Текст книги "Пепел Павильона Сливы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 8

Глава 8

Протирать полированное темное дерево специальной тряпочкой – занятие почти медитативное и совершенно неподконтрольное. На взгляд отличить там, где уже протерто от совсем не протёртого сложно, нужно наклониться и изучить поверхность под углом, ловя отблеск солнечных лучей. Так что – тереть не перетереть. Я и тру. Склонившись под перилами мореного, темного кедра с горы Чокай – натираю поверхность тряпицей и ничем не привлекаю внимания к своей скромной персоне.

В этой части дворца я чужая среди своих и своя среди чужих, но мне это на руку. Могущественные лорды, влиятельные дайме, благородные леди и аристократические отпрыски девушку в косодэ служанки Среднего Двора даже взглядом не удостоят, хоть на голове стой. У них где-то между глазами и мозгом стоит такой фильтр – не замечать дочерей голоногих, мы для них прозрачнее чем бычий пузырь на окне.

А девушки-служанки лишними вопросами по поводу «а чего эта девушка третий час стоит перила натирает» – не задаются. У них своей работы полно. Так что единственный кто может нами заинтересоваться – это главный над служками Среднего Двора, некто господин Масаши-сан. В эту эпоху еще нет закона об обязательной фамилии и имени, так что порой людей зовут по должности, имя и должность, а то и просто должность. Так что Масаши-сан у нас кунайкё, или управляющий. И любит, когда к нему обращаются «Масаши-сама».

Но Масаши-сан знает, что мы трое – подчиняемся напрямую Старшей Фрейлине и потому старательно смотрит в сторону каждый раз как замечает нас, смотрит в сторону, рискуя заработать косоглазие.

Потому я могу натирать перила хоть до морковкиного заговенья, никто мне и слова не скажет… а что, даже в саду, на этом изящном мостике есть перила и они – должны быть протерты.

– … сколь прекрасна весна, столько тайн в себе таит птичий щебет… – мурлычет голос из-за кустов. Склоняю голову над перилами, скрывая улыбку. Господин Адзэти, Принц Летних Покоев, ловелас, стихоплет и плут – очаровывал за этими кустами очередную свою жертву. И все было бы ничего, потому что если говорить начистоту, то Господин Адзэти был очарователен и в общем практически безвреден, во дворце не сильно пеклись о благонравии, а горькие ягоды синфу вместе с серебряными амулетами обеспечивали защиту от нежелательной беременности.

А что еще делать в Императорском Дворце всем этим знатным и уважаемым господам и леди из великих семей? Слагать стихи, любоваться закатами, пить нагретое сакэ, флиртовать налево и направо, и конечно же – пробираться друг к другу в спальни по ночам. Тут прямо целая традиция как это все правильно делать, даже некие правила приличия есть… хотя, казалось бы.

В общем и целом – дело не порицаемое, периодически случающееся, старательно всеми не замечаемое, даже если незадачливого любовника утром у спальни дамы ловили в неглиже – ничего не случалось. Если не шпион, а любовник – ну и пес с тобой. Посмеются и отпустят.

Однако сейчас за кустом можжевельника Господин Адзэти пытался охмурить «под сладкий лепет мандолины» госпожу Сэнси, старшую дочь среднего брата клана Фудзивара. И этого ну никак нельзя было допустить. Именно поэтому я и протирала перила моста через ручеек в Императорском Саду, скрытая тем самым кустом от зрения этих двоих.

– … Ветер капли росы разметал по Дворцовой равнине, его шуму я тщетно внимаю, а думы – стремятся лишь к кустику хаги… – декламирует голос из-за куста.

– Что же кустику хаги ответить? – возражает девичий голос, голос Сэнси-химэ. – Так пугает растение жар раскаленной печи…

– Тск. – вздыхаю я про себя. Соблазнение продвигалось вперед стахановскими темпами, Господин Адзэти только вчера заприметил Сэнси-химэ и направил ей записку со стихотворением и всю ночь служанки бегали между покоями нося послания взад и вперед, а сегодня они уже воркуют в Павлиньей Беседке у ручейка, выставив дуэнью принцессы на мороз, послав ее за напитками или еще куда. Бедняга не сумела противиться прямому приказу.

