Текст книги "Пепел Павильона Сливы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Про себя решаю положить конец травле Соно-химэ. И не потому, что она мне симпатична или что я вот к ней чувствами прониклась… мне и самой выгодно чтобы мою госпожу тут за тряпку половую не держали, ибо отношение к ней – неминуемо отразится на мне. Так что я все это делать буду вовсе не потому, что она мне нравится. Совсем не поэтому. И потом – вот что в ней нравится может? Она же как тряпочка безвольная – куда положишь – там и лежит. Мнения своего не имеет, всем понравиться стремиться, вон даже украшения свои служанкам раздарила, дурочка. Единственный раз, когда впечатлила – когда меч на стену повесила. Но и то, подозреваю что уже бывало такое, когда к ней врывались в спальню, вот и выработала паттерн поведения… ничего тут умного нет. Наверное. Или все же?

Мою химэ усаживают на мягкие подушки и что удивительно – меня тоже рядом с ней. Да, я больше не служанка, мне не надо стоять за спиной в ожидании повелительного жеста, дескать подай то или другое. Теперь я фрейлина, то бишь – помощница и даже немного подружка. Высоко взлетела Аяко из прачечной, как бы крылья не обжечь на солнце.

Тем временем во внутреннем дворе появляются лазурные цвета – команда гостей, свита Госпожи Сидзуки. Кто такая Госпожа Сидзука? О, не надо думать, что всех скандалов тут – одна только распутница и хулиганка Соно-химэ, в Императорском Дворце есть о чем посплетничать и кроме этого. Например – о Сидзуке Годзэн, поэтессе, танцовщице и светской львице. Да, да, Госпожа Сидзука – не из высшей знати, говорят, что ее родители были из жреческого рода, а сама она в молодости танцевала при храме как «мико» – молодая жрица. Однако ее талант к танцам, а также умение поддержать непринужденную светскую беседу, острый ум и яркая внешность – проложили ей путь наверх. Сперва «хакубёси» (как называли этих танцовщиц) стали приглашать в видные аристократические дома, а потом… потом ее заметил сам Император. И вот теперь девушка не из высшей знати – имеет свою команду на поэтическом поединке с Госпожой Кагуя.

Это, чтоб вы знали – очень много значит. У Соно-химэ такой вот свиты нет, а значит нет и своей команды. Такая свита – это не просто фрейлины, которые по должности рядом, а именно союзницы, последовательницы, подруги. Выжить совсем одной в Императорском Дворце – пожалуй можно, пример Соно-химэ подтверждает. Но чтобы преуспеть – нужны союзницы. И у Сидзуки Годзэн, не благородной и не знатной девушки, танцовщицы, поэтессы и певицы – такие союзницы есть.

– Госпожа Сияющая Принцесса Кагуя! – провозглашает служка и бьет в гонг. Из дверей павильона появляется хозяйка, сегодня она одета во все оттенки лилового и светло-зеленого – сперва идут светло-зеленые полосы нарядов, а уже потом, постепенно цвет меняется на лиловый, как будто намекая – «из Тайра – в Фудзивара». Или «из крепкой сосны в красоту глицинии».

Госпожа Кагуя прошла через двор медленно, не торопясь и не оборачиваясь, и опустилась на свою подушку с тем особым, отработанным за годы изяществом, когда движение кажется одновременно небрежным и выверенным до последнего изгиба рукава. Лиловые слои её платьев легли вокруг неё с тихим шорохом, образовав на дымчато-розовой подстилке нечто вроде раскрывшегося ириса, и только после того, как все складки улеглись и приняли надлежащий вид, она едва заметно наклонила голову – обозначив, что заметила и приветствует президиум.

Не успели стихнуть отголоски гонга, как служка ударил во второй раз, и в дальнем конце двора, у других дверей, появилась Госпожа Сидзука Годзэн. Вошла она иначе, чем хозяйка: не плыла, а именно шла – лёгкая, чуть пружинящая походкой танцовщицы, которую сколько ни прячь под двенадцатью слоями шёлка, всё равно выдаёт каждый шаг. Наряд её был выдержан в лазурных и серебристо-белых тонах, как речная вода под утренним небом, а в волосах, против всех придворных обычаев, поблёскивала одна-единственная серебряная шпилька – отсылка к её жреческому прошлому, дерзкая в своей простоте на фоне золотых украшений Тайра. Она прошла к своему месту в президиуме – по левую руку от Кагуи, симметрично нам с Соно-химэ – и села, обменявшись с хозяйкой коротким взаимным поклоном, в котором было ровно столько вежливости, сколько требовалось, и ни единой нити сверх.

