Текст книги "Башни Латераны 6 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Понимаю. – говорит Элеонора, не испытывая ни страха, ни ужаса от этих слов, чувствуя себя одновременно опустошённой и легкой: – однажды я тоже предала человека, которого любила. Тогда я не понимала этого, но сейчас… – она смотрит вперед, туда, где Лео прикладывает ладонь ко лбу, вглядываясь в долину.

– Кого же вы предали, магистр? – интересуется Беатриче.

– Своего любимого ученика. Леонарда Штилла. Видишь ли, это именно я выдала его Инквизиции…

– Серьезно? – девушка подошла ближе: – и… как он сумел простить вас? У меня в груди будто раскаленные угли горят каждый раз как я вижу его лицо!

– Не знаю. Спроси у него. А лучше спроси Квестора Верди, раз уж он такой разговорчивый. Уверена что за второй глаз он все тебе расскажет…

Глава 17

Глава 17

Последняя демоническая тварь захрипела и обмякла, пронзенная черными пиками мертвецов из Третьего Пехотного, осыпалась алыми хлопьями, ветер развеял серый пепел. Мертвые пехотинцы тут же выровняли строй, ощетинившись остриями пик как на параде или полевых учениях. Откуда-то из долины повеяло гарью и серой, она – вскинула голову и посмотрела туда, где небо было расколото алой трещиной Прорыва. Третья волна демонических тварей была отбита.

– Наверное вам уже пора, магистр. – послышался голос сзади: – пока она… пока она в хорошем настроении. Я ее знаю, сейчас она вас отпустит. Доберетесь с Рудольфом до города, а потом – на юг. И… если сможете, то заберите Нокса в Тарге, в таверне.

– Твоя кошка все еще… жива? – она поворачивает голову к нему.

– Нокс жив. Я так и не привык к мысли что он – кошка а не кот. И еще – Алисия… я ее спрятал за городом. Но если я не вернусь, то, наверное, следует похоронить ее по-человечески. Хотя это сложно… но если у вас получится, то в фамильном склепе де Маркетти есть место.

– … я сделаю что смогу. – отвечает она: – уверен, что она отпустит меня?

– Да. Я видел, как вы разговаривали. Почему-то она отнеслась к вам иначе. – он пожимает плечами: – не знаю почему. Обычно она начинает с того, что хотя бы один глаз вырежет.

– Ну и девица… – она качает головой. Она знает, почему эта Беатриче отнеслась к ней иначе, но не может сказать Лео. Потому что она – предала его в свое время, а он этого даже не понимает. Беатриче же считает, что Лео – предал ее, ударил в спину. И не может его простить. Потому она смотрит на них и не понимает. Не понимает почему Лео сумел ее простить… вернее – отказывается признавать ее предательство. Не понимает, сделает ли она больно ему убив ее или же – наоборот, поможет отомстить.

Она вздыхает и поворачивает голову, влево, туда, где чуть выше по склону – сидит эта девушка с совершенно белыми волосами, взвешивая в руке подобранный где-то короткий и кривой нож, выверяя его лезвие. Она только что вырезала два десятка демонов и даже не поморщилась, а сейчас сидела на камне и проверяла заточку у ножа, так буднично, как будто не с демонами сражалась, а хлеба нарезала. После того, что произошло вокруг нее как-то само собой образовалось пустое пространство, никто не осмеливался подойти ближе, все старались держаться подальше.

Эта девушка – чудовище, никто на свете не может двигаться так быстро и точно, ее удары крушат демонов и те падают перед ней как снопы пшеницы перед жнецом, она сильна, она безжалостна и… невероятно наивна. Бедная девочка.

– Никуда я не пойду. – говорит она наконец.

– Что? Но, магистр…

– По крайней мере пока не выбью из головы одной девчонки всякую дурь. – она выпрямляется и шагает вверх по склону, туда, где на камне в полном одиночестве сидит Беатриче Гримани по кличке «Ослепительная». При звуке ее шагов Беатриче поднимает голову и смотрит на нее вопросительным взглядом. Элеонора продолжает идти. Спокойно, неторопливо. Каждый шаг дается с трудом, все же склон довольно крутой, а она так устала после трех заклинаний уровня «Прима Грандэ», после всего что с ней произошло, после сражения и того, как она уже совсем смирилась со своей смертью.

