Текст книги "Пепел Павильона Сливы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Глава 5

Некоторое время я обдумываю сложившуюся ситуацию. Я знаю, что происходит с наследницей главной ветви семьи Фудзивара, как это происходит и скорей всего могу даже указать пальцем кто виноват, ибо cui prodest– всегда ищи кому выгодно. Тут и уходить далеко не надо, особенно если знать как именно клан Фудзивара сохраняет власть и влияние на протяжении столетий.

Считается что абсолютная и безграничная власть в стране принадлежит только Императору. Точка. Только сам Император и является источником власти и самой властью и никак иначе. Как же люди рода Глициний (а Фудзивара означает – Поле Глициний) – смогли фактически править от имени и по поручению? Все очень просто, клан Фудзивара, наверное, единственный клан в стране Ямато, который гордится своими дочерями и члены которого очень сильно надеются, что у них будут рождаться девочки.

Обычно именно мальчики, будущие мужчины, наследники – являются гордостью и опорой рода, ведь дочки неминуемо выйдут замуж, уйдут в другой род и усилят не свою семью, а чужую. Девочки – чужой товар, потерянный потенциал. Особо умная и сильная жена у конкурента никому не нужна, а какой бы род ты для дочери не выбрал, все одно будете конкурентами, даже в разных ветвях одной семьи и то грызутся, те же Фудзивара пример. И я не говорю «сильная жена» как эвфемизм, бывают и реально сильные девушки, та же Томоэ Годзэн, прославленная в «Хэйко Монотагари».

Как там – среди множества воинов, покрытых грязью и кровью, выделялась одна фигура. Высокая, грациозная, но в то же время смертоносная. Это была Томоэ Годзэн, женщина-самурай, чье имя внушало страх и уважение. Её лицо, обрамленное черными, как вороново крыло, волосами, было непроницаемым, но в глубине глаз пылал огонь решимости. В руках она сжимала нагинату – смертоносное оружие с длинным древком и изогнутым лезвием, которое танцевало в её руках, словно живая змея.

Однако в большинстве случаев никто не гордился дочерями, и никто не ждал дочерей от своих жен. Кроме рода Фудзивара. Потому что дочери рода Фудзивара становились Императрицами. Такой вот конвейер власти – как только рождался новый наследник Императорского рода – ему тут же подбирали невесту из рода Фудзивара. Как только наследник достигал более-менее половозрелого возраста – его тут же женили. Сперва правда – провозглашали Императором, а потом – женили на дочери из рода Фудзивара. Причем так торопились, что возраст вступления в брак у наследников становился все меньше и меньше… достигая уже двенадцати лет. И как только у него рождался сын, то есть наследник – ему тоже подбирали невесту из рода Фудзивара.

Конвейер власти. Фактически же страной правили Фудзивара, становясь кукловодами за спиной у Императриц. Ночная кукушка всегда дневную перекукует, не так ли? Кроме того, у самого Императора вроде, как и семьи нет, его отец обычно удалялся от дел, а за спиной у Императрицы – целый клан.

Так вот, Акико-химэ и была невестой будущего Императора, этим летом ей стукнуло четырнадцать, а самому наследнику и принцу – тринадцать. Самое время жениться… но если Акико-химэ больна, физически или духовно – то принцу найдут другую невесту. Тоже из рода Фудзивара, конечно же… но других дочерей у Лорда Мичитака нет. А значит – возвысится другая семья, скажем его родного брата Лорда Ёримичи. Или младшего брата, начальника дворцовой стражи, лорда Токихира. Это даже не один род, а одна семья – они все родные братья! А ведь есть еще и двоюродные… род Фудзивара богат и обилен.

И если Акико загнется от своей неведомой болезни, то первым выигравшими будут конечно же Лорд Ёримичи и его дочка, Сэнси-химэ, которая и станет невестой нового Императора.

Вот и вся загадка. Если не обращать внимания на отвлекающие детали, а просто задаться вопросом «кому это выгодно» – все становится ясно. Детали и доказательства нужны для соревновательного процесса и суда присяжных, а в средневековье достаточно пальцем показать и крикнуть и все – глядишь уже на эшафот тащат. Какая прелесть.