Нет, конечно же ничего не случится прямо в Беседке, все же день, в саду полно людей, но то, что ситуация становится опасной – это к бабке не ходи. Кстати, о бабке – Госпожа Фудзино сказала «придержать», значит придержим. Зачем? Не задавай глупых вопросов, не получишь веером по голове, Аяко. А веер у Госпожи Фудзино это вам не воздушная, складывающаяся конструкция французских прелестниц девятнадцатого века, это такая здоровенная плоская дощечка в форме бабочки и с деревянной же рукоятью. Прочная и тяжелая, такой по голове выхватить – мало не покажется.

С точки зрения логики приказ бессмысленный, если Господин Адзэти все же сумеет «обмакнуть Стебель своего Лотоса в Пруд Наслаждения» то Сэнси-химэ выйдет из гонки за трон однозначно и бесповоротно. Потому что хотя тут к адюльтерам и промискуитету относились легко и вовсю наслаждались всеми пороками, но… если она перестанет быть девственницей – никогда ей не стать Императрицей. Наложницей – да сколько угодно, но не Императрицей. Род Императора, его кровь – не подлежит оспариванию и никогда не должна быть подвергнута сомнению. И, с одной стороны, это нашей Старшей выгодно – она же за основной клан Фудзивара топит, за Лорда Мичитаку. А с другой стороны… смотрины еще не прошли и у Акико все еще могут какие-нибудь дефекты обнаружить… получается, что Сэнси остается запасным вариантом для всего рода. Не Мичитака, так Ёримичи. Выходит, что наша Фудзино – патриотка всего рода а не просто за Лорда Мичитаку… хех. Кто бы знал…

– Сан-сан! – ко мне подбегает Ичи, издалека мы с ней как близняшки – примерно одного роста, сложения и одеты одинаково в бледно-розовые косодэ служанок с белыми фартуками спереди и белыми же платочками, под которые убраны волосы: – Сан-сан! Ступай, Мамочка тебя видеть хочет. Я… – она кидает быстрый взгляд на кусты, откуда доносятся стихи о бледной луне и красоте ночи. – Я протру перила тут!

– Поняла. – кланяюсь Ичи, благодаря ее и – поспешно убегаю, быстро семеня ножками. Особая походка служанок внутри Дворца, ведь бегать нельзя, нельзя широко шагать и тем более прыгать – это невежливо и некрасиво. Потому кто сильно торопится – быстро-быстро семенит ногами, вот как я сейчас.

У входа в Сливовый Павильон вижу Ни – она машет мне рукой. Нас трое – Ичи, Ни и Сан. Первая, Вторая и Третья. Третья – это я. Потому девочки с удовольствием прибавляют «сан» к моему позывному. Сан-сан. Очень весело, да.

Перед входом в Павильон – аккуратно снимаю свои гэта, ставлю их ровно, ступаю на ступеньку из полированного дерева. Скольжу внутрь, как и положено благовоспитанной девушке – тихо и не спеша, склонив голову вниз. У покоев Фудзино – наталкиваюсь на бледную Ханами, она кивает мне головой и отодвигает входную панель, пропуская внутрь.

– Звали, Окаа-сама? – я склоняюсь в низком поклоне. Это в разговоре между нами, девчонками, мы можем звать ее «Хаха», то есть «Мамочка», а вот так – всегда «Окаа-сама», с поклоном, это что-то вроде «Уважаемая Матерь».

– А, это ты. Проходи, проходи… – Госпожа Фудзино, наша Мамочка – кряхтя привстает на своем ложе, опираясь на локоть. – Совсем что-то я разболелась…

– Окаа-сама! – бросаюсь к ней, помогаю сесть повыше, так чтобы она могла опереться спиной на стену, а правой рукой – на деревянное изголовье кровати.