Она подходит к девушке с белыми волосами и садится рядом, выбрав камень с относительно плоской поверхностью. Садится, устраивается поудобнее и смотрит на ущелье сверху. Геометрически безупречный прямоугольник строя мертвецов Третьего Пехотного, острые наконечники пик, пыльная дорога, каменистые склоны, площадка с магическим кругом, на ней – немногие оставшиеся в живых, Хельга, рыжая Кристина и еще две магички в боевых мантиях, Рудольф со своим Ференцом, Густав со своим топориком, десяток пехотинцев, вот и все, что осталось от Третьего Пехотного. Дальше – долина, над которой в небесах красовалась кроваво-алая трещина Прорыва, а прямо над ущельем медленно сходились облака, закрывая рваную рану от трех подряд заклинаний класса «Инферно».

Она вздохнула и перевела взгляд на сидящую рядом девушку. Кожаная куртка, шелковый шейный платок, кожаная же перевязь для ношения не то дротиков, не то ножей – вон там кармашки есть, но они пустые. Перевязь – порезанная, но аккуратно починенная, подшитая нитками в цвет, стежок к стежку. Неужели она и шить умеет? Сапожки – облегающие ногу, высокие, почти до колена, испачканные, покрытые темными пятнами… и она может сказать откуда эти пятна. Плоть демонов исчезала, растворяясь алыми хлопьями, рассыпаясь в пепел, но их кровь оставляла такие вот пятна. А вот пятно на рукаве – совсем другое. Это уже обычная кровь. Чья? Может быть Квестора Верди, лицо которого теперь украшает повязка. Эта девушка – вырезает глаза своим врагам.

– А ты красивая. – говорит она и видит, как зрачки этих хищных глаз на секунду – расширяются.

– Что?

– Я говорю, что ты – красивая, Беатриче Гримани. – повторяет она и глядит вдаль, на остаток синего неба между серыми тучами и кровавыми разрезами: – я всегда думала, что у Лео будет девушка такая же как его матушка. Спокойная и тихая, хозяйственная. Такая, что и пирогов напечет и рубашку починит и постирает, и вымоет все… но поди ж ты. Жизнь продолжает меня удивлять. Хельга Зеленая Ножка стала боевым офицером, баттеримейстер, подумать только. А девушка Лео обращается с ножом лучше любого мужчины. Впрочем… теперь я вижу что вы друг другу подходите.

– Ты не поняла, женщина. – эти глаза прищуриваются: – я не его девушка. Я та, кто пришла отомстить ему за всю ту боль, что он причинил мне. Я его ненавижу.

– Вот видишь. Думаю, что он тоже не признает своих чувств к тебе. – она устраивается на камне поудобнее: – ты красивая, но такая дурочка, Беатриче.

– … сейчас ты ступаешь по очень тонкому льду, магистр… хочешь, чтобы начиная с этого дня тебя называли «Одноглазая фон Шварц»?

– Это что-то изменит? – она наклоняет голову к этому чудовищу в облике красивой девушки: – ты перестанешь быть дурочкой? О, я не сомневаюсь, что ты сможешь вырезать мне глаз… оба глаза. Ты – сильная. Человеку, у которого в руках молоток все проблемы кажутся гвоздями. Человеку, у которого в руках нож…

– Человеку? – нож мелькает серебристой рыбкой, прокручиваясь между пальцев: – ты уверена, магистр что я – человек?

– Конечно. Мстить за боль и не признавать своих чувств – что может быть человечнее? Ты видела демонов – у них нет чувств, нет мыслей, есть только клыки и когти. Врать самой себе о том, что ты ненавидишь кого-то – очень по-человечески. Ты быстрая и сильная, уверена, что у тебя есть и другие таланты, но прежде всего – ты человек. И прямо сейчас – ты просто одна запутавшаяся и испуганная девочка.

