Текст книги "Лотосы Храмовой Горы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Глава 4

Нам даже отдохнуть с дороги не дали, едва лишь мы прибыли, не успели дорожную пыль с себя стряхнуть, как строгие монахи с нагинатами в руках вежливо, но настойчиво уведомили о том, что Инну-сан приглашает гостей Храма-на-Горе отведать трапезу. Инну – такое имя взял себе Старый Император Ширакава при пострижении в монахи. При входе в его резиденцию такие же вежливые и настойчивые монахи попросили оставить оружие прямо тут – на стойках у стены. Мне оставлять было нечего, «Благословение Рэнки» у меня забрали, вон он в руках у Сякухати, а остальные – последовали просьбе монахов. Алый Великан Мицусада осторожно прислонил свою дубину к стене, подобающей стойки для такого чудовища там не было, и монахи посмотрели на него с опаской и уважением. Я обратила внимание что подчиненные Мицусады, «Алые Нобори» – не стали расслабляться, а собрались у паланкинов во всеоружии, так как будто и правда атаки ожидали. Что же… наверное воспринимают учения всерьёз.

Сам Старый Император Ширакава был пожилым человеком с лицом, как будто вырезанным из куска белого мрамора или нефрита – бледный, с резкими чертами, с жестким взглядом и кустистыми бровями. Наголо выбритая голова, губы сложенные в вечной гримасе недовольства или презрения, тяжелый взгляд темных глаз, шафрановые одеяния из богато украшенной парчи, нефритовые четки в руках и морщинки в уголках рта. Он сидел на возвышении перед ним стоял невысокий столик с яствами и серебряным кувшинчиком с нагретым сакэ. Наши места были заметно ниже, но перед каждым также стоял невысокий столик. На столики споро накрыли девушки-служанки в бело-красных одеяниях жриц-мико, а мы приветствовали Старого Императора, вернее от лица всех его приветствовал Сякухати, который сложил перед собой руки на континентальный манер – две ладони сложены горизонтально, правая перед левой, глубокий поклон и приветствие в котором ни слова намека на то, что приветствуют Императора, пусть и бывшего. Инну-сама и все. Никаких тебе тенно хэйка банзай и всего такого прочего. Старый Император больше не обладает статусом властителя, формально он всего лишь один из многих тысяч монахов что есть по всей стране. Фактически же он до сих пор управляет страной… или управлял – до недавнего времени. Меня вдруг пот прошиб. Это что же получается, если братья Фудзивара правили «от имени и по поручению» Старого Императора, пользуясь мечами Минамото и Абэ, а Тобинай вместе с Тайра вышвырнули их из дворца, то сейчас я фактически в самое сердце вражеской фракции вошла? Ведь я – из тех, кто поддерживают Рэнку… а значит на стороне Императора Тоби, нынешнего властителя… так, стоп, но если слухи верны, то Рэнка – любовница Старого Императора… так на чьей я стороне? Я сглотнула. Оглянулась на стоящих вдоль стен монахов с нагинатами. Крепкие, плечистые, выбритые до синевы головы… лезвия нагинат торчат вверх, бросая блики от светильников. Держат они их уверенно, видно, что умеют обращаться… не люблю компетентных врагов. Но враги ли они?

Тем временем этот Сякухати закончил приветствие и Старый Император Ширакава, а ныне скромный монах Инну – соизволил обратить свое внимание на остальных.

– … снова ты всем доставляешь неприятности, Рэн-кун. – сказал он и Принц Рэндзи – склонил голову, словно ему на плечи камней навалили.

– Говорил я тебе – прими Три Драгоценности, стань Императором вместо Тобитэя, а ты чего? – Инну покачал головой. – Бездельник. Лишь бы стихи писать и рассветом любоваться. Дела государственные не терпят отложения и надлежат быть справлены в срок и с должным рвением. Страна в упадке, а ты в ссылку снова едешь. Не стыдно?

– Прошу прощения, Инну-сама. – склоняется еще ниже Принц Рэндзи. – Такова моя судьба. Увы, слишком слаб я разумом для того чтобы быть властителем, да и какой из меня управляющий над людьми и их судьбами?

