Текст книги "Пепел Павильона Сливы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

Глава 17

Дверь в спальню Принцессы Весенней Луны так и не починили. Как ее позавчера выворотили гвардейцы из Тайра – так и осталась висеть – ошметками рисовой бумаги на бамбуковых планках. В самой спальне царил полумрак, свет проникал через отверстия в крыше Павильона, просвечивала сама бумага и только. Светильники не горели, жаровни тоже не было, впрочем, пес с ней, с жаровней ночи уже не такие холодные. А вот то, что не открыты окна с утра, впуская утренний свет и свежий воздух… неужели Соно-химэ и правда спит так поздно?

Я скольжу своими белыми тоби по полированному дереву, склоняюсь в поклоне, перешагиваю границу спальни. Опускаюсь на колени перед смутно белеющей в полумраке постелью принцессы и снова – поклон. На этот раз глубокий – в догэдза.

– … а. Ты пришла. – тихий голосок откуда-то из белеющих простыней и одеял. Я поднимаю голову. Мои глаза уже привыкли к сумраку ее спальни и теперь я вижу почти все. Принцесса Весенней Луны, Госпожа Соно-но Цубонэ, юная вдова брата Императора – сидит, укутавшись в одеяла и зевает, протирая глаза рукой. Умилительное зрелище, с утра на ней нет рисовой пудры, не выведены черной тушью брови, волосы растрепаны и распущены по плечам. В это время в Павильоне Хризантем уже кипит жизнь, Госпожа Фудзино уже давно обтерта теплыми полотенцами с цветочным ароматом, уже причесана и ее волосы уложены в высокую прическу – каждый день разную, но вычурную и с полным комплектом ее заколок, которые словно погоны на плечах – являются знаками отличия и нашивками за ранения (а эту я получил за атаку под Верденом, салага!). А еще к этому моменту Госпожа Фудзино обычно уже позавтракала плошкой сладкого риса, чашкой мисо-супа и парочкой фиников, выпила зеленого чаю и убыла по своим делам, дворец сам собой стоять не будет, если такие как она своими обязанностями пренебрегать будут.

Но то в Павильоне Хризантем. Павильон Весенней Луны, судя по всему, жил по иным законам. Позавчера я не обратила внимания, была слишком занята, но сегодня, когда за мной не гнались гвардейцы, когда не надо было проникать в помещения незаметно и прятаться на потолочных балках, – я отметила некоторые детали. Во-первых запах. Пахло чем-то кисловато-влажным, как обычно пахнет там, где по углам прячется плесень. Сам воздух был затхлым, как будто не в дом входишь, а в заброшенный склад. В прачечной пахло щелоком и мыльным корнем, в бараках служанок пахло чем-то сладким, в Павильоне Хризантем стоял легкий цветочный аромат, и я знаю, что там каждое утро менялись веточки жимолости, а в воду для протирки добавлялась капелька ароматических масел. Даже на угольном складу не пахло затхлостью. Так пахнут старые, давно не стиранные простыни, если их сложить в шкаф и позабыть там.

И это было странно. Местные были повернуты на чистоте и запахах, сотни, тысячи служанок ежедневно выбегали из своих спален чтобы протирать, мыть и полировать, ароматизировать, стирать, жечь палочки с благовониями и греть воду. Невероятные усилия брошены на то, чтобы во дворце были свои «горячие источники», – с горячим бассейном и купальнями, а у жен Императора были собственные купальни! Госпожа Соно теоретически находилась в одном статусе и могла бы претендовать и на свою собственную отдельную купальню с горячей водой и на два десятка служанок в своем павильоне и на комплект дорогих благовоний и на утренний зеленый чай со сладостями в постель. Кстати…

– Вы уже позавтракали, Соно-химэ? – снова поклон.