Команды тем временем уже расселись по своим столикам. Светло-зелёные – шесть дам в оттенках молодой сосновой хвои – заняли правый полукруг; среди них резко выделялась одна, в наряде явно не японского кроя, с высокой причёской и шпильками-бабочками, поглядывавшая на соперниц с тем выражением скучающего превосходства, какое бывает у людей, побывавших на материке и не желающих, чтобы об этом забыли. Госпожа Сяо Лань. Лазурные – шесть дам в оттенках от бледно-голубого до глубокого индиго – расселись напротив; и одна из них, совсем молоденькая, с дерзко вскинутым подбородком, носила на платье знак, в котором я с некоторым опозданием признала родовой узор Тайра – что само по себе было новостью занятной, особенно учитывая, на чьей стороне она сидела.

Когда обе команды устроились и шорох шёлка стих, из боковой галереи вышла пожилая дама в строгом тёмно-сером с серебряной нитью – церемониймейстер, родственница покойного супруга Кагуи из дома Фудзивара, по имени, как мне успели шепнуть, госпожа Митико. Она была из тех дам, чьё лицо за тридцать лет придворной службы приобрело окончательное и неизменное выражение благожелательной непроницаемости, и одно её появление сразу установило во дворе ту особую тишину, какая устанавливается, когда понятно, что сейчас будут говорить о деле.

Госпожа Митико остановилась в центре двора, между двумя полукругами столиков, и, дождавшись, пока служка ударит в гонг в третий раз, заговорила – негромко, но так, что её было слышно в каждом углу павильона.

Тема поэтического турнира, объявила она, – «Утренний туман в чужом саду», асагири. Форма – вака, по канону: пять-семь-пять-семь-семь. Турнир состоит из трёх туров. В каждом туре от каждой команды выступает одна участница; порядок выступления определяют сами команды, и менять его по ходу турнира не возбраняется. Время на сложение стиха – пока догорит палочка благовоний, установленная подле столика участницы; благовония подобраны одинаковые с обеих сторон, дабы никому не было ни преимущества, ни обиды. После того как обе участницы тура прочтут свои стихи вслух, президиум выносит суждение – какое из двух стихотворений признаётся в этом туре лучшим. Команда, выигравшая два тура из трёх, признаётся победительницей турнира.

Президиум, добавила она с лёгчайшим поклоном в нашу сторону, составляют хозяйка павильона Госпожа Кагуя, гостья турнира Госпожа Сидзука и почётные гостьи – Принцесса Весенней Луны Госпожа Соно-но Цубонэ, а также неизвестная гостья.

Вот тут я глаза набок и скосила. Так вот оно что, вот для кого тут стояли шелковые занавески… там уже кто-то есть? Впрочем у каждой из сидящих тут были сразу по две сопровождающих или фрейлины – у каждой за исключением моей Соночки – у нее была только я.

– Добро пожаловать, Госпожа Сидзука, Госпожа Соно. – наклоняет голову Госпожа Кагуя, Сияющая Принцесса. – Надеюсь вы получите удовольствие от моего скромного турнира. Я так рада что вы сумели присоединиться к нам, Соно-химэ, ведь тема сегодняшнего вечера должна быть… знакома вам.

Вот змея, думаю я, издевается над моей Соночкой прямо в лицо. Пнуть бы тебя… но на поэтических турнирах пинаться не принято.

– И вы, Госпожа Сидзука. – голова Госпожи Кагуи поворачивается в сторону нашей соседки. – Как замечательно что вы явились вместе со своими девушками… наверное было трудно все организовать, а? Все-таки вам такие события непривычны.