– Бездельник… – ворчит Старый Император и его глаза обращаются к Госпоже Сидзуке. – И ты… как припекло так прибежала, хвост поджав? Чего тебе надобно в храме Исияма, лисица?

– Эта ничтожная всего лишь совершает паломничество. Прошу простить, коли нарушила ваш покой, Инну-сама. – склоняется в поклоне покорности Сидзука. – Если я каким-то образом вам мешаю, то я тотчас прикажу отбыть к следующему храму, не оставаясь на ночь. Я целиком и полностью в вашей власти… и в вашей милости. Вы вольны приказать… нет просто выразить желание, и я буду рада ему последовать…

– Не надо из меня чудовище делать, сирабоси. Дороги по ночам небезопасны, даже вокруг столицы. – он снова поворачивает голову к Принцу Рэндзи, все еще склонившему голову. – Видишь, что происходит в стране? По дорогам уже не проехать нормально! Дороги – это кровеносные жилы страны и они в руках у разбойников! И в это время Тобитэй устаивает разборки в столице! Если бы ты был… – он вздыхает и машет рукой. – А, да чего там… – снова обращает свое внимание на Сидзуку. – А ты оставайся. Храм-на-Горе – не моя собственность и кто я такой чтобы запрещать паломникам останавливаться тут? Всего лишь скромный монах.

– Благодарю вас за вашу доброту… – лепечет Сидзука, падая в догэдза, но взгляд Императора уже скользит дальше.

– Судзуна-тян. – голос его заметно смягчается. – Как там твой отец, Господин Судзуна-но Томагоёши? Как его здоровье? Слышал он недавно взял себе новую жену?

– Благодарю Вас за то что помните моего отца, Инну-сама. – склоняется Судзуна-но Кими в поклоне. – У него все хорошо, он просил передать вам пожелания здравствовать и жить десять тысяч лет. Госпожа Синна также в полном здравии и у них скоро будет ребенок.

– Ха! А ведь я помню его еще мальцом. – хмыкает Старый Император. – Что же, я рад что у рода Судзуна все хорошо, надеюсь скоро встретиться с твоим отцом и поговорить… так и передай ему, пусть навестит меня пока я тут.

– Как скажете, Инну-сама…

– Вот видишь? – взгляд снова упирается в Принца Рэндзи. – У людей уже взрослые дети, а они снова детей рожают. А ты? Когда женишься наконец? Все по ночам к певичкам ходишь?

– Увы, но такой как я никому и не приглянется, а позорить свой род очередным разводом я бы не хотел, Инну-сама. – тут же отпирается тот, не поднимая головы. В первый раз его таким смиренным вижу.

– … и ты. – взгляд упирается в меня. – Тебя я не знаю. Кто ты?

– Это Госпожа Такэда, Инну-сама. – поясняет Сякухати. – Та самая Такэда Аяко, бывшая Кодама.

– Ах, да. «Песнь Кровавой Луны». – прищуривается Старый Император. – Так ты и есть «Первая Похабница Киото»? А ну-ка прочти что-нибудь… подобающее случаю. – он смотрит на меня в упор.

– К сожалению эти слухи беспочвенны, уважаемый Инну-сама. Поэт из меня посредственный. К чему утомлять ваш слух дурными стихами… – в свою очередь склоняю я голову в поклоне. Старый Император ведет себе бесцеремонно, как, впрочем, и подобает такому как он. Однако со своей стороны если я сейчас буду стихи на заказ декламировать, то превращусь в забавную игрушку и не более того. «А ну прочти что-нибудь» – это не просьба, это приказ. Однако следовать ему я не собираюсь. Несмотря на всю свою власть Старый Император – не мой хозяин и показывать ему слабость, прогибаясь на пустом месте – я не буду.

– Своенравная. Что же, получается все слухи о тебе беспочвенны? Или это не ты убила юного мастера Юритаку из рода Сэйка? – приподнимает он бровь.

– Я лишь ранила его в руку. Остальное он сделал сам. – отказываюсь я от еще одной своей клички.

– А что насчет «Ночи Кровавой Луны»? Или и это была не ты?

– Я всего лишь защищала свою химэ.