– Что? Ах, да… еще нет. Сора… она говорит, что я поздно просыпаюсь и на кухне обычно уже ничего нет… – отзывается моя новая хозяйка. Я смотрю на нее, подмечая все новые и новые детали. Она давно уже не спит, об этом говорит то, как она устроилась в своих одеялах, если бы она только проснулась – она бы не успела себе такой аккуратный и со всех сторон подоткнутый «кокон» сообразить. Но что она делала все это время? Просто сидела в полутемной комнате, собрав вокруг себя защитный слой из одеял? Потому что не так уж и холодно и стремление закутаться в одеяла я могу трактовать только, как попытку защититься от внешнего мира. В критических ситуациях Госпожа Соно может собраться, позавчера она произвела на меня впечатление собранной и быстро соображающей, но сейчас… как будто я видела сразу трех Соно, одну – ту, чей смех серебряным колокольчиком звучал у нее в комнате когда она сидела с наместником Татибаной, вторую – ту, что встала и повесила его меч на стенку… кстати вот он – до сих пор висит. Быстрое и хладнокровное решение, спрятать что-то на виду, принцип «потерянного письма» Эдгара По, уровень отца Брауна «где умный человек прячет лист? В лесу. Где умный человек спрячет камень? На морском берегу».

И если первая химэ Весенней Луны и вторая – не противоречили друг другу, то третья… та, которая сейчас кутается в одеяла – выбивалась из общей картины. Как же мало я все-таки про нее знаю. Делать поспешные выводы рано, чужая душа потемки, может ей так нравится. В чужой монастырь со своим уставом не лезут, но время уже скоро полдень. И насколько я помню уже завтра – смотрины наследницы главной семьи Фудзивара, принцессы Акико. Сегодня кровь из носу нужно Соно-химэ при дворе показаться, в саду продефилировать, вечером на приеме побывать, в общем – показать всем, что все у нее под контролем. Иначе мы только больше слухов привлечем, и так по дворцу черте-какие ходят. Нам нужно развернуть нарратив, а для этого надо быть во всеоружии – умытой, причесанной, в лучших нарядах и…

В животе у Принцессы Весенней Луны – громко что-то бурчит, и она очень мило краснеет. И накормленной, думаю я, да чем тут эти курицы занимались, у них человек с утра не жрамши в одеялах сидит, а они… у меня же есть полномочия им поджопников надавать?

– Прошу прощения, химэ. – склоняюсь я в поклоне. – подождите меня минуточку.

Еще один поклон и я поспешно выхожу из спальни, вернее будет – вылетаю из нее. Очень здорово что тут дверь гвардейцы выбили, а то я бы ее снесла на выходе. Шагаю по коридору, отмечая, что перестала семенить. Вот же две курицы, думаю я про себя, они реально бессмертными себя считают. Все в Императорском дворе знают, что Весенная Луна безотказная, все знают, что она не умеет говорить «нет», но никто не понимает, что это означает. А это означает что даже твои собственные служанки через некоторое время тебе на голову залезут. Например «ой, какая красивая заколка, химэ! Она мне так нравится! Пожалуйста, подарите ее мне, у вас же еще будет!».

Мне одного взгляда хватило чтобы все понять. В этом доме сама Соно-химэ – жертва. Вечная жертва своего же образа мысли и действия. Нет, она, конечно, сама виновата и ей здорово повезло что она родилась в правильной семье, родись она такой в самом низу социальной лестницы – обязательно закончила бы в борделе или в канаве у обочины. Но ее служанки, эти Сора и Идзуми – сами не понимают, что творят… если что-то не так пойдет, то ими потом такие как Госпожа Фудзино займутся и шелковый шнурок для удушения – самое малое что может им грозить. Вот же курицы… так, спокойно, Аяко, возьми себя в руки.

Я выхожу на крыльцо внутреннего двора Павильона Весенней Луны и вижу чудесную картину – Сора и Идзуми сидят рядышком на теплых досках и наслаждаются чаем со сладостями. Картина умилительная, обе молодые, обе в нарядных кимоно, у обеих – улыбки на лице.

Охота подойти и пнуть. Сперва одну, потом другую. Чаи они тут гоняют, а Соно-химэ одна сидит в сумерках в своей комнате, голодная. Я закрываю глаза и выдыхаю. Четыре секунды. Раз, два, три, четыре. Вдох на счет «четыре». Пауза. Взять себя в руки. Открываю глаза и неспешно иду – вернее даже плыву к месту утреннего чаепития девушек Павильона Весенней Луны.

