Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Но теперь она понимала.

Я – как Тави.

Она умерла в Стеклянной Пустоши. Лео поднял её. Не специально, может быть. Может, его магия сработала сама, когда он касался её тела. Или он сделал это осознанно, не желая терять товарища.

Не важно.

Я – нежить. Поэтому не умираю.

Воздух становился тяжелее. Голова кружилась. Но Беатриче больше не паниковала. Она просто лежала и думала.

Если она нежить – значит, Лео был прав. Она не Беатриче Гримани. Она – что-то другое. Копия. Призрак. Голем, слепленный из памяти.

А кто же я тогда?

Темнота сгустилась. Сердце замедлилось. Дыхание оборвалось. Она успела обрадоваться короткому небытию.

Смерть снова пришла за ней.

* * *

Кладбище встретило их туманом и тишиной. Густой, белёсый туман, который заползал под одежду и оседал на коже холодной росой. Гошка шёл впереди, сутулясь и ёжась, хотя ночь была не такой уж холодной. Просто кладбище. Всегда тут неуютно, даже днём.

– Мне это не нравится, – сказал он, обернувшись через плечо.

– Тебе никогда ничего не нравится, – отозвался Пенс, поправляя мешок за спиной. – Когда мы лезли в дом советника – не нравилось. Когда брали товар с пристани – не нравилось. Когда…

– Ладно, заткнись уже. – Гошка махнул рукой. – Просто скажи мне ещё раз: ты уверен, что там есть что брать?

– Уверен. – Пенс кивнул. – сам подумай, богачи такие же люди, как и все, своих мертвяков хоронят в одежде, а ты видел какая у нашенского герцога одежка? Да там один камушек в шейном платке как дом купить! В два этажа!

– Да я не про это! Понятно, что…

– Ты не понимаешь, Гош, у богатых все по-другому! Бедняков в землю закапывают, попробуй откопай! Полночи спину горбатить ради одной могилы, а назавтра тебя весь магистрат за разорение могил ищет! У богатеньких – усыпальницы, там все проще, выдвинул саркофаг, снял крышку, взял добро, задвинул на место и все! Никто и не узнает. Мы за эту ночь две-три усыпальницы вскроем, у меня дружок отмычки сделал… а ты сторожа сегодня днем споил. Так?

– Так-то оно так… но все равно боязно. – говорит его товарищ шепотом: – а ну как потом мертвяки за своим добром придут?

– Меньше нужно сказки Старого Ханса на ночь слушать. – насмешливо выдает Пенс: – мертвые не кусаются, Гош, если только рядом некроманта не завелось. О, а вот и она…

Усыпальница стояла на холме, под старыми дубами. Небольшая, приземистая, из серого камня. Железная дверь, покрытая ржавчиной и патиной. Над входом – герб: скрещенные мечи и рыцарский шлем. Пенс достал отмычки, присел на корточки перед замком.

– Держи фонарь ближе, – буркнул он.

Гошка поднёс фонарь, открыл дверцу, освещая. Огонь дрогнул на ветру, тени заплясали по стенам. Пенс повозился с замком – щёлкнуло, лязгнуло, дверь поддалась.

– Готово. – Он выпрямился, вытер руки о штаны. – Пошли.

Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то сладковатым – старым тленом, пылью веков. Гошка поднял факел выше, осматриваясь. Узкий проход, стены из тёсаного камня, ниши по обе стороны. В нишах – саркофаги. Некоторые наполовину выдвинуты, другие задвинуты до упора. На крышках – имена, даты, гербы.

– Ну что, начинаем? – Пенс потёр ладони. – Давай с ближних. Если там ничего нет – пойдём дальше.

Они подошли к первому саркофагу. Гошка поставил факел в держатель на стене, они вдвоём взялись за край крышки.

– Раз, два, три!

Крышка сдвинулась со скрежетом, упала на пол – глухой удар, эхо покатилось по усыпальнице. Внутри – кости, истлевшая ткань, ничего ценного.

– Дерьмо, а я думал что богачи своих в золоте хоронят, – выдохнул Пенс. – Ладно, следующий.

Они прошли дальше. Второй саркофаг – то же самое. Третий – пустой.

– «Верное дело» – передразнил его голос Гошка: – «добра завались». Богачи тоже не дураки, с чего они будут богатства в могилах оставлять. Кабы оставляли бы, так давно все пограбили бы.

– Заткнись. Может, дальше что-то есть. Пошли.

Они углубились в усыпальницу. Здесь было темнее, факел едва пробивал мрак. Воздух стал тяжелее, как будто кто-то невидимый стоял рядом и дышал им в затылок.

Гошка остановился.

