудзивара… чтобы пододвинуть Тайра? Если так подумать, то он и раньше не правил и теперь не правит. За него все решают те, у кого есть реальные ресурсы, а не три красные шкатулки с сокровищами. И теперь Ширакава едет в столицу. И я – возглавляю его выезд. Очуметь. Мне это не нравится до коликов в животе, но что я могу поделать? Только сеппуку.

Тем временем шелковый шнур с тихим шорохом скользнул по бумаге. Накахара развернул свиток на длину вытянутых рук и, держа его строго на уровне глаз, принялся читать, чеканя каждый слог с канцелярской певучестью:

– 'Указ Личной Канцелярии Государя в монашестве, пребывающего на покое в Северных Чертогах. Сим объявляется: волею Судьбы и ради соблюдения должного порядка на трактах Поднебесной, на время следования Высочайшего выезда из обители Исияма-дэра в пределы Столицы Мира и Спокойствия, госпожа Такэда Аяко, наставница стражи «Алых Нобори», жалуется временным званием Гоко-но гёдзи-бэтто – Начальницы Устроения Высочайшего Выезда.

Означенной госпоже вменяется в обязанность: вести передовые разъезды, определять порядок шествия, выставлять дозоры на ночлегах и пресекать любые поползновения к нарушению тишины и благочиния на расстоянии трёх полетов стрелы окрест Священного паланкина. Всем чиновникам эскорта, воинским начальникам, монахам-сохэям и обозной челяди предписывается оказывать госпоже Начальнице беспрекословное послушание во всём, что касается воинского строя и порядка движения. Скрепил личной кистью в обители Исияма, в год Водяного Дракона, месяца четвёртого, дня девятого…'

Секретарь сделал паузу, аккуратно свернул бумагу, завязал шнур одним выверенным движением сухих длинных пальцев и протянул свиток мне, слегка склонив голову – ровно на ту четверть вершка, которая полагалась по этикету для чиновника седьмого ранга, обращающегося к временному обладателю чина пятого.

– Поздравляю с Высочайшим доверием, Такэда-доно, – сухо, без тени насмешки или раболепия проскрипел Мороёси. – Извольте принять грамоту и печать передового разъезда. Конвой ожидает у Нижних ворот. Выход – через половину стражи. Дождя по знамениям не ожидается, однако тракт после вчерашнего сырой, так что извольте беречь коней.

Сзади тихо хмыкнул Сякухати, опустив флейту.

Бай Лин смерила тощего секретаря мрачным прищуром, но всё же сделала шаг вперед и обеими руками приняла свиток, аккуратно положив его на освободившийся от риса лаковый поднос – прямо рядом с пустой чашкой из-под чая.

– А отказаться, полагаю, нельзя? – поинтересовалась я, глядя прямо в рыбьи глаза чиновника.

– Отказаться от воли Владыки Ин? – Накахара чуть приподнял одну бровь, и на его пергаментном лице впервые мелькнуло подобие живой эмоции – искреннее изумление человека, услышавшего предложение прыгнуть со скалы в водопад ради развлечения. – Разумеется, можно, Такэда-доно. В монастыре есть прекрасные колодки для бунтовщиков, а в столице – палачи из рода Абэ, которые снимут с вас кожу строго в соответствии с уложениями года Энги. Но смею полагать, поездка на добром коне во главе сотни всадников покажется вам более привлекательной.