– Я – испуганная? Ха! Чего же я, по-твоему, боюсь, магистр? – нож замирает в руке.

– Себя. Правды о себе. Своих чувств. Ты такая же как все мы – боишься признаться себе какая ты на самом деле. Боишься быть человеком. Боишься оказаться слабой. Знаешь… – Элеонора опирается руками на камень и вытягивает ноги вперед, с наслаждением потягиваясь: – я тоже была такой. Это нормально. Все мы боимся признавать свои слабости.

– Хм. – кончик клинка покачивается в воздухе: – а ты? Чего боишься ты, магистр? Если и ты человек и твоя слабость тебе известна… чего ты боишься?

Вот оно, думает Элеонора, вот этот вопрос. В первый раз за все это время эта Беатриче – взглянула на нее. Заинтересовалась. И сейчас… сейчас ей нужно ответить. Правду, только правду, какой бы болезненной она не была, эта девушка сразу же поймет, что ее обманывают, нельзя ей врать, нельзя юлить, нельзя скрывать и недоговаривать.

– Я боюсь простить себя. – медленно говорит Элеонора: – за то, какой я оказалась. Я всегда думала, что я – сильная. Третий Круг магии в шестнадцать лет, почетное место в Столичной Академии, лучшая выпускница, кафедра, стипендия, звание преподавателя. Боевой маг, битва при Кресси, я видела кровь, я участвовала в войне. Потом – этот ублюдок Северин и его клетка, но и это меня не сломило. Каждый раз я уверялась в том, что я – сильная. Осада Вардосы, мои ученики, умирающие от арбалетных болтов и заклинаний… ничто не могло меня поколебать. Понимаешь?

– Нет. Да. Наверное.

– Попробуй понять. – Элеонора запрокинула голову и прищурилась на багровую рану в небесах: – я была магом Третьего Круга только на бумаге. Фактически же… Четвертый, а может и Пятый. Лучшая из лучших, благородная дейна и могущественный маг. И в одночасье меня лишили всего. Титула, дворянского рода, имущества и защиты Академии. Только что я была на вершине и через секунду – уже никто, распятая на пыточном станке в подвале Инквизиции… только что – уважаемая маг, столп общества и никто ко мне иначе как с поклоном и «благородная дейна» не обращался и вот… – она покачала головой: – на пыточном станке ты просто кусок плоти. Не более. Я думала, что справлюсь…

– Никто не справляется. Когда им отрезают пальцы и вырезают глаза – никто не справляется.

– Посчитай мои пальцы, Беловолосая. Посмотри мне в глаза. У меня все на месте… меня даже не пытали толком. Не успели, понимаешь?

– Я могу пытать человека так, что на нем не останется следов.

– Ты довольно разносторонне развитая девушка. Но правда в том, что я – испугалась. И выложила все. Я ведь умная, я могла придумать что-то, не упоминать имя Лео или Мессера, сказать, что они тут не причем, что я сама… ну или придумать незнакомца. Но я не просто рассказала все как есть, нет… – она качает головой: – я приложила все усилия, чтобы выставить Лео – коварным некромантом, который заставил меня заниматься запрещенным искусством. Это он – так говорила я, он виноват, он меня принудил… понимаешь?

– Нет. – говорит Беатриче, колеблется: – Да. Наверное…

– Так что я боюсь – простить себя за эту слабость. И себя и других. – она сглатывает, вспоминая липкие руки своих Хозяев. На что она только не пошла, между болью и позором она выбрала позор, а получила, получила – и то и другое. Уже потом, на Цепи она призналась сама себе что лучше бы она сгорела в костре на центральной площади на потеху ликующей толпе чем доживать жизнь… вот так. Она закрыла глаза и вздохнула. Открыла глаза и посмотрела на свою собеседницу.

– … но я себя простила. Не до конца, пока еще не совсем. – говорит она: – пока я все еще не могу с этим смириться, но рано или поздно я смогу. И самое главное в том, чтобы не просто переживать, а – исправить то, что ты неправильно сделал. Я подвела своего ученика когда-то, но отныне – я на его стороне. До конца, каким бы он ни был.