Я подавляю глубокий вздох. Как бы тихо я не вздыхала, а ночью звуки разносятся очень далеко. Что же до основного вопроса, бежать или не бежать, то тут и вопроса как такового нет. Конечно же бежать, что за глупости. Ожидать от Старшей Фрейлины правосудия или хотя бы здравомыслия – глупо. Нет, я не исключаю что госпожа Фудзино окажется неглупой и совестливой женщиной (хотя прежде я таких качеств в ней не замечала), однако ставить свою жизнь на кон, основываясь только на этой вере – увольте. Нееет, мне бы саблю и коня и на линию огня, а дворцовые интрижки – энто все не про меня. Варитесь сами в вашей банке со скорпионами, а я пойду отсюда. Куда-нибудь туда, где жить спокойно можно и где палкой по ногам не лупят через каждые пять минут… есть конечно вероятность что для этого сперва армию нужно собрать и всех вокруг покорить, а то сироту всякий обидеть норовит.

Закончив быстрый анализ ситуации и приняв решение – скольжу к стене по крыше угольного склада. Подпрыгиваю, цепляюсь кончиками пальцев, подтягиваюсь (тяжело! Аяко-тян не тренировалась вовсе!), закидываю ногу… минута и я уже на стене, присев на корточки – оглядываюсь вокруг. Тишина.

Пока все идет по плану. Ночь, час Быка, до рассвета еще две смены караула, никто меня не хватился, стражник в сторожевой башне спит, я даже отсюда слышу его храп. Дворец непуганых идиотов. Пригнувшись, чтобы не быть замеченной в свете полной луны и установленных на стене светильников – скольжу к краю стены. Осторожно выглядываю наружу и вниз. Это мой первый взгляд за дворцовую стену, я знаю, что снаружи есть город, скорее всего это Киото, туда иногда ходят дворцовые девы покупать припасы или в выходные и праздничные дни. Но мне не везет и редкие огни города – дальше в сторону восточных ворот. Подо мной же – темнота и в этой темноте – блеск отраженного лунного света. Вода. Внизу – или река или канал или скорее всего – ров, наполненный водой. Сверху трудно определить высоту на глаз, однако видно, что наружная стена выше… сколько же тут метров? Без веревки никак не обойтись, хорошо, что я заранее это предусмотрела. Снимаю веревку с плеча и дурное предчувствие колет прямо в сердце тонкой иглой. Сразу не было понятно, я торопилась, а издалека, днем этот моток веревки выглядел вполне прилично, однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это даже не моток веревки. Это – связанное веревочное сито, уложенное кольцами!

Я просто смотрю на него несколько секунд. Моток верёвки. Который верёвкой не является. Прекрасно. Зачем такая штуковина у колодца и какую функцию оно несет – мне непонятно, но самое главное то, что это сито только дает объем, но не длину! Нет, если расплести его и связать куски вместе… но для этого нужно время, которого у меня нет!

В отчаянии я снова выглядываю наружу и смотрю вниз. Насколько глубок ров внизу? Начинается ли он сразу у стены? Если он достаточно глубок и глубок сразу же – то я все еще могу спрыгнуть вниз, погрузится в воду и – выплыть по ту сторону рва! Встать на край стены и – вниз!

Смотрю вниз и удерживаю себя от опрометчивого поступка. Надеяться на то, что местные строители хорошо сделали свою работу и выкопали глубокий ров сразу у подножия стены? Тем более что это глупо, вода бы размывала фундамент. Кроме того, у некоторых замков что я знала в воде торчали колья – как раз для таких вот попрыгунчиков со стен. Задача дворцовых стен и рвов вокруг – никого не впускать и не выпускать, это тебе не приключенческое кино про Индиану Джонса, никто не станет облегчать задачу беглецам.

Стискиваю зубы от досады. Ладно. Не получилось. Значит – завтра. Кстати, надо будет посмотреть, может и днем удастся что-то придумать… спрятаться в повозке, например. Что за чушь в голову от отчаяния лезет, у меня и доступа к повозкам нет… мне нужно отдохнуть. Вернуться на место и попробовать выспаться… хотя уже половина ночи позади.