– Соно-но Цубонэ, да? То есть той ночью ты защищала только ее? – задает он вопрос и у этого вопроса слишком много смыслов, чтобы можно было ответить простым «да». У нас в павильоне был красный паланкин, а внутри должна была быть Императрица Рэнка. Однако это была ловушка для тех, кому она поперек горла. Лорд Фудзивара-но Токихира, возглавляющий Императорскую Гвардию, чьих приемных дочерей Императрица буквально только что лишила жизни – решил, что это удобное время для действий. Я не большой спец во внутренней политике и раскладах внутри дворца, однако то, что нынешний Император Тобитай из себя представляет подкаблучника, мягок характером и безволен – знает каждый. Фактически он идет на поводу у Рэнки каждый раз как ей что-то от него нужно. Вряд ли он одобрил бы убийство дочерей Лорда То, однако тут Рэнка действовала по принципу «легче получить прощение чем разрешение».

Значит и ответить «да, я защищала только свою химэ» – это все равно что сказать «я не собиралась вставать на защиту Императрицы», что чревато. Даже думать не собираюсь чем именно чревато, уж слишком много в помещении вооруженных людей и все они подчиняются Старому Императору, а у меня только маленький ножик за спиной спрятан в широком поясе. Но что такое айкути против нагинаты? Я сглатываю.

– Я встала на защиту всех, кто в тот момент находился в Павильоне Весенней Луны и мне жаль, что я не справилась. – отвечаю я твердо.

– Вот как. – пронизывающий меня взгляд потух и Старый Император покачал головой. – Мой непутевый сын продолжает доставлять проблем всем окружающим… насколько было бы легче если бы страной правил… другой. А? Что скажешь, Аяко-тян?

– Я не могу судить о таких вещах. – поспешно склоняю голову я. Кто я такая чтобы рассуждать об Императорах и кто там должен страной править. У меня есть свое мнение, но боюсь оно никому особо не понравится, ибо на мой скромный взгляд порядок в стране только тогда будет, когда всем править буду я. Хотя если честно – зачем мне столько проблем? Представляю сколько работы на этом месте, недаром Принц Рэндзи отказался от высокой чести стать микадо, вон сидит на попе ровно и в ус не дует, в то время как Тобитэй едва не поседел от стресса на своем месте. Неет, умный на такую должность добровольно не пойдет, а Тобитэй – тряпочка, потому и согласился. Никому отказать не может, ему бы в пару к Соно-химэ, то-то красота вышла бы. Ну нет, лучше склониться в поклоне поглубже да глаза спрятать чтобы не выдали… говорила мне Ичи «не смотри людям в глаза, Сан-сан»…

– И тем не менее ты выбрала себе сторону, Аяко. – пронизывающий взгляд возвращается. – Выбрала сторону, женила на себе Господина Такэда, в то же самое время оставшись при дворце, при Принцессе Павильона Весенней Луны, Госпоже Соно-но Цубонэ, выступила против Императорской Гвардии. На твоем месте я бы определился за кого ты сейчас? Мой сын ведет страну в пропасть, он не может удерживать власть вечно, новый Император должен вступить в должность, а он – не дает ему властвовать. Выступив на стороне Тобитэя ты становишься моим врагом, Аяко-тян. Ты и правда этого хочешь?

Во рту становится сухо. К такому я не готовилась. Никто тут так не говорит, тут даже если ты враг – обращаются вежливо, но Старый Император не собирается со мною цацкаться. Но как ответить, чтобы кустистые брови Ширакавы не сошлись на переносице, и он не рявкнул гневно «Отрубите ей голову!»? С него станется, не похож он на придворных льстецов и медоточивых поэтов, это ему всю жизнь льстили, а не наоборот. И то, что формально он «скромный монах» ни черта меня не спасет, выведут во двор и отрубят голову… или как они тут жизни лишают? Шелковым шнуром удавят? Я поспешно склоняюсь в поклоне так, что лоб у меня касается циновки, чувствую запах благовоний, которым пропитана солома, благовоний и сырости.

– Никогда, ни в этой жизни, ни в предыдущей, ни в последующих не желаю, не желала и не возжелаю я стать вашим врагом. – честно отвечаю я. – Я всего лишь фрейлина своей химэ и не мое дело вникать в дела знати. Что мне скажет моя химэ – то я и делаю. Какой с меня спрос?