Сидящая рядом Сидзука ничем не выдала своих чувств и лишь наклонила голову в знак признательности, хотя Кагуя ей сейчас фактически нахамила, упомянув ее происхождение, прямее было только сказать «ну ты же дочка голоногих и кривозубых крестьян, ты же никогда на таких турнирах не была, бедненькая, сейчас распоряжусь чтобы тебе поесть принесли».

– Ну что вы, Госпожа Кагуя. – отвечает она с легкой улыбкой. – И вы себя берегите, зачем так стараться. Все очень красиво и уместно… особенно цвета лазури и ивы в канун молодой луны. Но вам лучше знать, вы же постоянно на этих турнирах…

Я моргаю, упустив нить разговора. Нет, умом я понимаю, что только что Госпожа Сидзука Госпожу Кагую уела, но где именно? И как? Вот как вообще тут разговаривать когда у каждого слова по три тайных смысла?

– Поэтический поединок «Ивы против Лазури» начинается!

Глава 19

Глава 19

Все должно начинаться с большого пальца левой руки. Большим пальцем цуба выталкивается вперед, лезвие меча выходит из фиксатора хабаки. Говорят, что некоторые могут вот так – просто щелчком пальца извлечь меч полностью, чтобы он вылетел из ножен, преодолев сопротивление хабаки и усиленного устья ножен, вылетел и пролетел вперед – одним пальцем.

Но палец – это только начало. Одновременно левая рука начинает сдвигать ножны назад, а правая, с ударом вперед-вниз – падает на рукоять! Одним слитным движением – левая рука с ножнами идет назад, а правая на рукояти – вперед. Доля секунды и вот уже лезвие клинка извлечено полностью, теперь только довернуть рукоять и меч разрубит того, кто осмелился встать на пути его владельца, будь то хоть сам Будда.

– Сан-сан? – мягкий голос совсем рядом пробуждает меня от грез и мечтаний. Я моргаю, возвращаясь в реальность. Вообще говоря, никогда особо не любила спортивные соревнования и с трудом представляю, как сижу вечером в забитом пабе, горланя на телевизор, где проигрывает местная команда. Самой принимать участие в соревнованиях – куда ни шло, хотя и тут предпочту не напрягаться, но вот уж болеть за кого-нибудь считаю бессмысленным. Ведь это же не я проигрываю или выигрываю, чего переживать? Так что все эти радости болельщика за свою команду всегда были мне непонятны.

И это я говорю про спортивные шоу с трансляцией, со всей силой современного телевиденья, с выступлениями звезд и повтором на больших экранах крупным планом самых зрелищных моментов.

Наблюдать же за поэтическим поединком… да веселее смотреть как трава растет. Участницы поздоровались и сели по своим местам. Ударил гонг, зажгли ароматические палочки и девушки склонились над своими листочками. Вот и все события. Очень увлекательно.

– Слушаю вас, моя химэ. – поворачиваю я голову к Соно-химэ, которая меня и окликнула, возвращая в реальность.

– Ты тоже стих сочиняешь? – улыбается она мягко. – Я могу попросить у Госпожи Кагуя принадлежности. Трудно в голове все держать.

– Что? Нет, я вовсе не… – пытаюсь протестовать я. Какой из меня поэт? И тем более – в поэтическом поединке? Я как Сирано де Бержерак только и могу изобразить – «сложив стишок он очень рад, хотя под шляпой носит зад!».

– О. Как интересно. – нарисованные на белой пудре брови чуть приподняли вверх, Госпожа Кагуя, хозяйка Павильона Сосен и Цитр – изволила обратить на меня свое просвещенное внимание. Алые, подведенные губы – изогнулись в легкой улыбке, рука в двенадцати слоях шелковых нарядов – совершила повелительный жест.

И вот уже передо мной тоже вырос низенький столик с тушечницей, стопкой бумаги и семью кистями разного калибра и фасона. Пиши, дорогая.

Улыбка на лице Госпожи Кагуя говорит о том, что отказываться не вариант, они этого и ждут – отказа, признания своего поражения. Потому что вот она мякотка, самая суть скандала, то, о чем будут шептаться еще добрых два месяца, если только очередной бедняга в колодец пьяным не упадет или кто другой не оконфузится еще хуже, чем Соно-химэ.

