Текст книги "Пепел Павильона Сливы (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Пепел Павильона Сливы

Глава 1

Глава 1. Обвинение

Снег шел третий день, и к сегодняшнему утру внутренний двор Павильона Сливы превратился в мокрое серое зеркало. Отполированные каменные плиты блестели от талой воды, в которой отражалось низкое небо со свинцовыми тучами. Я стояла на коленях в самом центре этого зеркала, и подол моего платья из грубой серой пеньки медленно темнел от влаги, впитывая холод и поднимая его выше – к бедрам, к животу, к ребрам. Колени онемели еще четверть часа назад, теперь немели бедра, и где-то в основании позвоночника тупо, нудно ныла мышца, которую я не могла расслабить, потому что не могла шевельнуться. Нельзя шевелиться в такой момент, если только ты не хочешь показать всем вокруг свою невоспитанность и отсутствие почтения.

Показывать невоспитанность и отсутствие почтения к старшим в такой момент – это все равно как лично подписать себе смертный приговор. Уголовный Кодекс в этом мире и в это время еще не придумали, никаких тебе адвокатов или соревновательности сторон на процессе, тут все решается очень просто – кто-то старший говорит «отрубите ей голову», а через полчаса тело уже увозят на Западное кладбище. Хотя если дело происходит во дворце и касается девушек-служанок, то их обычно душат шелковым шнурком. Полагают что так гуманнее, потому что «без пролития крови». Я очень в этом сомневаюсь, но кто тут спрашивал моего мнения? Правильно – никто. Вот потому-то я и стою на коленях, уже не чувствуя ни мокрых каменных плит подо мной, ни своих собственных ног и гадая, смогу ли я встать без посторонней помощи после того, как это закончится.

Передо мной на расстеленном куске белого шелка лежали три предмета, разложенные с той методичной аккуратностью, с какой раскладывают улики на столе следователя: соломенная кукла размером с ладонь, пучок сухой травы, перевязанный красной нитью, и маленький костяной гребень с обломанным зубцом. Мой гребень. Единственная вещь, оставшаяся от матери, – отец сунул его мне в дорожный мешок в последнее утро, не сказав ни слова, только сжал плечо. Человек, который считает себя моим отцом – наверное так будет лучше.

Откуда-то издалека, вне поля моего зрения – стали раздаваться негромкие возгласы, потом пошел шепоток, потом все затихли, и я поняла, что мои судьи только что вошли во двор. Глядя вниз, я гадала дадут ли мне возможность попытаться оправдаться или попросту отошлют на конюшню для экзекуции. Молоденькой Сае на прошлой неделе не дали и слова сказать.

– Подними голову, – голос Госпожи Фудзино прозвучал сверху, ровный и сухой, как треск ломающегося под ногой льда.

Я подняла, и шейные позвонки откликнулись неприятным хрустом.

Старшая фрейлина стояла на деревянной галерее, в трех шагах надо мной, и двенадцать слоев ее парадных одежд переливались в тусклом свете утра – нижние шелка цвета слоновой кости постепенно темнели к верхним, до глубокого винного, до почти черного, и каждый край рукава был выложен с такой математической точностью, что я невольно подумала о податных таблицах отца, о его привычке выравнивать колонки цифр до последнего знака.

Лицо Фудзино было набелено по дворцовому обычаю – толстый слой свинцовых белил, тонкие черные брови, нанесенные высоко на лбу, маленький красный рот в форме сжатого бутона. Все ее лицо – нарисованная маска. И от этой маски шел едва уловимый запах рисовой пудры и камфоры, который смешивался с тяжелым ароматом сандала, исходящим от ее одежд.

За ее спиной полукругом выстроились другие фрейлины, шесть женщин в шелках разных оттенков – увядающей хризантемы, бледно-зеленом, пыльно-лиловом, – и они молчали так слаженно, что молчание это казалось отрепетированным, частью ритуала, такой же необходимой деталью, как развернутый передо мной шелк или ритуальная поза стражника у ворот.