– А если твоя химэ прикажет тебе выступить против меня? – следующий вопрос вызывает у меня дрожь. Я чувствую, как капля холодного пота скользит у меня по спине между лопатками. Знакомая ситуация. Кажется точно в такую же ловушку поймала приемных дочерей Лорда Токихиро Императрица. Как не ответь – все равно виновата. Скажешь, что «я последую приказу» – бунтовщица и предательница против императорского рода, отрубить голову. Скажешь «не подчинюсь приказу своей госпожи» – опять-таки бунтовщица и предательница, но уже против своей химэ, отрубить голову. Что совой о пенек, что пеньком о сову… бедная сова. Нельзя выбирать ни один из вариантов! Но и молчать не вариант, Ширакава смотрит на меня своим испытующим взглядом.

– Я сомневаюсь, что химэ отдаст такой приказ, но если ее приказы мне войдут в противоречие с… – некоторое время сомневаюсь в выборе слов. Такого понятия как «моральный кодекс» или «система принципов» тут еще нет, а понятие «путь воина» или бусидо тоже еще не вошло в оборот. Значит…

– … если ее приказы будут противоречить интересам Императорского рода, то я предпочту уйти из жизни в тот же момент. – заканчиваю предложение я, вспомнив юного мастера Юритаку из рода Сэйка. Что делают тут, когда куда не кинь везде клин? Протестуют одним известным способом – умирают. Единственный способ донести до господина или госпожи свое неприятие действительности. Иначе никак. Вот Салтыков-Щедрин писал про то, что «бунтуют стоя на коленях», так и тут. Куда против Императора? Правильно Господин Сякухати говорит – все мы умираем за Императора… только вот за которого? У меня нет ответов, я просто прижимаюсь лбом к прохладной соломе циновки и искренне надеюсь, что Старый Император не сочтет мой ответ софизмом, оскорбляющим его слух и чувство прекрасного. Мысленно просчитываю варианты «плана Б»… бежать? Сражаться? Сдаться на милость? Последнее точно не вариант. Если вскочить на ноги и рвануть к выходу, скинув с себя шелковое платье и оставшись в походном – успеют ли монахи преградить путь со своими нагинатами?

– Вот как. Надеюсь, что тебе не придется этого делать. Позор будет терять столь прекрасную деву в таком юном возрасте. – испытующий взгляд снова гаснет, и Старый Император резко теряет ко мне интерес, поворачиваясь к Господину Сякухати.

– А ты что скажешь, Нара-кун? Ты тоже верен своей госпоже? – ворчливым тоном продолжает Ширакава-Инну, уперев кулак в колено и откинувшись назад, так, чтобы видеть всего Сякухати.

– Я всегда верен, Инну-сама. Правда у меня нет госпожи. – глубоко кланяется Сякухати а я тем временем позволяю себе сесть ровно, выдохнув с облегчением. Старый Дракон нашел себе другую жертву, может я все же выйду отсюда живой, целой и невредимой. Желательно одним куском, да.

– А что Рэнка? – снова прищуривается Ширакава, подавшись вперед. – Или это всего лишь слухи, юный Нара?

– Клевета, Инну-сама. Клевета и навет завистников. Императрица верна своему супругу и очень высоко ценит вас как своего приемного отца. – твердо отвечает Сякухати, выпрямляясь. – Настолько что отправила нас сюда, к вам.

– Вместе с пятью десятками «Алых Нобори»? – хмыкает Ширакава. – Не очень-то и похоже на визит вежливости.

– На дорогах сейчас неспокойно, Инну-сан. Не дай Аматэрасу что-нибудь случилось бы с Госпожой Судзуной… ну или с Госпожой Сидзукой. Что подумали бы в столице? – Сякухати сидит ровно и отвечает вежливо, но даже так кажется, что в его словах скользит легкая насмешка.

– Сирабоси! – Старый Император поворачивает голову и Сидзука вздрагивает, наклоняя голову. – Не слишком ли ты ценишь свою жизнь? Пять десятков лучших буси рода Тайра… что ты дала Киемори за такой эскорт?

– Инну-сама! Я бы не посмела! Это… Госпожа Такэда! – тут же сдала меня эта Сидзука.