Я сматываю веревочное сито и вешаю его на плечо. Нужно положить его на место, чем меньше странных происшествий ночью – тем лучше. Луна равнодушно смотрит на меня сверху. Обратный путь кажется в два раза дольше и утомительней, но в конце концов я тихонько приподнимаю легкую панель из рисовой бумаги и отодвигаю ее в сторону, проскальзываю внутрь, скидываю с себя темное и немаркое, протираюсь тряпицей с ароматом полыни, надеваю белье и ложусь на футон. Едва лишь моя голова касается мягкого футона – как звучит гонг Хранителя Времени. Пора вставать. Боги, дайте мне сил.

Встаю и плетусь к выходу из своей каморки, на ходу нещадно зевая. Что же… впереди еще один день. Если все будет как вчера, то может быть у меня даже получится немного подремать где-нибудь в уголке прачечной, сама видела, как некоторые умудрялись так делать – завалиться в сушилку и вздремнуть там прямо на нижней полке, под свисающими сверху отрезами ткани. Между мной и шелковой удавкой все еще больше суток… если даже считать начало третьего дня окончанием данного мне срока, а не начало четвертого. Сегодня ночью я обязательно помашу ручкой стенам дворца, даже если не найдут подходящего мотка веревки… мне достаточно будет взять с собой бамбуковый шест, вроде тех, на которых сушатся отрезки ткани. Они длинные, под четыре метра, если даже не дотянутся до основания стены внизу – то связать два таких и вуаля! Скользнуть вниз. Потом – положить шест поперек рва и можно быстро перебежать, не замочив ног. Потому как бежать в мокрой одежде – опасно. Ночи тут холодные, можно и простыть к черту. Мне только насморка и пневмонии не хватало, тут антибиотиков днем с огнем не сыскать.

Когда я выхожу в общее пространство барака прислуги – вокруг меня тотчас устанавливается пустое пространство, круг отчуждения. Как и вчера – игнорирую шепотки и переглядывания за своей спиной. Выхожу во двор, к каменному желобу с холодной водой, наклоняюсь и набираю полные ладони, плескаю себе в лицо и кажется только сейчас окончательно просыпаюсь. Натираю лицо до красноты, чтобы прийти в себя. Проснись, Аяко, у тебя впереди еще один день. Никакого завтрака с утра, сперва – привести себя в порядок и работать, встаем мы в Час Зайца, а утренний прием пищи только в Час Змеи, если по моим внутренним часам, то это примерно в десять утра. Побудка в шесть. Второй прием пищи – в Час Обезьяны, это где-то четыре часа дня. Сегодня днем моя задача – отдохнуть, хорошо поесть, если удастся – запастись провизией для побега и решить проблему с мотком веревки. Бамбуковых шестов рядом с прачечной полным-полно, если не найду веревку, то обойдусь шестами, но тащить с собой два четырехметровых шеста… справлюсь конечно же.

Как говорится «жить захочешь и не так раскорячишься». Бамбуковые шесты легкие и прочные, высушенные особым образом. Если сперва прислонить их к стене угольного склада, а потом – взобраться и затащить их за собой, далее – таким же образом поступить и со стеной – то может получится. Остается надеяться, что ночью будут тучи, потому что в ясную ночь под полной луной вся эта возня с шестами будет видна издалека. Не то, чтобы тут было кому смотреть, обычно в такое время все спят, но достаточно кому-то в окно выглянуть и все. Нееет, лучше веревку найти. Но где? Придется пораскинуть мозгами.

По пути обратно в покои прислуги чтобы переодеться – меня ловит очередная дворцовая дева. Она склоняет голову и просит передать весточку своему отцу и матери, дает мне монетки и что-то еще. Я легко соглашаюсь, чего бы и нет? Помирать не собираюсь, но кто от этого застрахован? Мне все равно уже будет, а человеку приятно. Возвращаюсь в свою комнату, переодеваюсь в рабочую одежду, завязываю фартук спереди и подвязываю волосы. Надеюсь, удастся отдохнуть, не спать двое суток подряд – дурная идея. Если у меня получится дать деру из дворца, то спать придется вполглаза… а то и не спать первое время вовсе. Первые несколько суток с момент побега – критические.