Между ними, чуть впереди, стояла Аканэ.

На ней было простое темно-синее платье служанки высшего ранга, без узоров, без украшений, и волосы ее были собраны в строгий низкий узел, перевязанный белой лентой – цвет скорби, цвет соболезнования. Лицо ее было опущено, плечи опущены, руки сложены перед собой в положении почтительного смирения, которому ее, должно быть, учили с детства, и вся ее поза кричала о горе и сожалении – о, как тяжело свидетельствовать против товарки, о, как болит сердце, – но я видела то, чего не видела Фудзино со своей галереи: я видела, как незаметно, подрагивает правый уголок ее рта, как будто она удерживала улыбку усилием воли. Вот же змея…

– Эти вещи, – Фудзино говорила медленно, давая словам время осесть, – были найдены сегодня утром под татами в спальне Принцессы Акико. Под тем самым местом, где госпожа спит уже семь ночей. Под тем самым местом, откуда поднимаются ее крики каждую полночь.

Она сделала паузу, и в этой паузе стало слышно, как где-то в глубине павильона мерно капает вода с края крыши – кап, кап, кап, – и как далеко за стенами двора, в дровяном сарае, кто-то размеренно колет поленья, и каждый удар топора отдавался у меня в груди мягким, тяжелым ударом, как будто стучали в дверь, за которой я пряталась.

Одинокая, легкая снежинка села мне на ресницу, и мир на мгновение раздвоился – двойная Фудзино, двойной шелк, двойная Аканэ с ее подрагивающим ртом, – и я моргнула, и слеза от тающего снега покатилась по щеке, и кто-то из фрейлин, наверное, принял ее за слезу раскаяния, потому что я услышала короткий выдох. Не сочувствующий, конечно же нет, скорее – презрительный, дескать чего эта голоногая себе позволяет.

– Кукла, – продолжила Фудзино, – пробита железной иглой через грудь, на месте сердца. Трава – белена и полынь, скрученные с пеплом из погребальной курильницы. Дощечка, ныне сожженная, носила имя моей госпожи, выписанное полной формой, какой пользуются только в храмовых проклятиях. Гребень, – она помолчала, и темные узкие глаза ее остановились на моем лице с холодным интересом ученого, разглядывающего жука, наколотого на иглу, – гребень принадлежит тебе. Что молчишь, служанка? Говори!

Я разлепила губы, и собственный голос показался мне чужим – низким, хриплым, треснувшим, потому что я не пила со вчерашнего вечера и горло было сухим, как осенний лист.

– Госпожа Фудзино, – сказала я, и каждое слово царапало изнутри, – я не клала этих вещей в спальню Принцессы.

– У тебя есть доступ в покои госпожи Акико.

– У меня есть доступ в коридор, ведущий к покоям. Я подметаю там каждое утро, начиная с часа Зайца. Я ни разу не переступала порог спальни, потому что порог этот охраняется евнухом по имени Сабуро, который не пропустил бы и тень без разрешения старшей служанки.

Тонкая черная бровь Фудзино приподнялась на полпальца – крошечное, едва заметное движение, выдавшее, что мой ответ ее удивил. Дворцовая прислуга низшего ранга обычно не знала имен евнухов высшего ранга. Я знала. Я записала их в первый же день, в маленькую внутреннюю тетрадь памяти, которую всегда носила у себя в голове. То, чего у тебя нет – никто не сможет отнять. А самое ценное в мире – это знания. Информация.

– Гребень твой, – повторила Фудзино, возвращаясь к главному.

Я молчала, потому что отрицать было бы глупо, а подтверждать – еще глупее.

– Гребень твой? – голос ее похолодел еще на градус.

– Мой, – сказала я. Смысла отрицать не было, все «сестры» служанки видели мой гребень, кто-то завидовал, кто-то хвастался своим, кто-то не обращал внимания, но то, что этот гребень мой – знали все.