Потому что самой скандальной личностью на этом турнире скорее всего являюсь я. И вовсе не потому, что обладаю красотой и утонченностью Госпожи Сидзуки, покоряющей взоры и умы. И не потому, что из знатного рода как Госпожа Соно, Принцесса Весенней Луны. Как раз, потому что ни то и ни другое, а смотри-ка – в постель к химэ вместе с наместником прыгнула. Чтоб вы понимали уровень скандала… ну это, как если бы поп-диву и кумира молодежи поймали за любовными утехами не только с каким-нибудь смазливым актером, но и с макакой одновременно. А на следующий светский раут она с собой эту макаку приволокла.

И теперь все общество вокруг потешается, глядя как макак пытается вести себя как человек и конечно же все с удовольствием подхватывают игру «давайте вести себя так, как будто ничего не случилось и эта макака – такая же как мы». Я не знаю, что за страсти сейчас кипят между поэтессами, но тут, на возвышении – идет своя игра. И она жестокая в своей изощренности. Так что я, как та самая макака – не могу отказаться от вызова. Если откажусь – признаю, что они правы. Если мой стих будет дурным – признаю, что они правы. Куда не кинь везде клин, но попытаться я могу… так весело, отчаянно, шел к виселице он, в последний час в последний пляс, пустился Макферсон.

Я закрываю глаза. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Пауза. Выдох так, чтобы ничего не осталось, прикусить кончик языка и выдохнуть до конца, низом живота. Открыть глаза.

Опускаю взгляд вниз, на листок бумаги нежно-кремового цвета. Есть и плюсы в моем положении, никто не сказал, что я должна написать стих по теме сегодняшнего вечера, я могу написать о чем угодно. Понятно, что лучше было бы все же ближе к реалиям, но жестко меня в рамках никто не держит. Опять-таки и временные рамки не задали, у поэтесс там на площадке – горят ароматические палочки, течет время, а мне снисходительно махнули рукой – твори сколько хочешь, обезьянка. Это к плюсам. А к минусам? К минусам относится то, что я тут и правда как макака за рулем космического корабля, на что жать и куда давить чтобы что-то получилось – без понятия. Более того, каждое стихотворение тут должно следовать форме, одновременно быть актуальным, то есть откликаться на злобу дня – сезон, погоду, время суток, политическую ситуацию в стране и во дворце и все это не грубо, в лоб, а легкими намеками на птичек, веточки ивы, облака и течение ручья.

Может, лимерик написать? Ну типа —

Жил-был старичок из Монако

Его невзлюбило собако

Оно очень грубо

Рычало сквозь зубо

И дело закончилось драко…

Мда. Думай, голова, думай, шапку куплю. Или заколку. Может из Басё что-то написать? Но форму хайку тут еще не изобрели, тут пишут именно танку, не поймут. А из танка я и не знаю ничего… в голову лезет лишь Гамлет со своим «быть или не быть». Действительно, что благородней духом – покорятся пращам и стрелам яростной судьбы иль ополчась на море смут – сразить их противоборством? Умереть, уснуть… уснуть и видеть сны быть может. Хм. А кто же я – монах, которому приснилось что он бабочка или бабочка, которой чудится что она – монах?

Я вытягиваю руку вперед и вверх, чтобы освободить предплечье от широких рукавов и беру кисть. Теперь еще надо перенести мысли на бумагу…

Цикада в траве

поёт, что лето прошло.

Знала бы, что там –

за последней её нотой,

смолкла бы раньше? Не знаю.

Опускаю кисть и с удовлетворением смотрю на написанное. Адаптация Шекспира, монолога принца Датского на японскую эту эпоху. Наверняка топорно, наверняка посмеются, не примут, ну и пусть. Мы с моей химэ тут вдвоем немного не ко двору, наша задача – выдержать напор дворцовых сплетниц и злословов до той поры как не случится что-то еще более скандальное и только. Отбиться так, чтобы всем рты заткнуть – тут нужно или гением быть или Императором… и то будут сплетничать за спиной. На всякий роток не набросишь платок…

Аккуратно поставив кисть на подставку, я выпрямилась. Моя принцесса – потянулась ко мне и я дала ей прочитать свое творение. Она погрузилась в чтение, чуть нахмурив свои бровки, а я тем временем – осмотрелась. Обратила внимание на площадку со столиками, где сидели поединщицы.