– Но… если это он меня обидел, то…

– То дай ему возможность искупить свою вину. К сожалению, это у него получится намного лучше если он будет жив… и с глазами.

Некоторое время они молчат, просто сидя рядом. Внизу, в ущелье – молча стоят мертвецы Третьего Пехотного, непоколебимые, спокойные и уверенные в собственной правоте, как все мертвые. Тихо переговариваются между собой пехотинцы, усевшись на собственные щиты и передавая фляжку по кругу. Стоит, опираясь на свой топорик старый Густав, рыжая Кристина в своем зеленом платье что-то горячо втолковывает Лео, тот виновато кивает и разводит руками.

– … ты – странная, магистр. – наконец доносится тихий голос: – ты меня совсем не боишься?

– Боюсь. – улыбается она: – конечно боюсь. Ты же – страшная, Беатриче. Страшная, сильная, быстрая…

– Я знаю когда люди врут мне, магистр.

– Это отличная способность. Очень поможет тебе в семейной жизни. Кстати, у меня есть просьба. Пожалуйста не убивай эту дурочку Кристину, она просто молодая девчонка, которая сделала себе кумира из того, что было. Она думает, что Лео ее рыцарь… а он и раньше таковым не был, а уж после Тарга… – она качает головой: – она поймет, что ошибается.

– Она – «просто молодая девчонка»? Ты же сама сказала, магистр, что и я – просто девчонка?

– Ага. Только ты – сильная и быстрая девчонка, Беа. Я же говорила – ты страшная…

Они продолжают сидеть рядом молча. Элеонора глядит в сторону долины. Сегодня здесь никто не пройдет, думает она, Третий Пехотный выполнил свой долг, погибнув почти в полном составе, но заперев Бутылочное Горлышко своими телами. И некромантия Леонарда Штилла не дала этой жертве стать напрасной. Ни один демон не пройдет через строй воинов, верных своему долгу даже после смерти. Теперь – дождаться подкрепления и уже тогда пусть Церковь, короли и клирики – занимаются закрытием Прорыва, а с нее – достаточно. Она – отдала все долги. Даже спасла этого Лео – вот только что. Она улыбается про себя. Как же приятно снова чувствовать себя наставницей… видеть пытливые глаза молодых, отвечать на вопросы, наслаждаясь тем моментом, когда в этих глазах словно маленькие звезды, озаряя их изнутри – вспыхивает понимание…

– Это не значит что он легко отделается… – вполголоса ворчит себе под нос Беатриче: – не значит. Я все еще сержусь.

– Конечно не значит. – легко соглашается с ней Элеонора: – хочешь – помогу тебе придумать как именно его наказать? Я его довольно хорошо знаю, он терпеть не может убираться…

Глава 18

Глава 18

– Это глупо, магистр. – сказал Лео и недовольно покачал головой: – ну куда вам с нами идти? Там опасно, там демоны, а у вас каналы пересушены, я же вижу. Вы сами нас учили что маг без энергии – мертвый маг. – он еще раз взглянул на свою наставницу и нахмурился. Элеонора фон Шварц стояла перед ним уперев руки в бока и как будто бы даже нависая над ним – это при том, что он был ее выше на голову! На какую-то долю секунды он будто бы вернулся назад, в Вардосу, в те времена, когда он был нерадивым студизиосом первого курса Академии, а она – заведующей кафедрой боевой магии Школы Огня, той самой Элеонорой фон Шварц. Великолепной, всесильной, безупречной.

Но это ощущение прошло так же быстро, как и появилось. Потому что стоящая перед ним женщина напоминала ту Элеонору лишь едва. Под глазами у нее были темные круги, ее одежда была грязно-серой хламидой, служащей лишь как защита от срама и ничего более. Ее волосы слиплись в неопрятные сосульки, на ее коже он видел грязные разводы, а под ногтями у нее виднелась траурная каемка. А еще он видел, с каким трудом ей дается стоять прямо, выпрямив спину и делая вид что с ней все в порядке, как ей приходится подбирать слова и какие паузы в разговоре она делает, не замечая этого. Самое главное, что отличало эту Элеонору от той – это конечно же полоска незагорелой кожи на шее, оставшаяся от магического ошейника.