В рядах фрейлин одна из женщин – пожилая, в темно-сером, с лицом, изрезанным сухими морщинами вокруг рта, – тихо, скорбно охнула, и звук этот разнесся по двору с театральной отчетливостью. Аканэ опустила голову еще ниже, пряча торжество в складках воротника, и я увидела, как чуть напряглись ее плечи – она готовилась услышать приговор. Удавить шелковым платком… если бы я была знатной дамой мне бы дали написать стихотворение перед казнью. Но стихи служанок никому не интересны. О чем могут написать служанки? О том, как мыть полы и стирать белье? О, белизна лотоса моих простыней…

– Я потеряла этот гребень шесть дней назад, – сказала я, говоря быстрее, чем хотела, потому что чувствовала, как утекает мое время. – В прачечной, у западной стены, рядом с большой кадушкой для золы. Я искала его весь вечер. Я спрашивала у двух служанок, не видели ли они. Я даже разгребала остывшую золу пальцами, потому что подумала – а вдруг упал туда, когда я наклонялась за щелоком.

– Спрашивала. У кого?

– У… – горло у меня сжалось, и пауза эта получилась длиннее, чем мне хотелось, потому что в ней Фудзино должна была услышать то, что я не говорила, – у Тайко, младшей прачки. И у… госпожи Аканэ.

Я не повернула головы. Я смотрела прямо на Фудзино, на тонкую вертикальную складку, прорезавшую ее набеленный лоб между бровями, но я знала, как знают спиной, что Аканэ сейчас подняла глаза – на мгновение, на одну короткую вспышку, – и наши взгляды встретились без участия лиц.

Аканэ, шесть дней назад, в полутемной кладовой, где пахло свежим крахмалом и подогретым уксусом, угощавшая меня треугольным рисовым колобком с соленой сливой внутри. Аканэ, мягко смеявшаяся над моими историями о провинции, кивавшая, поддакивавшая, спрашивавшая со сладким любопытством, скучаю ли я по дому. Аканэ, между третьим и четвертым колобком сказавшая полусонно: «Не расстраивайся из-за гребня, найдется. Может, ты его обронила в коридоре, когда шла мимо покоев госпожи?»

Тогда я ничего не подумала. Тогда я была благодарна за участие. Сейчас я смотрела в набеленное лицо Фудзино и понимала, что меня кормили рисовыми колобками, как кормят гуся перед праздником – чтобы стал жирным и большим. И чтобы его мясо скворчало на сковороде, выделяя внутренний жир, который потом утирают с пальцев или облизывают их. Аканэ, ты змея.

– Госпожа Фудзино, – сказала я, и слова теперь шли медленно, потому что я выбирала каждое из них, как выбирают камни, перебираясь через ручей, – меня подставили.

Тишина выгнулась в воздухе, как натянутая тетива. Снег падал чаще, крупнее, и на черных волосах Аканэ уже белели две или три снежинки, не успевшие растаять. Где-то в правом крыле павильона звякнула посуда, и тут же звякнула снова – кто-то нес поднос с чаем, и руки у этого кого-то дрожали.

Одна из фрейлин в заднем ряду – та самая, в темно-сером, – позволила себе короткий, режущий смешок.

– Какая дерзость, – сказала она тонким, как игла, голосом. – Дочь провинциального счетовода обвиняет дворцовых служанок в подлоге.

– Дочь архивариуса, – поправила я тихо, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало.

– Что ты сказала?

– Мой отец – архивариус Третьего ранга при провинциальной управе Овари. Он не считает деньги, госпожа. Он находит несоответствия между тем, что записано в документах, и тем, что есть в действительности. Это другая работа. Совсем другая.

Узкие темные глаза Фудзино сузились еще на волос, и в них впервые мелькнуло что-то, не похожее на холод, – мелькнуло и пропало, придавленное обратно весом тренированного лица.