– Вот вы где. – мой голос можно разливать по кувшинам как сладкую патоку и продавать на развес, им можно лечить раны и утешать сирых и убогих, концентрация сахара в нем такая что сразу диабет можно схватить. А еще я – улыбаюсь. Не обнажая зубы, просто растягиваю ниточку губ и наклоняю голову.

Девушки оборачиваются и застывают с чашками в руках. Сора сглатывает. Идзуми поспешно прячет чашку, встает и кланяется.

– Ну что вы, продолжайте. – мед и патока сочатся из меня как из восковых сот если их сжать под прессом, я сама деликатность. – Всегда можно сесть и попить чаю, если вся работа выполнена, не так ли? – я знаю, что мои глаза не улыбаются, все лицо – улыбается, а глаза нет. Теперь уже и Сора убирает чашку и встает.

– Извините. – говорит она, кланяясь. – Мы действительно все сделали. Соно-химэ просто спит допоздна, вот и нет пока никакой работы.

– Вот как. – я демонстративно протягиваю руку и провожу двумя пальцами по перилам. Отнимаю руку и задумчиво смотрю на результат. К моему удивлению, чисто, но отразится удивлению на лице я не даю.

– Мы протираем везде, уважаемая… Старшая Фрейлина. – Сора колеблется прежде, чем назвать меня. Конечно, имени моего они не знают, вернее – знают, тут сплетни среди служанок ходят едва ли не быстрее чем среди знати, но вот как ко мне обращаться?

– Зовите меня Третьей. Сан. – облегчаю я задачу. – Наверное ваши обязанности слишком тяготят вас, такой большой павильон, а вас всего двое…

– Спасибо, что заметили, Сан-сама! – склоняются девушки. – Мы трудимся изо всех сил!

– Слишком большой павильон, а вас всего двое… – задумчиво стучу я веером по ладони, окидывая их задумчивым взглядом. – Наверное имеет смысл попросить управляющего выделить нашему павильону новых служанок… скажем человек десять.

– Спасибо вам за заботу, Сан-сама! – девушки довольны. Ну еще бы, если здесь появится еще десять служанок, то им легче станет, а еще – они же старшими станут. Они и так спустя рукава работают, а тут и вовсе синекура образуется, сиди на крыльце и пряники с вареньем кушай, да покрикивай. Вот только…

– А вас в прачечную отправить. Раз уж тут слишком тяжело. – заканчиваю я. Девушки застыли на месте. Моргают глазами. Переваривают.

– Пожалуйста пощадите, Сан-сама! – первой соображает, что к чему Сора и падает в ноги, распростершись в догэдза. – Не губите! Моя вина, недосмотрела! Не отправляйте в прачечную! Я всю жизнь хотела Соно-химэ прислуживать!

– Пощадите! – тут уже и Идзуми поняла, что жареным пахнет и вслед за своей товаркой – тоже на пол повалилась. – Больше не повторится! Никогда!

– … – вздыхаю я, глядя на этот спектакль имени социальной нормы. Здесь оправдываться не принято, самый верный способ чтобы пощадили – как раз пощаду не выпрашивать, а вину признать. Вот и эти две кулемы – сами пока не знают в чем виноваты, но раз начальство сказало, что виноваты – значит виноваты. И по большому счету – не виноваты они ни в чем, а если и виноваты, в чем, так только в том, что недалекие, не смогли просчитать что с ними будет если они химэ голодом уморят или до болезни доведут. В их крохотных умишках нет места прогнозу «а что со мной будет если Соно-химэ не станет?». Жизнь, благополучие и высокий статус Соно-химэ – это единственное что отделяет этих двоих от тяжкого труда в прачечной, а то и борделя… и не надо думать, что в борделе им будет легче. Они и там будут белье стирать и воду таскать. И это при условии, что их не сочтут виновными, ведь тогда… ой, даже думать не хочу, что тогда.

– … виновата! Нет мне прощения!

– И мне нет прощения, Сан-сама! Пощадите, не губите, я всю свою жизнь посвящу Соно-химэ и вам лично!