От команды Ив выступала госпожа Тамако-но Найси – дама лет двадцати пяти, с тем особенным холодноватым лицом, которое в придворных кругах принято называть «лицом для парадного портрета»: правильное до того, что почти неживое, и оттого вдвойне опасное, потому как никогда не поймёшь, что за ним. Наряд её был выдержан в самых бледных оттенках сосновой хвои, почти серый, и единственным цветным пятном служил пояс – глубокого мохового тона, расшитый мелкими серебряными нитями, складывавшимися, если приглядеться, в узор из перевёрнутых лодочек.

От команды Лазури выходила самая старшая в команде, дама уже за тридцать, с тонким, чуть усталым лицом. Госпожа Хоси-но Кими, вдова какого-то военного из не самых знатных, но и не совсем безродных – Ичи мне про неё успела шепнуть ещё утром, что Хоси славится двумя вещами: умением слагать стихи, в которых под кротким покровом всегда лежит нож, и тем, что после смерти мужа отказалась постричься в монахини, чем нанесла оскорбление сразу всей родне покойного. Наряд её был самого тёмного из лазурных оттенков, почти чёрного – траурного, и это тоже был ход: вдова выходит говорить про утренний туман в чужом саду, и попробуй её упрекни.

Дымились две палочки благовоний – одна у столика Тамако, другая у столика Хоси, – и тонкие струйки серого дыма потянулись вверх, чуть отклоняясь к галерее, потому что во дворе гулял лёгкий сквозняк. Запах был сладковатый, с примесью чего-то горького – кажется, сандал с чем-то ещё, чего я по неопытности не различила.

Получается, что я быстрее их всех стих сложила? Хм. Перепроверить? Или еще один написать? О том, какие они все тут гадюки и что я лучше в яме со скорпионами и змеями буду ночевать чем с ними в разведку пойду, по крайней мере скорпионы и змеи твари простые и с ними всегда можно договориться.

Смотрю на Соно-химэ, которая возвращает мне листок и округляет глаза и рот, как будто говоря: «Ооо, ты только посмотри, какую гадость моя фрейлина принесла!». С таким вот выражением смотрят на кота, который с улицы дохлую птичку приволок и теперь сидит, гордый собой и своей добычи, ожидая похвалы.

Задумываюсь. Время у меня еще есть, надо мной не каплет, чего зазря кимоно протирать, напишу сколько смогу, а там – выберу то, на что Соно-химэ среагирует хоть чуточку иначе чем на Таму, которая положила добычу на шелковую подушку с утра.

И… если продолжать злостно плагиатить Шекспира, то… Офелия? Химэ чем-то на Офелию похожа, та тоже вечно ходила как пыльным мешком по голове стукнутая «хочу вернуть ваши подарки, принц… ваши добрые слова». Как там ответил Гамлет? Будь ты чиста как лед и невинна как снег – ты не избегнешь клеветы.

Белый рукав

запачкать может и тень

ветки случайной –

что же сказать о деве,

живущей у всех на виду?

И вообще, как там?

'И клевета на прелести всегда,

Как черный ворон на лазури летней…

Тля избирает нежные цветы,

А ты и есть нежнейшее цветенье'.

И… я убираю листок в сторону и продолжаю писать. Еще стих. И еще. Может быть я не самая лучшая поэтесса, может быть, я не умею писать, как тут принято и не знаю все сплетни и события двора, но у меня есть преимущество – я стою на плечах гигантов! Шекспир, Бернс, Браунинг, Маяковский, Пушкин, Пастернак, Лермонтов, Басё, Ли Бо, Ли Цинчжао… между вами и мной – тысяча лет форы. Еще стих. Больше я не боюсь экспериментировать с формой, к черту традиционные слога и рифмы, время резаного, эмоционального стиха, Маяковский и Есенин – литературные хулиганы, в Париже живу я прекрасно, женщин имею до ста, мой член как сюжет в легенде из уст переходит в уста…

В Киото живу

прекрасно. Женщин имею

до ста. Мой стих

из уст в уста переходит.