– И какие же несоответствия, – спросила она с обманчивой неторопливостью, и я услышала, как одна из фрейлин позади нее затаила дыхание, – ты находишь в этом деле, дочь архивариуса?

Я сглотнула, и сухое горло отозвалось болью.

Это был тот самый момент, ради которого я и стояла на коленях с самого утра, перебирая в голове варианты и способы. У меня будет только один шанс. Если я скажу «не знаю» – меня уведут в холодную, переоденут, заставят принять ванну и к закату увезут на Западное кладбище, удавленную тонким шелковым шнуром. Если я прямо обвиню Аканэ, не имея доказательств, – будет то же самое, только быстрее, потому что Аканэ заплачет, может быть даже упадет в обморок и конечно же отметет все мои слова. Она подготовилась к этому еще когда угощала меня рисовыми колобками в кладовой, никто не поверит мне. Все поверят ей – доброй Аканэ, которая приглядывала за неблагодарной дочерью какого-то там мелкого чиновника из провинции.

У меня было время подумать – с самого утра я только и делала что думала, стоя на коленях и изучая трещины на полированных каменных плитах.

Я знала, что Принцесса больна семь ночей, а я во дворце двенадцать дней. Семь меньше двенадцати. Если бы я хотела навредить, я начала бы раньше, а если я начала бы только что – почему болезнь длится дольше, чем существует моя возможность подложить куклу? Никто из них этого не сосчитал. Они смотрели на куклу, а не на даты.

Я знала, что эти куклы и травы – деревенская магия, которой обмениваются на ярмарках старухи, и ни одна образованная фрейлина не верит в них всерьез. Значит, эти улики предъявлены не для того, чтобы доказать колдовство. Они предъявлены для того, чтобы закрыть дело быстро, до приезда некоего гостя, чье имя я слышала дважды за последние сутки.

Я знала, что настоящая причина болезни Принцессы – где-то рядом, в самой ее спальне, и что тот, кто подложил мой гребень под татами, эту причину знает и боится, что кто-то начнет искать всерьез.

Я выпрямила спину, и колени взвыли так, что в глазах потемнело по краям.

– Госпожа Фудзино, – сказала я, глядя ей прямо в зрачки, – если бы я хотела навредить Принцессе с помощью проклятия, я не подложила бы туда собственный гребень с обломанным зубцом, который любая служанка прачечной опознает за половину удара сердца. Это слишком очевидно. И, простите мне дерзость, госпожа, – это слишком глупо для человека, которого вы три дня назад приняли во дворец по личной рекомендации Управителя Восточного крыла.

– Преступники часто бывают глупы.

– Конечно. Но не настолько. Я бы подложила гребень другой служанки. – кто-то едва слышно охнул. Фудзино не шевельнулась, но темные узкие глаза ее остановились на мне с новым выражением – не одобрения, нет, но того цепкого внимания, с каким разглядывают неожиданно сложный иероглиф в старом свитке.

Снег падал белой пеленой, и в этой пелене лицо Фудзино вдруг показалось мне далеким, отдалившимся на много шагов, хотя она не двинулась с места. Где-то далеко, за восточной стеной двора, прокричала ворона – резко, надтреснуто, дважды, – и одна из фрейлин позади Фудзино суеверно сжала пальцы в защитный знак.

Госпожа Фудзино смотрела на меня долго. Я насчитала про себя двенадцать ударов сердца, потом еще шесть, потом сбилась.

– Так ты признаешь, что у тебя на уме коварные замыслы, дочь архивариуса… – она подалась чуть вперед.

– Да, Госпожа. – сказала я, с трудом сглотнув пересохшим горлом. – Я признаю, что у меня в голове много дурных мыслей. Но я никогда не позволяла себе им следовать. Я признаю, что я хотела съесть больше соленых слив и выпить сладкого нагретого вина и может быть – побездельничать на солнышке. Но никогда я не хотела, не думала и тем более – не делала ничего во вред Принцессе Акико!