– Аяко-тян? – пронизывающий взгляд находит меня снова. – Ты отдаешь приказы войскам Тайра?

– Прошу прощения! Инну-сама! Я – Тайра-но Мицусада, сотник «Алых Нобори»! – подает голос доселе молчавший Алый Великан, изобразив глубокий поклон. – Такэда-сенсей обучает «Алых Нобори» искусству фехтования, и как наш наставник она имеет право командовать нами на учениях!

– Учениях? – кустистые брови сходятся на переносице. – Сейчас твои люди окружены во дворе. Здесь почти две сотни монахов с оружием и воины рода Абэ, верные императорскому роду и мне лично. Ты считаешь это учениями, юный Тайра? Я могу отдать приказ и все вы умрете как изменники, поднявшие мятеж против Императорского рода!

Вот черт, думаю я, привела и себя и своих учеников прямо старому демону в пасть. Думай, Аяко, думай…

Глава 5

Глава 5

Тяжелая тишина нависает над нами, окутывает молчанием Алого Великана, Старого Императора, Принца Рэндзи, танцовщицу-сирабоси Сидзуку, дочку благородного рода Судзуно по прозвищу Маленький Колокольчик и конечно же меня, некую Такэда-но Аяко, в девичестве Кодама.

Легкий дымок поднимается вверх над коричневыми палочками благовоний, каменными статуями стоят у стен монахи со своим оружием, лезвия нагинат поблескивают в свете свечей и масляных ламп, на столиках остывает чай и нагретое сакэ, стоят нетронутыми рис и мисо с овощами, а по моей спине, между лопаток – пробегает капелька холодного пота.

Зал, в котором мы сидим, – не каменный, как я сперва подумала, а деревянный, и дерево это старое, темное, натертое за триста лет босыми ногами монахов и лаковыми сандалиями принцев до такого блеска, будто по полу прошлись маслом и сверху навели полировку; доски под циновками чуть отпотевают, и колени сквозь шелк чувствуют эту влагу. Середина лета, вечереет и жара стоит не плотной, удушливой стеной, а густой сыростью, как бывает в бане, где давно не топили, а воздух все равно помнит тепло.

Окна наверху открыты, но ветра в них нет, и от этого звук в зале не уходит, а висит, держится на месте, как дым от благовоний, и каждое сказанное слово остается здесь, никуда не уходит и никого не отпускает. Свет от масляных ламп и свечей в бронзовых подсвечниках неровный, дрожащий, и тени на лицах монахов, что стоят вдоль стен каменными статуями, ходят вверх и вниз, будто тени двухголовых демонов-они. Дальние углы зала не освещены вовсе, и там, в темноте, угадывается что-то – то ли склад седалищ и подушек, то ли еще один вход, то ли это просто игра теней. Благовония пахнут сандалом, и под их терпким ароматом угадываются другие запахи – старого дерева и лака, нагретого масла, пота и под всем этим еще один, едва разборчивый, какой-то травяной… наверное от циновок.

Слышно, как шипит фитиль в лампе в двух шагах от меня, тонко, потрескивая, будто кто-то в стороне разговаривает вполголоса; слышно, как один раз переступил монах у правой стены и пол под ним скрипнул, отчего-то мне становится легче все же эти монахи люди, а не статуи и не тени.

Слышно, как за стеной, в коридоре, кто-то кашлянул и как древко нагинаты ударило о пол там, где кому-то надоело держать оружие в одном положении, и он сменил руку… слабость нагинаты во время смены рук, так кажется, я говорила Бай Лин…

В зале так тихо, что кажется я вот-вот услышу дыхание всех присутствующих, но Старый Дракон не дышит, от него ни звука, только игра света в масляной лампе перед ним, и тень его, падающая на пол перед столиком, лежит неподвижно, точно вырезанный из черной бумаги зловещий силуэт. Никто не дышит сейчас в этом зале…

Тишина, начинает потихоньку давить на плечи, на затылки, на колени; воздух сверху – гуще воздуха внизу, во всяком случае, моя голова чувствует это так, будто мне положили на темя подушку и подушка эта – из войлока, медленно пропитывающегося водой и пригибающая меня вниз.