– Ай, оставь, Доченька. – кашляет и кряхтит она. – Видать время мое пришло…

– Что вы такое говорите, Окаа-сама! – всплескиваю руками я. – Да вы моложе всех молодых! И румянец у вас уже начал появляться! Хотите я вам за супчиком из курочки сбегаю? Сегодня новые повара на кухне появились, двое даже из Континента, Сунские. А то Ханами и не слышит небось…

– Отравить меня вздумала? – прищуривается Фудзино. – Негодница… и чем бы ты это сделала?

– Корневищами ясмы и порошком серого Зайца, смесь выдает соленый привкус, если смешать с куриным бульоном, можно перепутать с солью. – тут же выдаю я. – если подать в горячем виде, то есть шанс что не заметят.

– Но?

– Но симптомы наступают сразу же, потемнение в глазах, головокружение, приступ паники… здоровый человек сразу поймет, что отравлен и прочистит желудок. Потому нужно замаскировать яд болезнью, вот как у вас, Матушка.

– … может и получится из тебя еще человека сделать… – ворчит Госпожа Фудзино. – садись уже, не мелькай перед глазами. Так вот… – она откашливается и строго смотрит на меня. Убедившись, что я вся во внимании – отводит взгляд и выдвигает ящичек в своем деревянном изголовье, что-то там ищет.

– Смотрины уже через три дня. – говорит она, не прекращая поиски. – Как не вовремя же я заболела, не дай Аматэрасу церемонию пропустить… – она делает паузу. – А если все хорошо пройдет, то… то у нас скоро будет новый Император. – она не говорит, что Церемония Восшествия на престол будет зависеть от того, готова ли невеста из семьи Фудзивара. Вслух такое не говорят, но фактически вручение Трех Яшмовых Сокровищ будет совмещено со свадьбой.

– Это было бы… неудобно. – киваю я, заполняя паузу. Она кидает на меня уничтожающий взгляд, и я снова склоняю голову.

– Этот скачущий козел не должен совратить Сэнси-химэ до церемонии. – говорит она, наконец найдя что-то в своем ящичке и вынув оттуда руку. – Вот. Подсыплешь ему в еду. Лучше в сакэ, тогда вкуса не почувствует. Понятно? – она встречает мой вопросительный взгляд своим, и я понимаю, что сейчас лучше не задавать вопросов.

– Хай. – коротко отвечаю я, склоняясь в поклоне. Принимаю небольшой конвертик из промасленной пергаментной бумаги, не больше ногтя. Она следит за мной внимательным взглядом. Внутри конвертика – порошок, я чувствую, как он шуршит, когда переворачиваю.

– Я могу идти? – снова поклон. Язык не поворачивается назвать ее Мамочкой.

– Ступай. И помни – исполнить надлежит немедленно.

– Хай. – я поднимаюсь, прячу конвертик в рукаве и удаляюсь из покоев Госпожи Фудзино. Иду назад. У выхода снова сталкиваюсь с Ханами и она – улыбается мне вопросительно, наклоняя голову, поднимает одну ладошку, делает вид что стучит по ней кулаком, потом указывает назад, на дверь в покои Фудзино, мол что, сильно досталось?

– Нет. – отрицательно качаю головой. – Все в порядке. Я… в общем все в порядке, Ханами.

Она качает головой и отступает назад, оглядывает меня с головы и до ног, рисует овал перед моим лицом и в овале – дугу от края до края. Улыбнись. По крайней мере мне хочется надеяться, что Ханами вот так посылает мне сигнал «улыбнись, Сан-сан», а не «я тебе глотку от уха до уха вспорю».

– Вечером поговорим. – говорю я. – Принесу тебе сладости с кухни. Все, мне некогда, у меня поручение. – осторожно обхожу ее и следую к выходу. Рядом с Ханами я почему-то начинаю двигаться чуть медленнее чем обычно и обозначаю свои намерения чуть более явно «вот я потянулась за чайником, Ханами, не перепутай». Аура у нее такая что ли…

Выйдя – вижу Ни, которая подбегает ко мне, запыхавшись.

– Что делать? – спрашивает она. Обычно это именно Ни командует, но сегодня… сегодня поручение выдано мне.