Нефритовый стержень.

Вот за такой стих меня тут точно четвертовать должны… или казнить через прочтение дурных стихов вслух на городской площади… кто у нас на очереди? Роберт Браунинг? Джон Китс? «В стране Ксанат благословенной, дворец построил Куба-хан, там Альт течет…»

Звучит гонг, и я поднимаю голову. Палочки благовоний закончились, поэтессы готовы к декларированию своих стихов. Я покосилась на сидящую рядом Соно-химэ. Она смотрела на мои листочки с выражением, которое лично я считывала, как пограничное между недоумением и лицом священника в маленькой церквушке деревенского прихода как раз перед тем, как вызвать экзорциста.

Тем временем, на площадке перед нами Госпожа Митико предложила выступающим прочесть свои стихи. Первой, как и полагается по правилу – представительница принимающей команды.

Тамако поднялась, держа лист обеими руками, и прочла – голосом ровным, чуть глуховатым, в той манере придворного чтения, когда каждая гласная чуть тянется, а согласные едва обозначены:

В саду чужом –

как тонок туман на заре,

как сладок шёпот.

Но роса на рукаве

выдаст и гостя, и путь.

И села, не глядя ни на кого. Я моргнула, чувствуя, как и у меня на лице появляется недоумение. Нутром я чувствовала, что где-то в этом вот творении придворной дамы есть намек на наместника Татибану, на Соно-химэ и даже на меня и на то, что во внутреннем дворе Дворца Императора разврат и бардак творится, а некоторым так вообще лучше помолчать, но где именно? Вроде бы нас оскорбили, но как? Если я кого оскорбить захочу, то в моих словах вы ни росы, ни тумана ни «сладкого шепота на рассвете» вы не услышите… разве что про родственные связи и половые привычки…

Про себя решаю с Ичи поговорить потом, может она мне разъяснит что тут происходит… нет, про «утренний туман» я в курсе, тут так обозначают любовника что поутру через окно ноги уносит, «в саду чужом» – тоже понятно, не по чину Татибане Соно и наоборот, а тут еще и я. А вот «роса на рукаве» – это про что? И «выдаст и гостя, и путь» – тут намек что все узнают кто приходил? Да и так все знают…

Кто различит

в тумане – чей это сад,

чей это гость?

Только тот, кто и сам

ходит знакомой тропой.

– тут же парирует выпад Хоси-но Кими и все – ахают, прикрываются веерами, по рядам зрителей идет легкий шепоток. Поэтическая дуэль недаром названа дуэлью, сперва каждая пишет свое, но мгновенная импровизация, умение перевернуть ситуацию и слова в свою пользу – тут ценятся намного выше, чем размеренность слога и стройность рифмы. И этот укол Хоси-но Кими я все же сумела считать «только тот, кто и сам ходит знакомой тропой», да это же самое обычное «сама ты шлюха!», только в реалиях высокой поэзии внутреннего двора Императорского Дворца. То-то по рядом шепоток пошел… а Тамако аж пятнами покрылась.

Знакомой тропой –

да, хожу. К могильным камням,

да к храмам святым.

А иными тропами –

Младые монахини ходят.

– выпрямляется Тамако-но Найси и все вокруг – ахают уже ее стиху. И… опять нутром чувствую жесткий панч, но где? «Знакомой тропой, да, хожу» – не отрицает. Но проговаривает что к могильным камням и храмам… строит из себя святую, защищается, это проигрышная позиция, если я что-то понимаю в таких вот рэп-баттлах эпохи Хэйан, то нужно атаковать, от обороны не выиграть. Но про храмы и монашек – это намек на то, что сама Хоси-но Кими отказалась в монахини пойти, ага. «Младые монашки» – намек на возраст и распутство? Получается, что в переводе на нормальный Тамако сейчас сказала «если я куда и хожу, так помолится за твою грешную душонку, ведь ты настолько шалава что даже монастырь тебя не принял». Как-то так.

Молодой росток –

ещё не знает, что значит

утренний иней.

А ведь по нему уже

не одна нога прошла.