Надо что-то сказать, думаю я, но что? И стоит ли вообще говорить, может быть уже пришла пора действовать? Расстояние до желтой парчи за столиком на возвышении – примерно десять метров, ерунда, если прямо сейчас рвану с места – вряд ли меня смогут остановить, тем более что плечистые монахи со своими страшными нагинатами стоят за спиной у Ширакавы, а не перед ним. Если я встану, встану медленно, не торопясь, склонюсь как будто в поклоне снова, на самом деле готовясь к рывку – никто ничего и не поймет. Подумают, что решила оправдаться. Что решила просить милости у Старого Дракона. А я – наклонюсь вперед, нащупаю нож сзади за поясом и – рвану вперед! Не успеют они и вздохнуть, как я уже буду совсем рядом со Старым Императором, а мой айкути будет у его горла. Взять в заложники, повернуть к себе, завернуть руку за спину и прикрываясь его телом – попятиться к выходу? Я нигде не видела длинных луков-юми, все монахи вооружены одинаково – нагинатами, а значит у меня есть шанс. Или… или ко всем моим прозвищам тут прибавится еще одно. Цареубийца. Сглатываю. Выпрямляюсь, все ещё сидя на циновке, завожу руку за спину, нащупывая рукоять айкути. Что же… я пробовала в дипломатию, извини Ичи…

– Прошу прошения. – гудит голос рядом, и я вздрагиваю от того, что совсем забыла про Алого Великана, сидящего рядом. Он встает, поднимается медленно, но без той неуклюжей торопливости, которой обычно выдает себя большой человек в тесном месте; он поднимается так, как поднимается не воин даже, а гора, – сперва упирается ладонью в колено, потом выпрямляет спину, потом уже ноги, – и я вижу, как по залу проходит волна внимания: всех, кто сидел, – по всем; и всех, кто стоял у стен, как напрягаются руки на древках.

– Господин Инну. – продолжает рокотать Мицусада, он подбирает слова медленно, с теми самыми долгими паузами, которые положены беседе возвышенных людей, – и от этих пауз его фраза становится как будто бы прочнее, его слова ложатся друг на друга как каменная плита, на которую кладут ещё одну каменную плиту. И еще одну. – Смею заметить, что пребывание наше здесь – не мятеж и не война; мы выполняем приказ нашей наставницы, Госпожи Такэда, а Госпожа Такэда была назначена на эту должность самой Императрицей, что же до нас, то «Алые Нобори» – верные слуги законного и действующего Императора; ибо в этой стране только один законный Император и он же – действующий, и Три Драгоценности – Меч, Яшма и Зерцало – находятся в одних руках и стоят в одном месте, и то место – не монастырь.

Он не говорит: «Император». Он не говорит имени, тут стараются не называть Императора по имени, это может позволить себе Ширакава, но не сотник «Алых Нобори».

Но он говорит – «в монастыре Три Драгоценности не стоят», – и это намек, такой же точенный и отполированный, как лезвия нагинат, блестящих в свете свечей и масляных лампад.

В зале становится тихо, так тихо, что я снова слышу, как потрескивает фитиль в лампе, слышу, как у Судзуны-но Кими перехватывает дыхание. Почему-то я уверена, что этот чертов Сякухати прямо сейчас улыбается.

Старый Дракон Ширакава смотрит на Мицусаду через стол, не мигая, – долго. Секунду, две, три; за это время где-то за стеной, в коридоре, опять переступают с ноги на ногу, и мне кажется, что за эти три секунды я успеваю пережить вечность, прикидывая мои пять быстрых шагов бегом прямо к возвышению, готовясь пробежать прямо по столику и – прыгнуть. Схватить его за складки драгоценной парчи на груди, выхватив нож из-за пояса. Я смотрю в это белое лицо с кустистыми бровями, ожидая команды «взять их!», вот тогда-то я и рвану с места… никто в этом мире не закует меня в железо, я не собираюсь ждать своей смерти покорно как овечка на бойне.