– Заткнулись, курицы. – повышаю голос я и эти двое – затыкаются. Смотрю на них сверху вниз. Будем принимать решения по мере поступления проблем, думаю я. Сейчас самое главное – Соно-химэ накормить, умыть и причесать, окна в доме открыть и проветрить, да влажную уборку с уксусом провести, чтобы плесень вывести… так что на первый раз мотивирующих пинков с них хватит. А потом надо будет беседу провести – вдумчивую. И посмотреть, способны ли они меняться. Если нет – то и правда пусть убираются, мне тут саботажники не нужны. Если же способны… то посмотрим.

– Так. – говорю я. – Сейчас быстро – согреть воду для умывания, подготовить полотенца. Открыть окна, проветрить дом, а то у вас тут дышать нечем. Полотенца, гребень и остальное – принести в комнату химэ, я сама ее оботру и причешу. И… – мой взгляд спотыкается об поднос со сладостями и чаем. – Это я заберу. – скорей всего глаза у них сейчас округлились, но мне плевать. Не по статусу еду у служанок отбирать, тут даже поднос несут выше головы, дабы «нечистым дыханием» не испортить еду знатных лордов и леди. Но у меня предубеждений нет, химэ надо кормить прямо сейчас, а на подносе рисовые шарики и даже цубакимоти… вот сильно подозреваю что эти двое на кухне берут еду для Соно-химэ, а сами ее объедают. Не по чину такие сладости, им максимум водяные орехи и сушеные фрукты положены. Ну может сладкий рис. Мысленно даю себе зарок не калечить служанок, это вредно для кармы. Смотрю на двух кулем, распростершихся на полу.

– Ну? – почти ласково говорю я. – Так и будем валяться? Так охота в прачечную? Там всегда людей не хватает…

– Хай, Сан-сама! – Сору и Идзуми как будто тайфун в воздух поднял и тут же унес куда-то вдаль, в доме застучали дверные и оконные панели, открываясь, откуда-то появился патлатый истопник, который принялся разводить огонь, согревая воду для омовения, мелкая девчонка с заспанными глазами и в темном кимоно метнулась куда-то с ведром для воды.

Я присела, убрала с подноса чашки Соры и Идзуми, сложила нетронутые сладости в тарелку. Прижала ладонь к пузатому боку небольшого чайника – еще теплый. Пока сойдет, а там я до кухни сгоняю сама, принесу ей что-нибудь посущественней, повара меня знают еще по старой памяти, остаться без еды нам тут не угрожает.

Через какое-то время мы с Соно-химэ сидим на крыльце, она поела, попила чаю, умылась и я – протерла ее тело теплым и влажным полотенцем. Надо сказать, что для человека, который полдня может провести в постели ее тело довольно гармонично сложено и весьма привлекательно… более того химэ весьма мило смущается, когда я начинаю протирать некоторые чувствительные области. На ее белоснежной коже румянец смущения виден сразу же. Впрочем я стараюсь отвлекать ее разговорами, заодно настраивая для этого дня, прожить который нам предстоит вместе.

– … а на обед обязательно будет нормальное мясо. Не говядина, конечно, тут говядину днем с огнем не найти, а курочка. Или рябчик. Или перепел. Повар говорит, что на охоте добыли, тут у вас птицу не особо жалуют, но это вкусно. Я попросила для вас приготовить. – говорю я, расчесывая длинные волосы химэ. Они у нее едва ли не до пола, длинные, черные и сильные. Все-таки хорошо быть молодой, думаю я, а потом вспоминаю что Аяко – едва ли не ровесница Соно-химэ. Улыбаюсь. Хорошо быть молодой.

– … хорошо. – тихо говорит она.