Разминаю плечи и шею, иду вслед за всеми в прачечную, время утренней смены. У дверей в прачечную стоит Госпожа Тишина, которая кажется и не спит никогда. У нее своя отдельная комната (мелькает в голове – как и у меня!) вот только у меня это кладовка, а у нее – комфортабельные покои с собственной жаровней. И своя кровать – товарки у желоба с водой сплетничали что самая настоящая из резного дерева и с встроенными ящичками для хранения вещей, говорят, что у нее было самое настоящее жемчужное ожерелье и нефритовый гребень, инкрустированный золотом. В отличие от нас старшая по прачечной получает жалованье и судя по слухам не ниже пяти коку в год!

– Аяко-но Кодама. – обращается ко мне Госпожа Тишина и я останавливаюсь на месте как вкопанная. Потому что в жизни старшая по прачечной не обращалась ко мне так возвышено – «Аяко, дочь из рода Кодама». Так обращаются только в двух случаях, если хотят наградить и выразить признательность или же наоборот – казнить и выразить крайнее презрение. Дескать тьфу на тебя и на весь твой род до седьмого колена. И что-то я сомневаюсь, что меня сейчас наградят. В частности, потому еще, что рядом с Госпожой Тишиной стоят двое дюжих евнухов из Высшего Двора, что видно по цвету их одеяний. В Высшем Дворе нет своей стражи, это калька с Запретного Города континентальных соседей, там это Внутренний Двор, куда нет доступа мужчинам, даже генералам и губернаторам, тем более – простым стражникам. Когда наступит эпоха Войны Провинций, когда страну раздерут на части воинственные дайме – эти правила канут в лету, какие к черту евнухи и правила Внутреннего Двора, когда каждый меч на счету. Здесь никогда не проводили операции по кастрации, все евнухи тут – завезенные с континента, очень дорогое удовольствие.

В руках у евнухов – толстые палки, на концах окованные железом. Я склоняюсь в поклоне, пряча гримасу досады. Что случилось? Я выдала себя прошлой ночью? Но как? Веревочное сито я вернула на место, нигде никаких следов не оставила… вроде бы.

– Старшая Фрейлина, Госпожа Фудзино ожидает тебя у себя в покоях Среднего Двора. – декламирует Госпожа Тишина и в первый раз за все это время я вижу в ее глазах что-то человеческое. Она смягчается. Смотрит на меня с сожалением в глазах. Что случилось⁈

– Ты пробыла с нами не так долго, но не поминай девочек дурным словом. – говорит Госпожа Тишина и делает шаг ко мне. Протягивает мне что-то. Засохший цветок глицинии и две серебряные монеты.

– … его зовут Харуто. – говорит она тихо. – Запомни – Харуто но Цубонэ, передай ему что мама его очень любит и чтобы он поторопился на новое перерождение и не ждал меня.

Сглатываю комок в горле. Госпожа Тишина, Сидзука но Цубонэ оказывается тоже человек. И у нее был сын. Это странно – как мы порой не замечаем людей вокруг нас. Но что более странно и непонятно – почему меня вызывают к Госпоже Фудзино? Госпожа Тишина протягивает мне свое подношение, и я машинально забираю его.

– Настало утро третьего дня. – говорит она, видя мое ошарашенное лицо. – Ступай, Аяко. Нам будет тебя не хватать.

Глава 6

Глава 6

Три дня – это не трое суток. Это именно три дня, которые включают, собственно, сам день происшествия, а также день ведения судебного процесса (вернее – внесудебной расправы) над этой Аяко-но Кодама, к телу которой за эти две недели я уже успела привыкнуть и привязаться.