– Хм. – выражение лица Фудзино изменилось. Едва-едва, но я уловила эту перемену.

– Улики показывают на нее. – торопливо высовывается рядом с Фудзино другая фрейлина, она в светло-сливовом платье с журавлями по подолу и рукавам. – Нельзя допустить чтобы Принцессу увидели в таком виде! Госпожа Фудзино!

– Помолчи, Косаки. – досадливо морщится Фудзино и поворачивает голову ко мне. – Слишком очевидно, ты хочешь сказать это, дочь архивариуса?

– Да. Пожалуйста, дайте мне три дня сроку, Госпожа!

– Для чего?

– Я найду настоящую причину болезни Принцессы Акико. Настоящую причину – ту, от которой госпожа задыхается каждую полночь, ту, которую не смог найти лекарь Куро, потому что он искал в теле, а искать нужно в комнате. Если я не найду – вы можете казнить меня без суда, госпожа, и я сама положу голову на колоду.

– Я и так могу казнить тебя без суда. – наклонила голову Фудзино. – И ты это знаешь.

– Можете, госпожа, – согласилась я ровно, и это далось мне дорого. – Но если вы казните меня сейчас, госпожа Акико продолжит… болеть. И будет просыпаться так до тех пор, пока Лорд Мичитака не приедет на пятый день и не увидит свою дочь такой, какой ее видят сейчас фрейлины. Если он увидит ее такой, свадьбы не будет. Если свадьбы не будет…

Лорд Мичитака. Отец нашей Принцессы, глава клана Фудзивара, тот к кому я и поступила на службу. Я еще пока ни разу его не видела, но все во дворце делали испуганные лица лишь заслышав это имя. И сейчас старшая Фрейлина, Госпожа Фудзино, набеленная, выложенная двенадцатью слоями шелка, выученная сорока годами дворцовой службы, – как будто бы даже слегка побледнела. Потому что свадьба Принцессы Акико – это не просто свадьба. Принцесса Акико выходит замуж за Императора. Как только он станет Императором. И если к тому времени Акико не будет здоровой и физически, и психически – ей найдут замену. В клане Фудзивара полным-полно молодых девочек на выданье, этот клан всегда славился своими дочерями, которые вот уже двести лет неизменно разделяли трон с Сыном Неба. И все бы ничего, но если вместо Акико невестой Императора станет дочка другого лорда, кого-то из братьев Лорда Мичитаки, то роль Лорда Мичитаки как отца нынешней Императрицы – заметно ослабнет.

Именно поэтому Фудзино побледнела. Под слоем свинцовых белил это было почти незаметно, но напряглась шея, и тонкая голубая жила на левой стороне горла поднялась к подбородку и забилась чаще. Где-то в правом ее рукаве, под нижним слоем шелка, согнулся и разогнулся палец.

Попала, подумала я.

Уголок ее набеленного рта дрогнул – на одну сотую вдоха, не больше, – и я не поняла, было ли это раздражение, или это была первая, едва родившаяся тень улыбки. Может быть, и то и другое одновременно. У женщин, которые сорок лет служат при дворе, эмоции, как и шелка, носятся слоями.

Она помолчала долго. Снег ложился ей на плечи, на черный лакированный гребень в волосах, на длинные рукава, и она не стряхивала его, как не стряхивает снег каменное изваяние перед храмом.

Потом медленно подняла правую руку – узкую, бледную, – и сделала короткий жест в сторону стражника, стоявшего у ворот двора. Стражник шагнул вперед, и под подошвой его сандалии хрустнул тонкий ледяной налет на плите.

Я закрыла глаза, и под веками вспыхнули красные круги. Что же… я попыталась.

– Три дня, – сказала Госпожа Фудзино.

Я открыла глаза и моргнула.