– Поручение. – отвечаю я. – Нужен доступ к питью господина что обожает любоваться летними облаками.

– Я на кухню. – тотчас ориентируется в ситуации она. – ты – в Сад. Будь готова.

– Спасибо. – мы расходимся.

Ичи я нахожу все на том же месте, она старательно натирает мореный кедр тряпицей, едва ли не высунув язык от усилия. И как у нее это получается? Со стороны – наивная девочка-служанка, забывшаяся от чрезмерного усердия. Подхожу к ней.

– Поручение. – говорю я тихо. – что тут?

– Облака не желают пролиться дождем, луч заката играет последним весенним деньком… по крайней мере до вечера так точно. Помощь нужна? – отвечает она, не поднимая головы. Видно даже ее эта поэзия достала, клянусь все эти дамы спят с Адзэти только для того, чтобы он перестал им на уши приседать своими рифмами.

– Нет. Разберусь. – я отсылаю Ичи. Лишняя суета на мостике рядом с павильоном мне не нужна. Это одна служанка невидима, а несколько сразу в одном месте могут вызвать вопросы. Я склоняюсь над перилами с тряпкой в руке, прислушиваясь к тому, что творится в Павлиньей Беседке. Хорошее место выбрал Господин Скачущий Козел, с дороги их не видать, а вот меня – напротив. Уйти же совсем в кусты мне нельзя, я не садовник. Так что…

На дорожке появляется девушка в униформе Дворцовой Кухни и с подносом в руках, на подносе – нарезанные фрукты, чаши и конечно же бутыль с легким, сливовым сакэ. Этот чертов Адзэти уже послал за закусками и питьем! Что же делать? Остановить девушку и перехватить у нее поднос? Будут вопросы… но и ладно. Убедим ее молчать. Или…

Девушка приближается, и я с облегчением узнаю Ни. Как она все успела?

– Порошок. – одними губами произносит она, поравнявшись со мной и я, чуть поколебавшись – передаю порошок ей. Она скрывается за кустами, на дорожке, ведущей в Павлинью Беседку. Оттуда – смех, даже хохот. Раскатистый мужской и игривое хихиканье Сэнси-химэ. Не зря ли я отдала конверт Ни? Матушка дала поручение мне… а если она отравит химэ? Сглатываю.

Из-за куста показывается девушка в униформе Дворцовой Кухни, поднос у нее пустой, она несет его подмышкой.

– Все. – говорит она, поравнявшись со мной. – Уходим. Ичи присмотрит. – и в самом деле вдалеке стоит Ичи делая вид что проверяет высоту кустарника специальной линейкой. Умно.

– Ты… ты куда? Насыпала? – спрашиваю я, семеня за Ни.

– Как положено. В бутылку.

– Но… а если химэ выпьет⁈ – ужасаюсь я. – Надо вернуться! Ни останавливается и смотрит на меня, лицо у нее нечитаемое.

– Знаешь что, Сан-сан. – говорит она. – в следующий раз сама все делать будешь. А в бутылку насыпала, потому что это порошок темной стороны, Инь. Он женское начало повышает, а мужское наоборот – придавливает. Ничего с химэ не случится, даже если она всю бутылку выхлебает.

Глава 9

Глава 9

Поднос с подогретым сакэ полагалось нести из малой кухни через восточную галерею, потом по крытому переходу мимо комнат младших фрейлин, и только оттуда сворачивать к большому залу – путь длинный, обходной, но другого пути для прислуги с ношей не было, потому что прямые галереи предназначались для тех, кто никуда не торопится и желает быть увиденным по дороге. Я же торопилась – сакэ остывало, а остывшее сакэ это уже не сакэ, а небрежность, граничащая с оскорблением.