С точки зрения Госпожи Фудзино первый день – это день, когда я стояла на коленях посреди мокрых камней, второй день – это день, когда меня впервые за две недели накормили досыта, а ночью я смотрела с дворцовой стены вниз, на тускло поблескивающую воду в окружающем дворец рве. И третий день – вот, собственно, и он, когда я снова стою на коленях, опустив голову и созерцая гладкие каменные плиты, отполированные тысячами ног до меня. Единственная разница – сегодня ярко светит солнце.

Настроение тем не менее безнадежно испорчено, ну надо же так опростоволоситься… нет, все было сделано правильно, потому-то я и хотела сбежать этой ночью, но почему-то решила, что Госпожа Фудзино не отступится от своего слова и даст мне трое полноценных суток на поиски доказательств своей невиновности. Конечно же нет. Более того, Старшая Фрейлина в любой момент могла положить конец этому сроку, не давая никаких объяснений, просто потому что это в ее власти. Значит фактически мне дали один день, и если бы я знала об этом раньше… впрочем снявши голову по волосам не плачут.

А волосы у Аяко на загляденье – длинные, черные, рассыпавшиеся по плечам и сейчас, когда я склонила голову – по камням внутреннего двора Сливового Павильона. Кто-то из особо бдительных – вынул у меня из волос заколку, и прическа рассыпалась, оставив меня простоволосой. Заколки тут – самое первое женское оружие, как правило они представляет из себя длинную спицу с острым концом, даже если она сделана из серебра или золота, заколоть ею человека в шею – легче легкого.

Впрочем, вряд ли от этой Аяко ожидают серьезного сопротивления, никто ее так не воспринимает, вон и евнух рядом стоит, опираясь на свою окованную железом толстую палку, совсем рядом. За поясом у него – короткий кинжал, показатель статуса. Пока еще не танто, а скорее небольшой дао с континента – обоюдоострый и прямой.

Толстяк стоит так близко, что, если я медленно разогнусь, медленно-медленно, чтобы не поднять тревогу, чтобы взгляды недоуменно остановились на этой странной служанке – что она задумала? Потом – перенесу вес на левую ногу и уже затем, – выхвачу кинжал у него из-за пояса! Первый же удар – ему в шею, нельзя бить в грудь или живот, там он защищен своей природной броней, толстым слоем сала. Нет, первый удар – в шею. Затем – второго, он наверняка попытается взмахнуть своей дубинкой, уклонится и ударить. Как именно – будет зависеть от его движений. И все – во внутреннем дворе Сливового Павильона всего два евнуха с толстыми палками, остальные – фрейлины и служанки. Вряд ли хоть кто-то их них сможет мне противостоять, даже не смотря на полное отсутствие тренировок у этого тела. В бою накоротке на ножах важнее кто решителен и готов пойти до конца, потому что скорее всего и та и другая сторона в конце концов получат ранения… но я готова пойти на это. А вот они – вряд ли. Однако – что делать потом? Вырваться из дворца днем – это уже из разряда ненаучной фантастики. Меня поймают сразу же как я выбегу за пределы Павильона, а не поймают, так влепят стрелу в спину. Думай, Аяко, думай.

– … срок, который был дан истек. Что ты можешь сказать теперь, Аяко? – звучит голос надо мной. Это не Госпожа Фудзино, она слишком важная персона чтобы утруждать себя произношением банальностей. Это одна из ее помощниц, молоденькая фрейлина по имени Идзуми, она старается чтобы голос звучал солидно и весомо, но тембр ощутимо подрагивает.