Брови Старого Императора сходятся, кожа на переносице собирается в две поперечные складки, губы поджимаются в извечную свою гримасу недовольства, и я понимаю: сейчас. Сейчас… я напрягаюсь как пружина, готовая выстрелить вперед в рывке, лишь бы циновки под ногами назад не ушли…

И тут Ширакава начал хохотать. Хохочет он так, как хохотал бы человек, который смеется впервые за много лет и уже забыл, как это делается: сперва издает какой-то звук, похожий на кашель, будто в горле у него застряла косточка, потом косточка вылетает, и уже после этого на нас, как вода из прорвавшейся плотины, обрушивается хохот – низкий, скрипучий, старческий хохот, от которого колышется пламя в лампах и от которого тени на лицах монахов начинают метаться по стенам, как стая ворон, которых вспугнули с крыши. Он бьет ладонью по колену – раз, другой, третий, – утирает слезы тыльной стороной руки, одной рукой машет на нас, другой ищет у себя за пазухой платок, не находит, отмахивается, снова бьет по колену, – и вот уже Сидзука подхватывает, сдержанно, но так, что становится ясно: она умеет подхватывать любые звуки, которые издают властители, она действительно лисица у которой тысяча лиц.

Но тут уже и Судзуна-но Кими по прозвищу Маленький Колокольчик хихикает в рукав, потому что она-то точно не может удержаться, – и вот уже Мицусада, постояв, начинает растягивать губы в растерянной улыбке, а я – смотрю на Старого Дракона, который утирает слезы и – подмигивает мне!

Подмигивает как молодой, как мальчишка, как человек, который только что отмочил такую смешную шуточку что хоть стой, хоть падай и сам первее всех – смеется и над ней, и над самим собой, а такой смех самый заразительный и открытый. Он все хохочет, едва не подавившись своим же смехом и закашлявшись и вот к нему уже метнулась одна из мико и услужливо похлопала по спине, а он откашлялся и сделал жест рукой, отсылая ее.

– Значит, – говорит он, наконец отсмеявшись, и отирает тыльной стороной ладони последнюю слезу, – значит, законному и действующему Императору, а? Я запомню эти слова, юный Мицусада. Что за слова, что за верные и правильные слова… – и он расплывается в улыбке, оборачивается к одной из мико, стоящих у стены позади него, и та, поняв без слов, кланяется и выскальзывает в боковую дверь. – Торай-но Мицусада… маленький Торай, да? – продолжает Ширакава, и в голосе у него уже теплится, уже наливается медом та самая доброта, которой я его еще пять минут назад не могла себе даже вообразить. – Я знал твоего отца, мальчик. Знал и его отца. Мы с твоим дедом ловили соколов на реке Удзи – плохая была охота, почти ничего не добыли но удалось погонять разбойников в горах, – и я помню, как твой дед смеялся; все Торай смеются, это такая порода, что смеется даже когда остальным плакать хочется. А сестра твоя – как у нее дела, погоди которая она дочь? – он делает вид, что считает по пальцам, хотя я готова поклясться, что он помнит всех в этом роду на пять колен вглубь и на три вширь, – сестра твоя – племянница Киемори, нынешнего главы рода; а ведь был Торай-но Мицусада, который мне рассказывал сказки, еще когда мой отец был жив, до сих пор помню как мы сидели в беседке у озера. – Он коротко смеется уже без натуги, по-настоящему. – Так что садись, мальчик, садись и ешь. Кто у меня не ест, тот у меня не наедается, а кто у меня не наедается – у меня потом ночью ворочается и сердится; а сердитых в этом зале и без тебя достаточно.

– С прошлого года Господин Киемори взял меня в высокий род. С тех пор я Тайра-но Мицусада. – тихо поправляет его Алый Великан, который вдруг – перестал быть великаном, как будто смех Старого Императора сделал его меньше, скукожил его, иссушил в размерах.

Мико в это время уже возвращаются, и не с пустыми руками: на подносах, темных, покрытых тёмным же лаком, вносят блюда, которых я не ожидала, – тонко нарезанную морскую рыбу, обложенную кружками репы, вареные ракушки в маленьких плошках, белые лепешки из толченого риса с пригоревшими краями – их жарят в масле и подают к сакэ, и все это выставляют так поспешно и так почтительно, что становится ясно: пять минут назад трапеза была отложена, а сейчас возвращена на место, и оба эти движения – приказные. Кувшинчики с сакэ, уже подогретого, снова являются на свет.