– Не переживайте, рыбка тоже будет. И рыбка, и рис, и сладости всякие. Я даже заказала струганного льда с сиропом, как обычно в Императорском Павильоне заказывают. Любите струганный лед? Его понемногу надо есть, а то голова замерзнет и заболит. – я заканчивают укладку, привстаю и отступаю на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Укладывать волосы химэ – занятие не из легких, слава богу в эту эпоху еще нет лака для волос, но уже есть воск и пользоваться им еще труднее, а уж смывать потом – мама дорогая. Тем не менее из-под рук Аяко вышла… неплохая прическа. Я вздыхаю. Надо позвать Ни, она у нас по волосам мастерица. Причесать, накормить и выслушать – это я могу. А вот на голове абстрактную скульптуру из волос сделать да так, чтобы соответствовала теме дня – это к ней.

Тем временем Соно-химэ разглядывает себя в полированное серебряное зеркальце, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

– … красиво. – говорит она.

– В первый раз укладываю. – отвечаю я со вздохом. – Вы уж простите меня, неумеху. Но я могу позвать свою подругу, она умеет укладывать волосы в соответствии с модой и лунной датой. А впоследствии было бы неплохо кого-нибудь из молоденьких служанок подобрать, у кого руки откуда нужно растут.

– Не надо. – говорит она, разглядывая свое отражение. – И так… хорошо. Ты… ты пойдешь со мной сегодня? – она кладет зеркальце и оборачивается ко мне.

– А куда я денусь? – пожимаю плечами. – Вы же сделали меня своей фрейлиной. Теперь куда вы – туда и я. Вы от меня не отделаетесь.

– Хорошо. – говорит она с каким-то облегчением. – это хорошо.

– Не переживайте, химэ. Я на вашей стороне. – я думаю, стоит ли сейчас – приобнять ее за плечи? С одной стороны видно, что ей на пользу будет, вон какая потерянная, а с другой – не слишком ли запанибратски? Я тут на службе, а не на пижамной вечеринке…

– Спасибо! – и она вдруг – разворачивается ко мне всем телом и обнимает! Поколебавшись – обнимаю ее в ответ и глажу по спине. Все время забываю, что за всеми этими титулами – Принцесса Весенней Луны, вдова брата Императора, Соно-но Цубонэ – совсем юная девушка, которая не умеет вовремя говорить «нет» и не любит ругаться. Которая одинока в своем павильоне, одинока и обречена на это одиночество до конца своих дней. Может быть, поэтому она и не выгнала ни того наглеца, что перепутал павильона, ни наместника Татибану, которого она явно не приглашала? Нееет, если бы я на ее месте была бы – давно бы переоделась в темное и немаркое и – через стену, через ров, через город – и только вы меня и видели. Тьфу на вас.

Внезапно чувствую, как ее тело – содрогается у меня в объятьях и сперва пугаюсь – судорога? Яд? Болезнь? Но потом… потом – понимаю. Продолжаю сжимать эту загадочную Лунную принцессу в руках и думаю о том, как же хорошо, что мы пудру и макияж пока не наложили, а то все бы сейчас испортилось… а так только умыться. И слезы вытереть.

Сердце сжимается у меня груди. Даже золотая клетка остается для птички прежде всего клеткой.

Луч пурпура на прутьях

золотые стенки горят.

А за решёткой –

эхом погаснет песня

от слабости птичьих крыльев.

Глава 18

Глава 18

Оказывается, в дверях тут не рисовая бумага, а бумага васи – сделанная из волокон какого-то дерева, не то тутового, не то еще какого. Она прочнее и светлее, лучше держит натяжение и устойчивее к влаге, а еще пропускает больше света. Кроме того, это и не дверь вовсе, а раздвижная перегородка сёдзи. Таковую вот «дверь» в любом месте открыть можно, а можно и вовсе все сдвинуть к стенам, освободив площадь посреди павильона.

И состоит эта дверь-перегородка из стандартизированных элементов, деревянных реек, собирающихся в единую конструкцию без единого гвоздя, по системе «шип в паз», эдакое древний японский конструктор «собери себе дверь, если предыдущую выломали». Всего делов – на пять минуточек. И внешне выглядит как будто раз-два, тяп-ляп и все – готова перегородка.