– Слышишь?

– Что?

– Звук какой-то.

Пенс прислушался. Тишина. Потом – тихий скрежет. Как будто кто-то царапал камень. Или скрёб ногтями по крышке саркофага.

– Крыса, – сказал Пенс, но голос прозвучал неуверенно.

– В гранитном ящике? – Гошка покачал головой. – Давай быстрее заканчивать и сваливать отсюда.

Они подошли к следующей нише. Саркофаг был задвинут не до конца – крышка сдвинута в сторону, между ней и краем ниши виднелась узкая щель. Сантиметра три, не больше.

– Смотри, – Пенс ткнул пальцем. – Крышка сдвинута. Видишь?

– Вижу. И что?

– Наверное недавно кого-то сюда положили. Значит – свежий. Если кто и грабит тут, то не успели, наверное, еще… давай вытащим его из ниши…

Гошка заколебался, но всё же подошёл. Они взялись за края саркофага, упёрлись ногами в пол.

– Раз, два, три! – выдвинули его из ниши. Потом – надавили на крышку. Крышка сдвинулась – тяжело, со скрежетом, миллиметр за миллиметром. Наконец они сдивнули ее достаточно, чтобы увидеть, что там внутри.

Они наклонились над саркофагом, вглядываясь в темноту внутри.

– Никого так не хоронят. – наконец говорит Гошка, глядя внутрь: – лицом вниз. Если мертвяк лицом вниз, то верное дело его заживо похоронили. И… кровищи, засохшей внутри смотри сколько, вон бурые пятна…

– Да, да… – говорит Пенс, в свою очередь наклоняясь над саркофагом: – главное есть что взять. Наверное. Правда одета она не так богато, но… может, что под одеждой? – Пенс протянул руку, собираясь коснуться тела.

– Погоди, – Гошка схватил его за запястье. – Смотри на волосы.

Пенс наклонился ближе, поднёс фонарь.

Волосы девушки были белыми. Не седыми, как у старух – а белыми, как первый снег. Пряди рассыпались по плечам, спутанные, грязные, но цвет был неестественно ярким даже в тусклом свете фонаря.

– Молодая же, – пробормотал Пенс. – Видишь? Руки гладкие, лицо… то, что видно… тоже. Откуда белые волосы?

Гошка не ответил сразу. Смотрел на тело, потом на перевязь с ножами, которая всё ещё висела на поясе девушки. Ножи были добротные, с кожаными рукоятями. Несколько было сломаны, но остальные…

– Ножи возьмём, – сказал он наконец. – Хорошие ножи. И перевязь добротная. Продадим. И пошли отсюда.

Он протянул руку, коснулся пальцами перевязи. Кожа была холодной под пальцами, но не ледяной. Странно. Мертвецы должны быть холодными, как камень.

Он потянул за ремень перевязи, пытаясь расстегнуть пряжку.

Тело дёрнулось.

Гошка отшатнулся, чуть не уронив фонарь. Пенс вскрикнул и попятился к стене.

– Она… она шевельнулась! – выдохнул Пенс.

– Не шевельнулась, – Гошка сглотнул. – Я дёрнул за ремень, тело просто… сдвинулось.

– Нет, я видел! Она…

Девушка вздохнула.

Звук был тихий, почти неслышный. Как будто кто-то выдохнул после долгого сна. Но в тишине усыпальницы он прозвучал громко, как гром.

Они замерли.

Девушка зашевелилась. Медленно, с усилием, как будто тело не слушалось. Пальцы дрогнули. Потом рука. Потом плечи.

Она перевернулась на спину.

Движение было резким, одним рывком, без перехода. Словно кто-то невидимый перевернул её, как куклу.

Лицо оказалось в свете фонаря.

Молодое. Бледное, как воск. Губы потрескавшиеся, запёкшаяся кровь в уголках рта. На лбу – ссадина, свежая, ещё не зажившая. Под глазами – тёмные круги, как синяки.

И волосы. Белые, рассыпанные по каменному дну саркофага, как снег на могильной плите.

Веки дрогнули.

– Триада храни нас, – прошептал Пенс и осенил себя знамением.

Глаза открылись.

Иссиня-голубые, они смотрели в потолок, не мигая, не двигаясь.

Потом медленно повернулись – на Гошку, на Пенса.

Девушка моргнула. Один раз. Два. Медленно, словно училась заново.

Губы шевельнулись.

– … воды…

Голос был хриплый, ломаный, как ржавое железо, скрежещущее о камень.

Пенс дёрнулся к выходу, но Гошка схватил его за рукав.

– Стой, – прошипел он. – Она… она живая. Просто заживо похоронили. Надо… надо помочь.