В переходе пахло сыростью и чуть-чуть – гниющим деревом откуда-то снизу, из-под пола, где уже которую осень собиралась дождевая вода и никто не торопился её вычерпывать. Светильники здесь экономили – два бумажных фонаря на весь длинный коридор, оба коптящие, оба чадящие маслом плохой выжимки, и в их желтоватом, дёргающемся свете расписные ширмы по стенам казались не нарядными, а какими-то мутными, размазанными, как лица в дурном сне. Доски под ногами поскрипывали, словно «соловльиный пол» сам собой образовался. Я давно выучила, какие половицы молчат, и шла по этой выученной тропинке, почти не глядя под ноги, держа поднос на уровне груди, чтобы чашки не звякали друг о друга от каждого шага.

На повороте у комнаты с журавлями я её и встретила.

Точнее – она в меня врезалась. Выскочила из боковой двери, на ходу заправляя за ухо выбившуюся прядь, наступила сама себе на подол, охнула совершенно по-девчоночьи и качнулась прямо мне навстречу. Я успела дёрнуть поднос вверх и в сторону – чашки тонко звякнули, одна качнулась, но не упала, кувшинчик с сакэ плеснул, но не пролился, – а её рука уже вцепилась мне в плечо для опоры, и через тонкое полотно моего верхнего кимоно я почувствовала, какие у неё горячие пальцы, как у ребёнка, набегавшегося во дворе.

– Ой! Ой, прости, прости пожалуйста! – она отступила на полшага, всё ещё держась за моё плечо, и подняла на меня лицо. Я немедленно сосредоточилась на том, чтобы не выдать своего удивления.

Потому что лицо у неё было не то лицо, которое носят дамы Высшего Двора по коридорам Императорского Дворца – не та белёная маска с выбритыми и заново нарисованными повыше бровями, не те жеманно поджатые губы цвета спелой сливы, не тот опущенный долу взгляд из-под полуприкрытых век, которым полагается смотреть на нижестоящих, если уж смотреть на них вообще приходится. Лицо у неё было живое. Круглое, чуть припухшее, словно она только что встала после дневного сна, с настоящими бровями – тонкими, удивлёнными, не нарисованными, – и с двумя маленькими ямочками у уголков рта, которые проявлялись каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать. Белила лежали неровно, на левой щеке тоньше, чем на правой, и сквозь них пробивался румянец – не нарисованный кармином, а тот самый, девчоночий, от быстрого шага и испуга.

Ей было лет шестнадцать. Может семнадцать. По столичным меркам – уже на самой границе того возраста, когда девицу полагается либо удачно пристроить, либо тихо признать, что не вышло.

– Я тебя не ушибла? Сакэ не пролила? – она наконец отпустила моё плечо и заглянула в поднос с искренним беспокойством, словно от того, пролилось ли сакэ у служанки на подносе, действительно зависело хоть что-то в её жизни. – Ох, я такая неуклюжая, мне матушка всегда говорит – Соно, ты ходишь как телёнок по льду, в один день шею себе свернёшь…

Она засмеялась – тихо, в рукав, и в этом смехе не было ничего от того смеха, которым смеются за чужой спиной у стены большого зала. Это был смех человека, которому правда смешно.

А я стояла с подносом и кажется даже забыла поклониться подобающим образом.

Забыла. Знатная дама Высшего Двора, чьё одно-единственное верхнее кимоно из багряного шёлка с вышитыми серебряной нитью хризантемами стоило больше, чем годовой урожай моей родной деревни, – извинилась передо мной, прислугой с подносом, и не один раз, а дважды, и ещё спросила, не ушибла ли меня, и поделилась маминой присказкой про телёнка на льду, – и всё это за то время, за которое нормальная дама успела бы только досадливо сморщить носик, отмахнуться рукавом и пройти мимо, не заметив, что вообще задела кого-то живого.

Я опомнилась с опозданием на целую вечность – то есть на три удара сердца, – и согнулась наконец в положенном поклоне, прижимая поднос к груди, и забормотала положенные слова про то, что моя ничтожная особа недостойна беспокойства её сиятельства, и пусть её сиятельство не изволит и думать о такой малости, как пролитое сакэ, тем более что оно и не пролилось вовсе.