По крайней мере со стороны именно так выглядит. Присланные господином Масаши, управляющим делами внутренних дворов, двое работяг, один постарше с седой головой и второй – помоложе с косящим куда-то влево глазом – сделали все так быстро, что чашка чая остыть не успела бы. Больше времени у них даже не сборка заняла, а распаковка своих инструментов и принесенных материалов, а также то, что молодой постоянно пялился на пробегающих мимо Сору и Идзуми, которые видимо все же решили взяться за ум и носились по всему павильону с приятной взгляду любого сержанта скоростью и целеустремленностью во взгляде. Сразу видно – работают над устранением недостатков. Каких? Неважно, главное, что работают.

На этом этапе повышения уровня дисциплины в отдельно взятом подразделении было важно не что именно они делают – а до какой степени. Первый этап – загонять их как следует, чтобы, так сказать, ощутили, что здесь им не тут. Уже потом те, кто пройдут отбор – получат некоторые привилегии… и отучатся думать, что могут позволить себе на голову принцессе залезать. Нечего.

Мы же с химэ наконец подготовились к светскому выходу. Хотя как – к выходу. Во дворце не было понятия «светский раут» или же «бал». Существовали пиры, были развлечения из разряда «поэтический вечер» или там «созерцание чего-нибудь, испытывая возвышенную грусть», а еще конечно церемонии и празднества. Так что знание расписания текущей жизни внутреннего двора с его богатой на события жизнью – было критически важным. Например, вот сегодня было сразу же два события – поэтический турнир между свитой Госпожи Кагуи и дамами, примкнувшими к Госпоже Сидзуке. Кроме того, было запланировано созерцание молодой луны поздно вечером в саду в большой беседке Цветка Лотоса, первое за много дней событие, которое инициировала сама правящая Императрица.

Как принесла на хвосте птичка (Ичи зашла поделиться информацией и задержалась чуток, полакомившись оставшимися после завтрака рисовыми шариками и зеленым чаем) – поэтический турнир Госпожи Кагуи чуть-чуть не столкнулся в расписании с мероприятием Императрицы, что означало бы только то, что все бы пришли к беседке Цветка Лотоса и никто бы не пришел к павильону Госпожи Кагуя, а все потому что Императрица объявила о своем намерении полюбоваться молодой луной совершенно неожиданно и Госпожа Кагуя была вынуждена переносить начало турнира на ранний срок, сразу же в час Овцы, когда приличные люди еще отдыхают.

А еще Ичи сказала, что нам с Соно-химэ желательно и там и там побывать. На приеме у Госпожи Кагуи – чтобы показать, что все эти дворцовые сплетни никак Принцессу Весенней Луны не задели и что она выше всяких слухов. А уж на вечернем любовании молодой луной рядом с правящей Императрицей присутствовать нужно обязательно, вот прямо кровь из носу. По многим причинам, и потому что Императрица и Госпожа Соно невестки, ведь Госпожа Соно была женой брата Императора. Или свояченицы? В любом случае – родственницы, а Императрица Рэнка на людях не появлялась вот уже почти три месяца с того самого момента как у нее выкидыш произошел, о чем ни в коем случае никто знать не должен и все знают. А еще любоваться будут молодой луной, а сейчас что на дворе? Весна. Принцесса Весенней Луны, Госпожа Соно-но Цубонэ обязана присутствовать и все тут.

– … поэтический турнир? А какая тема? – осторожно интересуется химэ, замерев с кистью над листком бумаги.

– … прошу прощения у моей химэ. – склоняюсь я в поклоне. Тема поэтического поединка выверена Госпожой Кагуя и ее подружкой Сяо Лань на грани прямого намека, еще прямее только пальцем ткнуть и закричать «а у Химэ Весенней Луны кто-то в павильоне ночевал! Тили-тили-тесто!». «Асагири» или «Утренний туман в чужом саду». Утренний туман тут всегда как бы намекает кто там в утреннем тумане крадется от возлюбленной на рассвете, то есть именно то, что называется «кинугину». И бог бы с этим, тут каждый первый от какой-нибудь дамы на рассвете через утренний туман хоть раз да крался, и не всегда эти дамы вдовыми или незамужними были… тут именно в «чужом саду», вот что важно.