Я стою на коленях, опустив голову вниз. Очередная ловушка. «Что ты можешь сказать теперь, Аяко?» – ловушка. Может быть непредумышленная, может быть, молоденькая вестница моей казни ошиблась добросовестно, обратившись ко мне вот так запросто… но уж в эту ловушку я не попадусь. Я смотрю прямо перед собой в полированный камень и в моей голове мелькают мысли, сотни мыслей. Картинки. Вот я – бегу вдоль стены, а вслед мне летят стрелы. Удар, толчок, окровавленный рот. Тело в пыли. Вот я – приставляю кинжал к горлу Старшей Фрейлины и требую правосудия, а вдоль стен вырастают лучники в своих темно-зеленых одеяниях с длинными луками. Свист, удар. И я и Госпожа Старшая Фрейлина – лежим в пыли. Тут не принято брать заложников… никуда меня не выпустят. Если бы я захватила Императора – другое дело. Следующая картинка – я рассказываю все как есть, тычу пальцем в Аканэ, обвиняю ее и среднего брата Лорда Мичитаки, Лорда Ёримичи в преступлении против принцессы Акико, потому что «cui prodest?» и если они сейчас пошлют в угольный склад, туда, где стоит корзина с сиреневым ярлычком и доставят эту корзину сюда и из нее ничего не пропадет по пути… то мы наверняка найдем там кусочек угля с выдолбленной серединкой и каким-нибудь неподобающим содержимым – например семенами дурмана или каким-нибудь порошком. При внешнем осмотре такой уголек в глаза не бросается и ничем от своих соседей не отличается, но когда будет тлеть в жаровне – станет источником отравления. И заговорщикам вовсе не обязательно убивать принцессу, достаточно того, чтобы она выглядела больной и вела себя соответственно. Когда тебя каждую ночь подряд мучают кошмары – особенно здоровой выглядеть сложновато.

И тут я объясняю, что именно это и указывает на то, что измена – в семье. Посторонние не стали бы так рисковать и затягивать процесс, если у них есть доступ к покоям принцессы и к ее жаровне – они бы убили ее. Но эти – не хотят ее смерти на самом деле. Им всего лишь нужно чтобы на время смотрин она выглядела больной. И кстати – они знают когда именно будут смотрины, и кто будет их проводить. Еще один довод в пользу того, что это – ближайший родственник. Именно тут, когда я называю имя Лорда Ёримичи – меня и затыкают. Сперва – фигурально – криком, приказом. А потом – физически. Скорее всего долго после такого я не проживу. Ну и что из того, что я – права? Ворон ворону глаз не выклюет, Лорду Мичитаке доложат о случившемся, Аканэ потихоньку удавят в уголке, принцессе поменяют прислугу и уголь, фрейлинам прикажут молчать… а Аяко-но Кодама пропадет без следа. Может быть, после случившегося Лорд Мичитака даже обратит гнев на своего младшего брата… но тихо.

Даже если я расскажу все как есть – мне не жить.

Еще вариант – склонить голову и признать вину. Да, меня удавят шелковым шнуром, но это – процедура. Меня выведут из этого двора, дадут принять ванну и написать прощальное письмо – Аяко может этого требовать, она не дочь рыбака или крестьянина, у нее есть род, пусть и бедный, но ее отец – чиновник. Значит – уединенное место, один присматривающий, низенький столик и листок бумаги с кистью и чернильным камнем перед ней. Более того, скорее всего присматривать будут не евнухи, а одна из фрейлин. Рывок за рукав на себя. Разворот кисти. Короткий удар рукоятью прямо в ухо. И бежать. Будет фора – десять, двадцать минут. Хватит.

Выбить дверь, обозначить побег. На самом деле – спрятаться под крышей этой же комнаты, на потолочных балках… дождаться темноты и уже там, спокойно – уходить из дворца. Никто не будет ожидать такого здесь, все будут искать беглянку все дальше и дальше от места побега. Пожалуй, это может сработать. Но… оставлю это на крайний случай.

Что же нужно сделать, чтобы оставить Аяко в живых? Высказать правду – мало. Нужно еще выставить все так, что сама Аяко – ни сном ни духом и вообще ничего не понимает, а является… проводником? Посредником? Хм. Посредник. Отлично. Это все еще средневековье, тут полно суеверий, можно попробовать. А если не получится, если признают сумасшедшей и дерзкой девчонкой – то у меня все еще остается право выпросить себе листок бумаги, чернильный камень и уединенную комнату перед казнью.