А еще – он заметил, как она дернулась, когда кто-то из пехотинцев прошел слишком близко от нее. Она боится мужчин – не разумом, а телом. Он прекрасно знал отчего женщины начинают вот так боятся мужчин.

Ей нужно отдохнуть, подумал он. Выспаться, принять горячую ванную так, как она любила это делать у себя в башне в Вардосе – нагрев воду своим заклинанием и добавив ароматных трав, ей нужно нормально поесть и забыть про все что было. Может быть – найти Мессера, а может – завести себе другого. Самое главное – оставить все позади. Она научила его многому, но самое главное – она научила его учиться и идти вперед, не сдаваться и применять свой разум, подходить к проблеме под разными углами. Если бы не она – он бы давно умер, сдался бы, опустил руки и перестал стараться.

– Пожалуйста. – понизил голос он: – ладно все остальные, магистр… я могу понять своих парней из десятка, они солдаты, пехота, такие же как я. Могу понять Рудольфа и Густава, эти двое никогда особым умом не отличались, могу понять даже этого инквизитора. Но вам лучше бы…

– Лошадей собрали. – подходит к ним Рудольф, останавливается и кладет руку на эфес своего палаша: – разбежались они не так далеко, Ференц по следам нашел, если выживем, я этого засранца в лейтенанты пожалую, ей-ей. Но пехоту лучше оставить, у них доспехи и щиты с пиками тяжелые, нас задерживать будут. А без пик и щитов они нам нахрен не нужны.

– Пусть все вместе уходят. – говорит Лео: – десяток Мартена и маги с ними. Да я бы и Ференца тоже отправил, он же молодой…

– Похоронное настроение у тебя как я погляжу, малыш Штилл… – хмыкает Рудольф: – нет, нельзя с таким настроем идти помирать. Если помрешь в дурном настроении – весь день насмарку!

– Рудольф, ты ему скажи. – говорит Элеонора: – я пойду с ним к Башне и все тут. Это же открытие века. Я всю жизнь искала источник магии на континенте, изучала Башни и вдоль, и поперек, но ты же знаешь – к ним не подойти, их не открыть. Квестор говорит, что Истинное Дитя – сможет открыть путь внутрь.

– Кто? Эта красотка? – Рудольф ищет взглядом Беатриче, которая сидит на камне неподалеку: – эта что угодно откроет. А если не откроется – то сломает. Повезло тебе с девкой, Штилл! Ну или не повезло… это как посмотреть. С такой вот если пойдешь по бабам как Мессер – мигом без причиндалов останешься!

– … смотри сам, вот зачем магистру с нами идти? Она же каналы пересушила и ей бы отдохнуть и…

– А в женщинах ты я смотрю совсем не разбираешься, малыш. – Рудольф вздохнул и покрутил головой: – взгляд у тебя стал как у матерого душегуба, ножиком своим владеешь как белошвейка иглой, а с бабами как был пентюх, так и остался. Ладно, у нас для всех лошадей хватит.

– Но…

– Запомни, малыш, никогда не спорь с женщинами. Есть всего два типа женщин – с одними ты можешь все сделать по-своему, и они тебя простят. С другими лучше сделать все как они сказали и смириться. Ни с теми, ни с другими никогда не спорь. Кстати… – он оглянулся назад: – тебя окружают женщины второго типа, малыш. Ну… ты сам виноват.

– Я думал ты меня поддержишь…

– Я? Ха! Делать мне нечего. Я уж лучше демонам в пасть сам пойду, чем тебя в споре с твоими женщинами поддерживать… все целей буду. У тебя ж одна другой хуже! И каждая может сотню человек за раз убить, то и поболе. Зачем мне такая радость? Не, я лучше на стороне магистра Элеоноры буду, тем более что она и покрасивее тебя будет, не в обиду сказано, малыш. Рожа у тебя в последнее время… видал я, конечно, головорезов и пострашнее, но редко.