Не по чину наместнику Татибане, какому-то провинциальному чиновнику в спальню Соно-химэ прокрадываться, это как раз ситуация, когда и ему позор, потому как не туда рот свой раскрыл, а еще репутация у химэ сомнительная… и ей тоже ничего хорошего потому как статус у наместника при дворе… ну какой может быть статус у провинциала? Все знают, что Татибана – кузен Ёсимото Минамото, скорее всего догадываются что за ним стоят тысячи мечей и копий верных воинов, что он – настоящий воин, вон на дороге в одного пятерых разбойников зарубил, и что провинция у него богатая, но при дворе имеет значение только знатность и конечно же – вежество. То есть нужно быть своим, знать всех и вся, быть в курсе последней моды и сплетен. Будь ты хоть сам Хануман, если ты тут чужой – то и статуса никакого нет.

Вот и выходит, что название поэтического вечера, разосланное по павильонам на листках дорогой бумаги с золотым тиснением – было сделано специально чтобы лишний раз сучковатой палкой в глаз Соно-химэ ткнуть и слухи посмаковать. Мероприятие во внутреннем дворе и без скандала все равно что брачная ночь без невесты. Или деревенская свадьба без драки.

– Все так плохо? – вздыхает Соно, опуская кисть на подставку из красного дерева. – Опять они про меня стихи сочинять будут?

– Утренний туман в чужом саду. – признаюсь я.

– Хм. – задумывается она. – Бывало и хуже. Я рада что мы пойдем вместе… вдвоем там не так скучно. – Она снова взяла кисть и замерла над листком бумаги. Потом нанесла несколько черт, аккуратно ведя кисть сверху вниз. Птичка.

– Конечно. – киваю я, про себя думая, что скучно там точно не будет.

К Павильону Сосен и Цитр мы прибыли, как и положено – в паланкине. Вернее, как «мы» – вдовствующая герцогиня (если на западный манер), Принцесса Весенней Луны, Соно-но Цубонэ (как положено обращаться здесь) – в паланкине, который несли восемь носильщиков – четверо спереди и четверо сзади. Рядом с паланкином семенила скромная я, держа зонтик против солнечных лучей, ибо поэтический турнир, вот незадача, был назначен на столь ранний час, что солнце все еще стояло в самом зените. А у местных красоток нет ничего ужасней чем загореть, кожа у благородной леди должна быть белоснежной, ибо загорелыми до черноты тут только голоногие крестьяне ходят, которые день-деньской в поле. Кстати, еще одна черта, за что таких как наместник Татибана тут не жаловали – он-то загорелый, не до черноты конечно, но как любой нормальный мужик весной, где в дороге, где на охоте, а где и на войне – когда тут от солнца прикрываться?

Внутри Павильона Госпожи Кагуи, в обширном внутреннем дворе все было готово к проведению поэтического турнира, стояли низенькие столики с письменными принадлежностями на них – на каждом по бруску туши, по специальной тушечнице из тёмного чернильного камня, по стопке нарезанной бумаги такого нежно-кремового оттенка, какой бывает у внутренней стороны лепестка, и по две-три кисти разной толщины, аккуратно уложенные на фарфоровые подставочки в виде свернувшихся драконов. Столиков было двенадцать, расставленных полукругом в два ряда – шесть и шесть – так, чтобы все участницы могли видеть друг друга, но при этом ни одна не оказывалась лицом к лицу со своей соперницей. Тонко сработано: вроде бы и собрание подруг, а на самом деле каждая сидит наискосок, чтобы взгляд её соседки наискось доставал любую другую без поворота головы. Я бы так батарею расставила, чтобы сектора обстрела перекрывались, прямо бастионы, равелины и контрэскарпы.

Сам двор был отделан с изяществом, сразу было видно: денег не считали, но и не сорили ими почем зря. Полы павильона, выходившего во двор открытой галереей, были выстланы свежими татами – такими свежими, что от них ещё пахло сухой соломой и чем-то травянисто-летним, хотя на дворе ещё толком и весна-то не разогналась. По галерее, поверх татами, были разложены тонкие шёлковые подстилки – у каждого столика своя, и все разного цвета, но все – в одной гамме: бледно-лиловое, бледно-зелёное, бледно-золотое, оттенок выцветшей сливы, оттенок речного ила на закате. Ни одного яркого пятна. Сразу понятно – хозяйка не хочет, чтобы чей-то наряд выделялся на фоне подушки; пусть все будут на равных, пусть соревнуются лицами, а не тканями.