Вдох. Выдох. Я полностью расслабляю мышцы лица. Надо взять себя в руки. Весь этот спектакль – для одного человека. Для той, кто принимает решения – Госпожи Фудзино. Кто такая Госпожа Фудзино? Старшая Фрейлина Среднего Двора. В Высшем нет старшей, там есть жены и наложницы Императора. Ходят сплетни что Госпожа Фудзино начинала с самого низа, что за ней нет знатного рода и что дворец – вся ее жизнь. Она – получает жалование, она – ответственная за все, что связано с фрейлинами, жизнь и смерть сотен людей зависят от одного ее слова и она – осознает эту власть.

Мне нужно привлечь ее внимание, заострить его и не отпускать. Но как? «Фудзино… Фудзино… Эта фамилия созвучна с 'Фудзивара». И то, и другое – «Поле Глициний», вот только у Старшей Фрейлины иероглиф «но» – дикое поле. У клана Фудзивара – «вара», равнина. Похоже. Но не то. Дешевая подделка.

Девочка из низов не могла получить такую фамилию при рождении. Она ее взяла, вернее – выпросила право носить.

Что я могу из этого выжать?

Отказалась от рода. Отказалась от брака. Взяла чужое имя, лишь бы стоять на ступеньку ближе к трону. Амбиции, стянутые железным корсетом самоконтроля. У нее нет поддержки крови. Она балансирует над пропастью: слишком чужая для аристократов, слишком высокомерная для слуг. Оступится – никто не подаст руки. Изгнанная госпожа вернется в поместье отца. Изгнанная Фудзино – умрет под забором.

Ее репутация всезнающей хозяйки – ее единственный щит. Госпожа Фудзино на самом деле – перфекционистка, боящаяся допустить ошибки, потому что любая ошибка может стать для нее последней.

Что же…

Я – выпрямляюсь. Поднимаю голову. И не только голову – я встаю с колен во весь рост и расправляю плечи. Медленно, словно распускающийся чайный цветок, давая всем окружающим проникнуться. Это тяжело, было бы легче встать разом, сухожилия в коленках протестуют против такой нагрузки, но мне нужна сцена, сейчас важен каждый жест, каждый вздох и конечно же – время.

Все это время я специально сжимала тело Аяко, невербально показывая какая она жалкая и никчемная, я ссутулилась, вжимала голову в плечи, вздрагивала от любого движения и громкого звука, опускала глаза вниз и неуверенно тискала ткань своей одежды, прикусывая губы.

Потому-то контраст должен быть оглушительным. Никто не узнает в этой девушке, что смело стоит напротив Фрейлины Фудзино – робкую Аяко-но Кодама. Эта девушка – высока, потому что я больше не сутулюсь. Сильна – потому что я развернула плечи. Уверена в себе – потому что ее руки и ноги не дрожат, а на губах появилась легкая улыбка. Даже высокомерна – потому что я чуть приподняла подбородок, так, как будто бы разглядываю всех собравшихся свысока. Больше нет Аяко-но Кодама, ее место заняла кто-то другая. И я не буду давать подсказок, пусть каждый сам придумает себе имя пострашнее.

Фрейлины замерли, кто-то охнул, кто-то невольно подался назад, в глазах у Аканэ на долю секунды мелькнуло смятение, у самой Фудзино – расширились зрачки от удивления.

– Что ты себе позволяешь… – ко мне двинулся было евнух слева и на долю секунды мне показалось что придется все же вступать в прямую физическую конфронтацию, потому что я сейчас в образе и не могу позволить, чтобы меня за шею в пол воткнули снова, это разрушит всю мою стратегию на корню! Но Госпожа Фудзино – поднимает руку и евнух – замирает на месте.

Правильно. Когда она сталкивается с непонятным – она предпочитает сперва узнать, а уже потом действовать. Именно этому научили ее десятилетия выживания при дворе. Торопыги и идиоты давно уже гниют в могилах или монастырях, в игре остаются только те, кто умеет ждать и не принимает поспешных решений. Эта женщина не ошиблась бы, приняв принца за нищего, даже если тот был бы одет как нищий. В ее смену в городе Багдаде некто Гарун аль-Рашид был бы в безопасности во время своих знаменитых вылазок в народ. Но это же – делает ее уязвимой для меня.