– Ну вот и хорошо, – обрадовалась она так, словно я её только что от большой беды избавила, и снова улыбнулась – с ямочками, – и поправила тот самый рукав с серебряными хризантемами, который сполз с её запястья во время столкновения и открыл узкое белое предплечье с маленькой родинкой у косточки. Под верхним кимоно у неё виднелся край второго слоя – нежно-зелёного, как молодая ива, – а под ним угадывался третий, бледно-жёлтый, и весь этот переход цветов от багряного через зелёное к жёлтому назывался каким-то поэтическим именем вроде «осень в горах у реки», я слышала, как фрейлины обсуждали такие сочетания, но запомнить названия всех двенадцати возможных гармоний я не успела. – Я побегу, ладно? Меня там точно ждут, сегодня же такой день! То есть – вечер!

И она побежала. Именно побежала – придерживая обеими руками подол, маленькими быстрыми шажками, как девочка, которая ещё не до конца разучилась бегать, хотя её уже год как учат ходить плавно и недвижно, словно она не идёт, а её проносят. Двенадцать слоёв шёлка шуршали ей вслед, длинные распущенные волосы – чёрные, тяжёлые, до самых пят – мотались за её спиной как живые, и от её фигурки, удаляющейся по коридору в дёргающемся свете коптящих фонарей, исходило что-то такое… что-то нелепо-беззащитное, словно у неё совсем не было кожи, словно она вся была наружу, без той брони из ритуала, белил и опущенных век, которой все остальные обитательницы дворца защищались друг от друга с детства.

Я смотрела ей вслед, пока она не свернула за угол. Во дворце не бегают, никто не бегает. Служанки – мелко-мелко семенят, опустив головы, знатные дамы – словно бы плывут над поверхностью, стражники – вышагивают, только им разрешен широкий шаг… но никто не бегает.

Я перехватила поднос поудобнее и пошла дальше – к большому залу, к стене, к спинам двух дам в шёлковых хризантемах и сливах, которые там, у этой стены, как раз сейчас наверняка обсуждали свежие сплетни, выжимки из которых, сливки и мякотку мне и следует потом принести в покои Мамочки Фудзино, чтобы ее бесцветная, пергаментная кожа снова налилась румянцем.

И все-таки я не сбежала из дворца. Работать на Госпожу Фудзино, Старшую Фрейлину двора – было не в пример лучше, чем работать прачкой. Негласный статус личной служанки Фудзино давал мне и девочкам полную автономность. Никто не мог спросить «а чего это вы тут делаете?» – во всяком случае никто из тех, кто бы мог это сделать.

Высшая аристократия, небожители Высшего Двора – нас не видели в упор, даже если перед ними я прыгать стану или разденусь догола и стану канкан танцевать. Замечать что-то низменное – неприлично и вообще фу. Вот заметить одинокий цветок на ветке, последний луч заката или плавающая в чашке чаинка свернулась, напоминая Дракона Южного моря – это возвышенно. А обратить внимание на служанку что убирается или там на стол накрывает – это все равно как во время дипломатического приема пальцем ткнуть «а этот господин – пернул!». Тут такое не замечают.

И я, пользуясь своей невидимостью могла совершенно спокойно скользить за спинами благородных принцев и принцесс, даймё и их жен, их отпрысков и наложниц, родственников и прочих, всех тех, кто и составлял собой высший свет Императорского Дворца.

Так что я – поставила поднос с сакэ куда-то, где можно было его оставить, поднос был всего лишь предлогом. И замерла за спинами у нескольких светских дам, разодетых по местной моде в пух и прах. Так близко, что могла спокойно пересчитать жемчужинки, свисающие на золотых нитях с дорогой заколки Госпожи Кагуя.

Двадцать семь. Жемчужинки на уборе Госпожи Сяо Лань я даже считать не стала – так их там много. Впрочем, это континентальный стиль, мода на все китайское, так что скорее всего их там ровно сто восемь. Дамы стояли у стены и сплетничали, одетые в свои двенадцать слоев шелковых нарядов, каждый из которых мог бы небольшую деревню год кормить. И конечно же цвет каждого из нарядов отражал настроение самой дамы сегодня и соответствовал сегодняшнему событию. Потому что ни один вечер в Императорском Дворце не проходил просто так, каждый день был посвящен чему-нибудь. Например, тема сегодняшнего вечера – это лунный свет. Нет, не так. Лунный Свет – вот так будет верно. А еще – сплетни конечно же, как без них…

– Вы только посмотрите на него. – прикрываясь веером фыркает Госпожа Кагуя. – он же и сам на медведя похож!