По периметру двора стояли каменные фонари, сейчас, в дневной час, разумеется, не горящие, но всё равно создающие впечатление – вот, мол, и вечером мы тут собирались, и утром, и на рассвете, и вообще наш павильон живёт круглые сутки культурной жизнью. На самом верху, над галереей, был натянут навес из плотного, выбеленного на солнце холста – чтобы солнце, не било дамам прямо в лицо и не мешало мероприятию.

В дальнем конце галереи, чуть приподнятом над остальными местами – ровно на один татами, не больше, не меньше, чтобы и обозначить старшинство, и не оскорбить гостей высокого ранга – было устроено место хозяйки. Подушка там лежала чуть побольше прочих, и оттенок у подстилки был такой – дымчато-розовый, цвет ранней зари над прудом. Возле подушки – столик повыше, и письменные принадлежности на нём были побогаче: тушечница из чернильного камня с золотой инкрустацией по краю, кисти с перламутровыми рукоятками, а бумага лежала не в стопке, а в специальном лакированном ящичке с крышкой, на которой был выписан, мелко и изящно, какой-то стих – издалека я разобрать не могла, но по ритму строк догадывалась, что это что-то из старого, из материкового, из тех времён, когда поэзия писалась мужчинами и про политику, а не женщинами и про чувства.

Самой хозяйки пока не было. И это тоже было сделано нарочно – пусть гостьи рассядутся, пусть пообвыкнутся, пусть прочувствуют, на чью территорию пришли, а уж потом выйдет Госпожа Кагуя, и выйдет так, чтобы все головы повернулись разом.

Паланкин остановился и две девушки из свиты Госпожи Кагуи, в одинаковых светло-серых платьях с узором из веточек ивы – метнулись было к нему, чтобы помочь Соно-химэ выйти, но я заступила им дорогу, смерив взглядом. Ишь чего, будут они мою принцессу из паланкина извлекать… нечего. Сама извлеку. Открыла дверцу, помогла химэ выйти… не такие уж и удобные эти паланкины, дверца вверх и в сторону открывается, а внутри места как в хорошем сундуке, сидеть приходится в три погибели, ни ноги не вытянуть, ни растянутся в полный рост, одним словом, неудобно.

Две из ларца, одинаковы с лица и в своих ивовых кимоно – поклонились низко и отошли в сторону. Мы с Соно-химэ чужие на этом празднике жизни, соревнуются две команды – светло-зеленые – это команда хозяев или Госпожи Кагую, или как ее тут зовут – Сияющей Принцессы. Госпожа Кагуя – родная сестра старшего из Тайра, самого господина Киемори, однако потом вышла замуж за одного из Фудзивара, который благополучно скончался не то отравившись рыбой, не то подхватив лихорадку. Про себя я отметила, что вообще быть мужчиной в эту эпоху, да еще и мужем знатной дамы – чрезвычайно опасная профессия. Лично я вот уже двух вдов знаю тут – мою химэ и Госпожу Кагую.

Нас с Соно-химэ провожают на трибуны, сажают не просто так, а в президиум, по правую руку от хозяйки и я подозреваю что есть в этом утонченная издевка, как и в названии темы поэтического поединка. Все же прекрасно понимают, что тема изящно обыгрывает конфуз в спальне у Соно-химэ, а тут еще и она – вот сидит. Впрочем, сама Соно-химэ невозмутима и спокойна как скала, ничем не выдает что понимает суть издевательства. Про себя я понимаю, почему при дворе у нее слава слегка «тормознутой» закрепилась – уж слишком много ей фильтровать приходится, делать вид что не понимает… а что иначе? Мужа у нее нет, защитить ее некому, а сама она любому конфликту предпочтет подчиниться и не отсвечивать. Как ветка ивы под гнетом снега.