– Говорят, что немногие цветы могут вырасти и зацвести в диком поле. Но еще труднее зацвести в ухоженном дворцовом саду, не так ли? – я даже говорю по-другому. Аяко говорит – тихо, ее голос дрожит и меняет тембр, этот же голос – уверенный, низкий, я говорю из глубины грудной клетки. И – не тороплюсь, заставляя слушателей напрягаться, прислушиваясь. Краем глаза я виду как расширились зрачки и у стоящего рядом евнуха.

Эти слова должны задеть Старшую Фрейлину и они – задевают. Нет, она не дрогнула, ее лицо осталось таким же безмятежным, она уже давно играет в эту древнюю игру «кто моргнет раньше – того и унесут вечером на кладбище». Она в совершенстве владеет выражением своего лица, ей бы в покер играть. Но вот ее пальцы… мизинец на левой руке дрогнул, сжимая веер чуть сильнее чем следовало бы, побелел от напряжения.

– Но и среди цветов нет равенства. – продолжаю я, глядя прямо в глаза Госпоже Фудзино. – Некоторые более любимы садовником, поливаемы, избавляемы от сорняков и конечно же посажены в жирный чернозем. Но мне милее те, что пробивают себе дорогу сами, на окраине мощеной дорожки, где никто не заботится о том, есть у них тень, достаточно ли им воды… не слишком ли они умны в своих попытках выжить. Не так ли?

– … ты начинаешь дерзить мне, девчонка. – наконец подает голос Фудзино и я понимаю, что первый раунд я выиграла. Потому что голос у Старшей Фрейлины – хриплый и ей пришлось откашляться чтобы произнести фразу целиком. Отлично. Может быть, мне и не придется писать прощальное стихотворение до заката солнца.

– А ты все еще думаешь, что разговариваешь с бедной Аяко? Я полагала что ты умнее чем кажешься, Цветочек. – небрежно роняю я. На этот раз брови Старшей Фрейлины сходятся посередине, она хмурится.

– Взять ее. – говорит она, повысив голос. – И до рассвета я хочу увидеть ее прощальное стихотворение.

– Прекрасно. – киваю я. – Тогда до встречи, Цветочек. Я приду к тебе завтра. Может быть… в теле Аканэ. – вижу, как «змея Аканэ» – вздрагивает сильнее чем следовало бы. Это не ускользает, и от взгляда Фудзино. Евнухи по обе стороны от меня – не трогаются с места, что удивительно. Краем глаза я вижу, что они наоборот – делают шаг в сторону. Все понятно. Моя трансформация, вернее трансформация Аяко – произвела на них впечатление. Они не испугались бы обычной девушки, даже если бы знали, что она готова убивать. Это их работа. Но вот противостояние злому духу – совсем другое дело. Никому не охота быть проклятым.

– Кто ты такая? – прищуривается Госпожа Фудзино и фрейлины все как одна – отступают на шаг назад, как будто оставляя ее со мной наедине. Она замечает это, и ее верхняя губа чуть приподнимается вверх. Презрение.

Вот он – миг ради которого я все это и затеяла, короткий просвет в броне опытной интриганки и царедворицы. Она прекрасно понимает, что все, кто стоит за ее спиной – продадут ее ни за грош, она считает их глупыми трусихами, а уважает только тех, кто выше по статусу, выше и сильней. И если я…

– Цветок, который сумел прорасти сквозь каменистую почву в одиночестве узнает это одиночество издалека. – я позволяю своим плечам чуть опуститься и добавляю в голос усталость. – Порой это так… утомляет.

Наступает тишина. Сверху светит солнце, где-то вдалеке слышны голоса, скоро прачки оставят стирку, глажку и отбеливание и пойдут в столовую, чтобы позавтракать. А я стою посреди внутреннего двора Сливового Павильона напротив Госпожи Фудзино и гадаю не перегнула ли я палку… и о чем мне писать свое прощальное стихотворение. Охота есть. Я бы сейчас риса с тофу навернула… да даже рисовый отвар выпила бы. Мутный, невзрачный, но такой вкусный…

Вдалеке – раздается звон колокола. Час Змеи. Время утреннего приема пищи.