– Время. – бормочет Квестор, ссутулившись и опираясь на откуда-то взятую узловатую палку как на посох: – время важно. Критически важно, Истинное Дитя. Нам нужно дойти до Башни и открыть ее, а потом – остановить Прорыв! И не только этот Прорыв – вот тут, мы сможем прекратить все Прорывы демонов в наш мир! Время!

– Одноглазый прав. – неохотно признает Лео: – нету времени рассусоливать. Надо выдвигаться. Магистр, в последний раз прошу…

– Герр лейтенант! На дороге! – раздается крик, и все оборачиваются. Ференц тычет пальцем назад. На дороге ничего не было, но Лео уже привык доверять чутью этого молодого кавалериста.

Сначала до них донесся звук.

Тяжёлый, утробный гул, от которого мелкие камни на склонах ущелья начинали мелко подрагивать, скатываясь вниз тонкими струйками пыли. Не дробный перестук обычной конницы – а слитный, гулкий рокот, словно где-то за поворотом катилась лавина. Звук подкованных копыт боевых дестриэ по утоптанной горной дороге, отражённый каменными стенами и многократно усиленный эхом.

Потом из-за поворота вышла голова колонны.

Трое в ряд – больше дорога не позволяла, да и того едва-едва, всадники почти задевали стременами каменные стены. Огромные кони – не лошади, а лошадищи, в холке выше человеческого роста, с мощными грудными клетками и толстыми ногами, обтянутыми кольчужными попонами до самых бабок. На груди и боках – стальные нагрудники, прикрывающие самые уязвимые места, на лбах – налобники с шипами. Каждый такой жеребец стоил как небольшая деревня вместе с крестьянами.

Выше – всадники. Грозные «Крылатые», личная гвардия Освальда.

Полный латный доспех. Кованые пластины, подогнанные одна к другой так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа. Закрытые шлемы с узкими прорезями для глаз, кирасы с воронёным отливом, набедренники, наколенники, латные перчатки. На спинах – стальные дуги, загнутые вверх, все в белоснежных перьях, знаменитые «крылья». У седла каждого – длинное кавалерийское копьё, упёртое тупым концом в стремя, на боку – тяжёлый рыцарский меч в полтора локтя длиной, через седло перекинута боевая булава или клевец. Запасное оружие, на случай если копьё застрянет в чьём-нибудь теле.

Они шли неторопливой рысью. Медленно, неторопливо, уверенно – как идут те, кто знает, что им некого бояться.

Лео знал, что эта неторопливая рысь может смениться галопом, а реющие высоко над головами вымпелы на пиках – могут опуститься вниз, на уровень груди стоящего пехотинца и тогда… тогда стальная река сметет все на своем пути. Говорят только одна пехота может противостоять «Крылатым» и это гельвецийские пикинеры в своем знаменитом строю. Однако до сих пор эти две силы так и не встретились в бою.

Тройка за тройкой, «Крылатые» втягивались в ущелье. Кони шли тяжело, мерно, размеренно – копыта впечатывались в землю с тупым, гулким стуком, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Сталь скрежетала о сталь, поскрипывала кожаная сбруя, звенели стремена. Над колонной плыл стяг с мантикорой – потёртый, в подпалинах, но всё ещё гордо реющий на ветру.

Колонна шла и шла, а конца ей всё не было.

– Это же те самые твари что мимо проскакали… – ворчит кто-то из пехотинцев десятка Мартена, не то Йохан, не то Лудо.

– Да расслабься, пехота… – бросает Рудольф: – мы теперь одним миром мазаны, кончилась война, не слышал, что ли? Лео! Эй, Лео, ты что творишь⁈ – он бросил взгляд вниз, в ущелье.

Ровный, идеально геометрический строй мертвецов Третьего Пехотного, до сих пор стоящий пиками в сторону Прорыва – шевельнулся. Как слаженный механизм, как шестеренки в часах – пехотинцы подняли пики вертикально над головами, развернулись в сторону дороги, передние ряды – припали на колено, и все вместе – опустили острия наконечников своих длинных пик навстречу колонне кавалерии.