– А его акцент? Клянусь, как будто мартышка заговорила! – вздыхает ее товарка, Госпожа Сяо Лань и эти двое – хихикают.

Я перевожу взгляд туда, куда они смотрят. Невысокий, коренастый мужчина, который явно не может найти себе место и выглядит неловко в «двенадцати слоях одеяний из шелка», ему жарко, его лицо покраснело, волосы на его голове – выбились из гладко уложенной прически и это еще один повод для смешков. Это наместник одной из северных провинций, Татибана-но Митицуна, он прибыл во дворец с визитом только сегодня и теперь все столичные сплетницы с удовольствием перемывают ему косточки.

– Вы слышали, что он привез с собой в качестве подарка нашей Рэнке? Два меча! – говорит Госпожа Сяо Лань.

– Чего еще ожидать от… такого как он. – с осуждением качает головой ее подружка, прикрываясь веером. Слово «невежественный мужлан» не прозвучало, но все и так понимают, о чем речь. Дарить оружие – можно. Никаких правил запрещающих это нет. Но только слепой и глухой не знает, что Третьего месяца у Императрицы (которую Сяо Лань столь фамильярно называет Рэнкой) – случился выкидыш и что придворному лекарю пришлось орудовать своими инструментами чтобы извлечь послед и что сама Императрица едва оправилась, а дарить что-то «протыкающее» в таких условиях – это грубость. Или глупость. И неизвестно еще что хуже.

Наместник Митицуна прибыл только вчера – с данью рисом и мисо-пастой, со слитками серебра и подарками Императору и правящему дому, а также всем, кто что-то из себя представляет во Дворце. Откуда он должен про последние события при дворе знать? Тем более – откуда бы он узнал, что орудия придворного лекаря в этой части напоминают небольшие мечи-дао? О том же, что у действующей Императрицы выкидыш был – строго-настрого всем запрещено болтать… и все равно все знают. Все, вплоть до последней кухарки, но не дай бог вслух сказать!

Императорский Дворец – это ваза со скорпионами и змеями – так я думала раньше. Вот только здешние змеи и скорпионы умеют улыбаться и собираться в стаи у тебя за спиной.

– А что он подарил Первому Министру Левой Руки? Медвежью шкуру! – не терпится поделиться Госпожа Сяо Лань. – Помнишь тот стих Господина Весеннего Павильона про цветок ранним утром на поле и то как пахарь не заметил его красоты?

– … раздавил походя своим плугом. – вздыхает Госпожа Кагуя. – какие все же возвышенные стихи у Господина Да Рен были. Так жаль… – две кумушки синхронно вздыхают, вспоминая Господина Да Рен, Господина Весеннего Павильона, принца Рэндзи.

– Совершенно непонятно зачем Господина Да Рен в северные провинции отправлять, воевать с эмису. – ворчит Сяо Лань, обмахиваясь веером. – Вот пусть этот… «медведь» и воюет. Слышала я что он по дороге с отрядом разбойников схватился и голыми руками их удавил… вон какие ручищи. Там ему и место – на большой дороге…

– Не наше дело волю Императора обсуждать. – отзывается Госпожа Кагуя. – Хотя по Господину Весеннего Павильона я скучаю ничуть не меньше тебя… ничуть не меньше… Уж сколько раз пел соловей с утра, когда нога этого высокородного господина касалась росы… на траве у моих покоев. А какие стихи он мне слагал…

– Уж из моих покоев он выходил с утра не реже!

– Да полно тебе, Сяо Лань. Мы все знаем что господин Рэндзи был куртуазен и учтив. Если бы он еще держал свой язык на привязи… – дамы снова вздыхают.