– До рассвета четвертого дня, – продолжила она, и голос ее снова был ровным, сухим, рабочим, как голос человека, диктующего писцу. – Ты получишь три дня, дочь архивариуса. Если на исходе срока ты не принесешь мне настоящую причину болезни госпожи Акико – настоящую, доказанную, такую, чтобы я могла предъявить ее лекарю Куро и он согласился, – ты умрешь. Я обещаю тебе это лично. Я лично скормлю тебя собакам, и тело твое не вернется к отцу в провинцию Овари, потому что от него не останется ничего, что стоило бы заворачивать в погребальный шелк.

– Поняла, госпожа.

– Все эти три дня ты будешь работать в прачечной, под надзором старшей прачки Хисы. Никаких исключений из работы. Никаких посещений верхних покоев. Никаких разговоров с фрейлинами выше четвертого ранга. Если я узнаю, что ты задавала вопросы не на своем уровне, или поднималась на галерею Принцессы, или приближалась к лекарю Куро ближе чем на десять шагов, – три дня превратятся в три часа, и я буду присутствовать при этом лично, чтобы тебе не было одиноко.

– Поняла, госпожа.

– Встань.

Я попыталась. Левая нога не слушалась вовсе – она ощущалась как чужое полено, прислоненное к моему бедру. Правая отозвалась тысячей мелких иголок. Я оперлась ладонью о мокрый камень, и холод плиты ударил в запястье так, что заломило до плеча, но я поднялась. Покачнулась. Удержалась, упершись взглядом в одну точку – в маленькое пятнышко киновари на нижнем рукаве Фудзино.

Она уже отвернулась. Шелк ее одежд зашуршал – длинный, многослойный, шипящий шорох, похожий на звук, с которым осыпается песок в водяных часах, – и она пошла обратно в павильон, не оглядываясь. Фрейлины двинулись за ней цепочкой, как стая серых и лиловых птиц, переступающих по краю крыши.

Аканэ задержалась на полсекунды дольше, чем требовал ритуал. Она глянула на меня через плечо, и в этот раз в ее глазах было любопытство, прохладное, оценивающее любопытство мастера, разглядывающего работу подмастерья, которая оказалась лучше ожидаемой, и под этим любопытством – тонкий, едва различимый осадок досады, потому что сегодня утром она ожидала видеть мою кровь на плитах, а вместо этого видела меня, стоящую на ногах, со сроком в три дня.

Она отвернулась и пошла за остальными, и снег скрипнул под ее деревянными сандалиями – три коротких скрипа, и тишина.

Я наклонилась к шелку, и поясница прострелила болью от копчика до затылка. Собрала с белой ткани свой гребень, соломенную куклу с торчащей из груди иглой, перевязанный красной нитью пучок белены и полыни. Стражник у ворот не двинулся, чтобы отнять, – Фудзино не отдала такого приказа, и это значило, что она хотела оставить улики в моих руках. Значит, разрешено.

Я завернула все три в платок, узлом наискось, как заворачивают рисовые лепешки в дорогу, и прижала сверток к груди под верхним слоем платья.

Снег пошел гуще, ровными плотными слоями, скрадывая углы двора, размывая черепичные карнизы, делая мир похожим на размытую тушь на старом свитке. Где-то в глубине павильона, за тремя стенами и двумя ширмами, тонко, прерывисто заплакала женщина – высокий, дрожащий звук, как будто кто-то задыхался во сне и не мог проснуться полностью, и плач этот тут же оборвался, заглушенный, вероятно, ладонью прислужницы.

У меня есть три дня, подумала я, коротковатый срок для следствия, но, если бы я попросила месяц меня бы казнили тут же. В этом мире еще не знакомы с волокитой следствия и судебного процесса… и может быть можно было бы все оставить как есть. Прожить ту самую простую жизнь обычной девушки. Однако это оказалось неожиданно сложным, я и двенадцати дней во дворце не прожила, как уже в проклятии и саботаже правящего дома обвинили. Три дня…