– Садитесь, садитесь все, – машет Ширакава рукой в нашу сторону, и в его голосе в этот самый миг столько стариковской усталости, что ни один из нас не может не повиноваться, и мы садимся, кто как сидел, и Мицусада садится – сначала на одно колено, потом на оба, потом устраивается поудобнее и взгляд у него самый растерянный, такой бывает у человека что совсем уже было изготовился к драке а вместо этого попал на торжество и ему уже первую чашку налили. Наверняка у меня сейчас такой же взгляд… что же по крайней мере Цареубийцей я сегодня не стану и то хлеб. Мой взгляд скользит вдоль стен и натыкается прямо на Сякухати. Он смотрит на меня через стол, и по губам у него скользит его вечная наглая ухмылочка… но я уже слишком устала чтобы испытывать по этому поводу какие-то эмоции. Пну его потом. Или в чай ему плюну, пусть знает.

– Повеселил меня юный племянничек Киемори, – говорит Ширакава, и я снова подбираюсь, прислушиваясь. – Впрочем столько всего удивительного в наше время… вот и дева, что не только кистью для каллиграфии владеет, но и мечом. И как! Чтобы стать наставницей у буси рода Тайра! – он качает головой. – Впрочем поздравляю с женитьбой, Аяко-тян, род Такэда древний и славный… а для того, чтобы порядок в этой стране навести нам нужно больше настоящих буси этого рода… надеюсь скоро услышать, что у вас родился первенец.

– Благодарю за ваши добрые пожелания, Инну-сама. – на меня внезапно навалилась усталость, и я с трудом сдержала дрожь в руках. Откат. Тело было на грани, я едва не сделала то, о чем потом конечно бы пожалела, кажется я тоже стала чуть меньше, совсем как Алый Великан Мицусада, уменьшенная смехом Старого Императора. В голове гудело и я слышала все как будто через слои ваты – далеко-далеко…

– … впрочем раз уж сегодня у нас гости из самой столицы, то… как там Хэйан-кё, Кими-тян? – спрашивает Ширакава, и в его голосе, который только что был голосом деда, снова прорезается та самая усталая повелительность, от которой хочется одновременно и повиноваться, и куда-нибудь спрятаться.

Судзуна-но Кими вспыхивает мгновенно. Вот эта ее способность вспыхивать – я смотрю на нее и никак не могу понять, как она это делает: не то что там порозовела чуть-чуть, не то что там легкий румянец, – нет, у нее вспыхивает всё лицо целиком, от подбородка до линии волос на висках, вспыхивает ровным, густым, девическим жаром, как вспыхивает сухая солома, когда в нее попадает искра, и нет бы потом прогореть и погаснуть – она именно вспыхивает. И – говорит, говорит, говорит… ее слова доносятся до меня как будто издали, но даже так я понимаю почему в столице Госпожу Судзуну-но Кими прозвали Маленький Колокольчик.

Потому что она не замолкает и рассказывает, что жара в столице стоит такая, что колодцы во Внутренних Покоях высохли до половины, и воду теперь носят из дальних прудов, а к вечеру она отдает тиной, – это первое, что говорит Кими, и говорит с такой гордостью, будто она лично осушила все колодцы, вот прямо старалась, ночей не спала. Рассказывает, что новая жена ее отца беременна и почти никуда не выходит, и что лекари велели ей есть сырую рыбу с горькими травами, и что вся дворня уверена, что от этого родится дурной ребенок, а ведь и так у ее младшей сестренки родимое пятно на половину спины, такое несчастье, бедная девочка. Рассказывает что какой-то монах из Нара, который якобы предсказал засуху и не угадал, а его за это хотели выгнать из столицы и не выгнали, и сперва над ним все смеялись, а потом колодцы пересохли и все перепугались что смеялись над ним и снова его пригласили, а он уже сам ушел и теперь его все ищут. Рассказывает про приемных дочерей Лорда Токихира, но эту историю я знаю, а потому не слушаю, я знаю, что говорят дворцовые сплетники и видела, что произошло на самом деле, одна девочка покончила с собой, а вторую удавила Ханами, у нее на удивление сильные руки.