– … тяжелая кавалерия Освальда. «Крылатые». – повела плечом Хельга де Маркетти, вставая рядом: – никогда не думала, что увижу их так близко и в такой момент, когда у меня совсем не осталось энергии.

– Баттеримейстер и все остальные, кто за Арнульфа воевал – остыньте. – поднимает руку Рудольф: – тебя особенно касается, малыш. Это ж рыцари Освальда.

– Это-то меня и волнует…

* * *

Пыль.

Она скрипела на зубах, забивалась под воротник, оседала серой коркой на потном крупе коня. Освальд сглотнул вязкую слюну. Горло саднило. Хотелось пить – обычная, привычная жажда марша, которую он давно научился игнорировать.

Ущелье открылось за поворотом дороги.

Освальд натянул поводья. Конь мотнул головой, останавливаясь. Позади скрипнула упряжь, лязгнуло железо, и по колонне эхом прокатилось: стой, стой.

Впереди, перекрывая проход дальше по ущелью стоял Третий Пехотный Полк короля-узурпатора, молодого Арнульфа. Полк-приманка, полк-жертва, отданный на растерзание, чтобы отвлечь его внимание от основной армии узурпатора, который сейчас наверняка маршировал к столице. Полк, который он разгромил походя – даже не став утруждать себя и своих людей уничтожением основной массы пехоты, ведь без легкой кавалерии унгарнцев, без тяжелой рыцарской конницы барона фон Штауфена, без батареи мобильной магической артиллерии и без обоза пехота была обречена. «Крылатые» ударили во фланг коннице фон Штауфена и разгромили ее наголову, он лично кричал старому упрямцу чтобы тот сложил оружие и сдавался, но барон лишь прорычал проклятье и поднял свой меч… знатный был рубака. Магов уничтожили засадой, единственный холм, откуда ведьмы Арнульфа могли нанести удар – был заранее помечен и огненные заклинания полетели четко по адресу из-за горы, откуда никто не ожидал удара. Обоз сдался сам. Остались лишь восемь сотен пехотинцев, больше половины – тяжелая панцирная пехота с щитами и пиками.

Грозная сила сама по себе, тяжелая пехота, ощетинившаяся пиками, могла устоять даже под атакой рыцарской конницы, если есть внятное командование и жёсткая дисциплина, если пики держат ветераны, если никто не дрогнет и не нарушит строй. Но все это не имело ни малейшего значения, ведь Третий Пехотный больше не существовал как боевая единица. Без обоза, без припасов, лошадей, поддержки конницы и магов полк перестал быть боевой единицей, став несколькими сотнями пеших людей с острыми палками.

Освальд прищурился от солнца. Смотрел на людей впереди, перегородивших проезд в ущелье. Он уже вычеркнул их из списка угроз. Восемь сотен пехотинцев без припасов, со всех сторон окруженные легкими конными разъездами «Алых», не дающими им не отдохнуть ни пополнить запасы съестного… сколько дней еще они бы протянули? С момента битвы прошло уже три дня они должны быть измотаны. Их должна мучать жажда и одолевать слабость от голода.

Освальд нахмурился, присматриваясь к тем, кто преградил им путь.

Ряды сомкнуты. Щит к щиту. Плечо к плечу. Так плотно, что между ними не проскользнула бы и мышь. Пики подняты – хищный стальной лес, ощетинившийся навстречу. И все – строго под одним углом. Будто их выровняли по невидимой линейке. Четыре шеренги в глубину.

– Третий Пехотный… – протянул кто-то рядом. Барон Кресси поравнялся с ним и сейчас – разглядывал строй пикинеров в ущелье, привстав на стременах: – какие крепкие парни. Стоят как на параде, Твое Высочество. Не нравится мне это. Пепел… пепел видел?

– Видел. – роняет Освальд. Действительно, ветер гоняет серую пелену пепла под ногами у пехотинцев, стоящих как каменные статуи и он – знает цену этому пеплу.

– Значит хотя бы одну атаку демонов они отбили. И я не вижу ни раненных, ни мертвых. Крепкие парни. – барон опускается в седле: – как же хорошо, что мы больше с ними не воюем, а?