Обычный вечер во дворце, все те же люди, все те же сплетни. Наместник неловко переминается с ноги на ногу. Он привез рис и мисо, мед и патоку, вино и сакэ, такие как он – основа экономики всей страны, благодаря ему все эти дармоедки во дворце имеют свою миску риса, чашку чая и сладости с жемчугом, шелком и нефритовыми украшениями. А еще по дороге он отбился от отряда разбойников, выехав вперед и оторвавшись от основного каравана – смог продержаться до прихода подмоги. Упал с коня, подвернул ногу. И теперь придворные дамы смеются над его неуклюжестью и тем, что он не знает раскладов при дворе.

– … а этот все стоит. Даже жалко его как-то… – говорит Госпожа Кагуя, убирая свой веер в сторону. – Он так весь вечер один простоит как истукан?

– Может оно так и лучше будет. – слегка поводит плечом Сяо Лань. – Меньше опозорится.

– Но… это же невежливо – оставлять гостей грустить в одиночестве. Каждой птичке в небесах положена парочка. Кстати… а где наша Соно-химэ?

– Соно-химэ? – в глазах у Госпожи Сяо Лань вспыхивают веселые искорки. – Я видела ее среди девочек Минамото. Ты хочешь…

– Пусть у наместника останутся приятные воспоминания о дворце. Мы тут тоже можем быть… гостеприимными. Особенно Соно-химэ. Она у нас… очень гостеприимна. – между дамами электрическим разрядом проскакивает смешок. Такой… гаденький смешок. Дамы наслаждаются собой.

Я при дворе всего ничего, вторую неделю, но даже я знаю о Соно-химэ. Или вернее о Соно-но Цубонэ. Наслышана. Говорят, что в таких местах репутация значит все. У Соно-химэ есть репутация в этом месте, она – шлюха. Заслужить такое звание при Высшем Дворе, где по ночам все крадутся в спальню ко всем, а приснопамятный Господин Весеннего Павильона принц Рэндзи за ночь мог и вовсе в трех-четырех побывать – это нужно постараться.

Госпожа Кагуя в свое время не запирала дверь в свою спальню ожидая принца Рэндзи, а когда того сослали на север – открыла замочек своего сердца для смазливого сына Министра Левой Руки, Господина Такаюки. Госпожа Сяо Лань ничем не хуже и не лучше, ни одна из них не замужем и не девственница, эти дамы ведут весьма активную общественную и личную жизнь в Высшем Дворе Императорского Дворца, но «той-которая-раздвинет-ноги-перед-любым» называют только Госпожу Соно-но Цубонэ. Ту самую, что только что налетела на меня в коридорах южной галереи.

Ту самую что – извинилась передо мной. Перед прислугой. Видимо именно поэтому Соно-химэ и приобрела такую репутацию, она – слепа и глуха как социальная единица. Нельзя обращаться со слугами как с равными. Нельзя улыбаться каждому кто напишет тебе стих, особенно если он его попросту переписал по памяти. И тем более нельзя оставлять в своих покоях до утра того, кто перепутал павильон, хотел зайти к даме из Фудзивара, а зашел к тебе. Нельзя! А еще она не умела говорить «нет» и те, кто перепутали павильоны – спешили этим воспользоваться. А она только улыбалась и кивала головой.

Наместник Татибана-но Митицуна и благородная дева Соно-но Цубонэ. Какая жестокая шуточка.

– … говорят, что однажды на горячих источниках к ней в комнату случайно забрела горная обезьяна… – хихикает Госпожа Сяо Лань. – И когда с утра туда вошли служанки, то обезьяна слушала стихи Соно-химэ про тучку что прольется дождем! – обе дамы прыскают в рукав. Госпожа Кагуя поворачивается и безошибочно находит меня взглядом, повелительно взмахивает веером.

– Передай Соно-химэ что Сияющая Принцесса и Маленькая Орхидея хотят ее видеть в восточной беседке. – говорит она тоном, не допускающем сомнений и колебаний. Я склоняюсь в поклоне и семеню прочь. Нет, когда нужно, дамы из высшего света видят служанок.