– снисходительно улыбается Хоси-но Кими и тут уже и намеков никаких не надо. «Молодой росток» – мала еще да соплива чтобы меня поучать, девчонка. «Не одна нога прошла» – кто только тебя в твоей спальне не валял, такая юная, а уже такая испорченная, ай-яй-яй…

Госпожа Тамако только веер свой в руке стиснула и лицом побелела. Видно было что много чего сказать хочет, но чтобы вот в стихотворной форме и изящно – не сумеет сейчас. Ей бы пальцами в волосы этой Хоси-но Кими вцепиться… ан никак. Поэтический поединок, надо понимать. С сочувствием хмыкаю, сама бы сейчас лучше не стихи писала, а пинки и подзатыльники раздавала и первые – этой гадюке Госпоже Кагуя.

Тем временем Госпожа Тамако-но Найси, выпрямилась так, что казалось – позвоночник у неё не из косточек, а из единого костяного прута, и прут этот сейчас вот-вот треснет в самой своей середине. Веер в её руке был стиснут до того, что белые костяшки пальцев проступили сквозь пудру, а пудра эта на щеках – потеряла свою ровную, фарфоровую гладкость и пошла теми самыми пятнами, которые в дамских покоях называют румянцем гнева, а в покоях мужских – пятнами поражения. Губы её шевельнулись раз, другой… Наконец она сделала то, что в этом изысканном кругу считалось самым тяжким и самым честным признанием поражения: положила кисть на подставку, сложила руки на коленях и склонила голову – не низко, ровно настолько, чтобы все поняли: больше она ничего не скажет.

По рядам зрителей пронесся тот особенный шелест, который я уже научилась узнавать, – шелест разом раскрываемых вееров, за которыми прячут торжествующие, сочувствующие и злорадные улыбки, и который в придворном обиходе заменяет собою аплодисменты, свистки и крики «позор!» одновременно. Кто-то в задних рядах позволил себе короткий смешок, тут же оборванный – но услышанный всеми. Хоси-но Кими не улыбнулась, не повела бровью, не сделала ровным счётом ничего, что выдавало бы её торжество. Победитель, которому победа досталась настолько легко, что и радоваться-то не о чем.

Раунд был проигран, и проигран позорно – не по очкам, не по тонкости слога, а по тому, что одна из дуэлянток замолчала, когда говорить было её прямой обязанностью. И позор этот, по всем неписаным законам дворцовой арифметики, расходился концентрическими кругами от столика Тамако – сначала к её команде, потом к павильону, и, наконец, к самой хозяйке павильона, которая эту поэтессу выставила и которая за неё теперь отвечала своим именем.

Госпожа Кагуя сидела всё с той же фарфоровой улыбкой, какой встречала нас при входе, но я, уже немного научившаяся читать эти лица, нарисованные поверх лиц, увидела, как чуть дрогнула у неё одна нарисованная бровь – едва-едва, ровно на ту долю миллиметра, на которую дрогнула бы струна цитры, под ногтем красавицы. И эта дрогнувшая бровь означала, что внутри, под двенадцатью слоями шелка и под двумя слоями пудры, Госпожа Кагуя сейчас раздумывала очень быстро и очень неприятно для себя – куда бы отвести глаза собравшихся, пока её поэтесса не сделалась окончательным посмешищем сезона.

И тут её взгляд – медленный, ленивый, как у кошки, выбирающей, какую из двух мышей сегодня съесть, – остановился на мне.

– А вы, моя дорогая, – пропела она тем самым голосом, в котором мёда было ровно столько, чтобы прикрыть лезвие, но не настолько много, чтобы кто-нибудь по-настоящему поверил в мёд, – кажется, тоже что-то там у себя начертали. И не одно даже, а несколько. Какое усердие. Право же, нельзя оставлять такое старание без награды – покажите-ка нам, что вы там… написали. Это будет… забавно.

Аматэрасу, что я тут делаю, – промелькнуло у меня в голове, лучше бы мне в атаку идти с примкнутым штыком на пулеметы… я сглотнула и поднялась на ноги. Взгляды всех собравшихся мгновенно сфокусировались на мне. Быть или не быть – вот в чем вопрос…

Цикада в траве

поёт, что лето прошло.

Знала бы, что там –

за последней её нотой,

смолкла бы раньше? Не знаю.