– … помолчи. – говорит Освальд. Он и сам видит, что в Третьем Пехотном крепкие парни – по тому как они стоят. Ни один солдат не кашлянул. Никто не переступил с ноги на ногу, сбрасывая оцепенение в затёкших мышцах. Никто не опустил тяжелую пику ни на дюйм. Они стояли как каменные изваяния, будто замерли, превратились в статуи. Он уже видел такое – один раз. Так стояли лучшие гельвецийские пикинеры, те, самые что так и не сдались во время битвы при Кресси. Им предлагали сдаться, все было уже кончено, поле битвы осталось за Лилиями, фраги Алых Роз были втоптаны в грязь и единственный квадрат в центре поля, где на синем была только кровь – это было каре тяжелой гельвецийской пехоты. Сражаться не было смысла, никто не стал бы биться с ними на равных, подвели магов, расчертили круги и предложили сдаться – или смерть в огне. Смерть от огненных заклинаний. Пики не дрогнули, никто не сдался. Обычно после битвы у кавалерии куча работы – скакать за бегущими и добивать остатки. Гельвецийская пехота в плен не сдавалась, все до единого полегли на том поле.

Вот и сейчас – острия пик не дрогнули.

Ветер погнал по камням сухой сор, бросил облако пыли прямо в лица первого ряда. Несмотря на опущенные вниз забрала глухих шлемов – он ожидал что кто-то вздрогнет, поведет плечом, чуть опустит пику.

Никто не шевельнулся.

Он заставил себя отвести взгляд. Правее, на скальный уступ, нависающий над дорогой. Оттуда к ним, легкой, скачущей походкой двинулся человек. Он сразу узнал этот широкий разворот плеч и потёртый красный плащ. Рудольф. Сотник «Алых Клинков». Чертовы наемники.

За спиной у него стояла кучка людей, так непохожая на стальной, геометрически выверенный строй внизу ущелья.

Десяток пехотинцев, несколько кавалеристов из «Алых», люди Рудольфа, девушки в мантиях магов, одна почему-то в зеленом платье, и чуть в стороне – еще одна.

Тёмная одежда. Прямая спина. Ветер трепал её волосы, но она смотрела на Освальда сверху вниз абсолютно спокойно.

Элеонора фон Шварц. Он помнил ее по осаде Вардосы.

Освальд тронул коня шенкелями. Шаг. Ещё шаг. Он выехал вперёд один. Подковы цокали по камням – слишком звонко, слишком громко в этой звенящей, мертвенной тишине. Конь под ним вдруг занервничал, захрапел, начал косить лиловым глазом на неподвижный строй пехоты. Животное не хотело идти вперёд.

Рудольф легко спустился с уступа. Остановился на дороге, в десяти шагах от всадника.

Поза наёмника изменилась. Он больше не стоял как подчинённый перед нанимателем. Плечи расслаблены, ноги на ширине плеч, рука небрежно лежит на эфесе. Равный перед равным.

– Рудольф, – голос Освальда прозвучал хрипло. Пыль в горле.

– Ваше Высочество.

Пауза. Только порыв ветра унес пустые слова куда-то вдаль.

– Твои люди ушли, – констатировал Освальд, глядя на пустую дорогу позади наёмника.

– Ушли. Контракт закрыт. Война закончилась, Ваше Высочество. Вы же знаете – перемирие. Нет больше врагов среди людей – так кажется святоши говорят?

– А ты остался.

Рудольф кивнул. Он медленно обернулся – сначала на женщину на уступе, затем на ощетинившийся пиками строй.

– Кто-то должен был встретить вас, лорд. И объяснить.

Освальд сжал поводья. Конь под ним снова нервно переступил копытами. Взгляд Освальда против воли вернулся к пехоте. К глухим забралам, к черным, как будто сожжённым яростным пламенем доспехам.

– Третий Пехотный, – произнёс Освальд. Тронул бок своего коня шенкелями, подъехав чуть ближе: – Какие крепкие парни. Я не думал, что они… выстоят так долго.

Рудольф посмотрел на него снизу вверх.

– А они и не выстояли, Ваше Высочество…