– Какая к чертям помощь⁈ – Пенс попытался вырваться. – Ты видел её глаза⁈ Это не человек! Это…

Девушка попыталась сесть. Руки задрожали, не выдержали, она рухнула обратно на дно саркофага. Но в следующий миг попыталась снова. И снова. И снова. Механически, упрямо, как заведённая игрушка, которая не может остановиться.

Наконец ей удалось. Она села, опираясь спиной о стенку саркофага. Голова качнулась, белые волосы упали на лицо. Она подняла руку, медленно, дрожащими пальцами, убрала пряди с глаз.

Потом подняла взгляд на Гошку и Пенса.

– Вы… – голос стал тверже, яснее, хотя всё ещё звучал странно, словно шёл откуда-то издалека. – Вы открыли крышку?

Гошка кивнул, не в силах вымолвить слово.

Девушка медленно кивнула в ответ.

– Спасибо, – сказала она и встала. Без усилия. Одним движением, как будто тело больше не имело веса. Ноги не дрожали. Спина была прямой.

Гошка отступил на шаг. Пенс прижался спиной к стене.

Девушка вышла из саркофага. Босые ноги бесшумно коснулись каменного пола. Она выпрямилась, огляделась – на стены, на другие саркофаги, на факел в руке Гошки.

Потом снова на них.

– Сколько… – начала она, потом замолчала, словно обдумывая слова. – Сколько прошло времени?

Гошка переглянулся с Пенсом.

– Не… не знаем, – пролепетал Пенс. – Мы просто… случайно… мы не хотели…

– Не важно, – перебила девушка. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Пустой, как эхо в пустой комнате. – Вы открыли крышку. Вы освободили меня из… этого.

Она обернулась, посмотрела на саркофаг. На тёмное пятно засохшей крови на дне. На царапины на внутренней стороне крышки.

– Я должна вас отблагодарить, – сказала она, поворачиваясь обратно.

Гошка выдохнул с облегчением.

– Не надо, правда, – быстро заговорил он. – Мы рады помочь, мы просто…

– Ну… если настаиваешь… мы не откажемся от… – перебил его Пенс, его глаза скользнули по девушке: – скажем скромной суммы… или может ты знаешь где тут драгоценности спрятаны?

– Драгоценности? Я дам вам лучшее, что могу дать, – сказала она тихо. – То, что не смогла получить сама, сколько ни пыталась.

Она шагнула ближе. Ещё один шаг. Остановилась в шаге от Гошки.

Гошка замер, не в силах пошевелиться. Ее глаза смотрели прямо в его, и в них не было ничего – ни злобы, ни радости, ни страха. Только пустота.

– Покой, – прошептала она.

Рука метнулась.

Гошка даже не понял, что произошло. Просто почувствовал холод – острый, жгучий, такой сильный, что на мгновение показалось, будто его окунули в ледяную воду. Холод пронзил горло, растёкся по груди, заполнил лёгкие.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынуло что-то тёплое и липкое.

Колени подогнулись. Он осел на пол, спиной к стене усыпальницы. Смотрел на девушку – на её лицо, спокойное и пустое, на белые волосы, на глаза, в которых не отражался даже свет фонаря.

Девушка наклонилась к нему.

– Не бойся, – сказала она мягко. – Больно только сначала. Я знаю. Я пыталась сама. Много раз. Это… хорошо. Ты больше не будешь страдать.

Она выпрямилась, повернулась к Пенсу.

Тот уже бежал – к двери, к выходу, к свету. Споткнулся о край саркофага, упал, вскочил, побежал снова. Волна боли застигла его у самых дверей усыпальницы, он схватился за грудь и упал на пол, захлебываясь в собственной крови.

– Тшш… – услышал он тихий голос: – все, уже все… теперь тебе уже никогда не будет больно. Извини, но… – его перевернули на спину и он увидел как это чудовище склоняется над ним с ножом в руке: – какой красивый карий глаз… ну лучше один глаз, чем совсем без глаза…

Он попытался закричать, но силы покинули его и наступила спасительная темнота…

Глава 14

Сначала – огонь. Узкая струя пламени вырвалась из ладони, прочертила круг в траве. Мелкая магия, почти рефлекс – как моргнуть, как вздохнуть. Трава вспыхнула, почернела, свернулась в пепел. Горький запах горелой травы – сухой, едкий, привычный. Все изменилось, а этот запах остался прежним. То, что напоминает ей о том, какой же она была раньше…

Потом – лопата. Обычная сапёрная лопата, которую таскал за ней солдат. Молодой, веснушчатый, с глазами как у телёнка на бойне. Он смотрел, как она берёт черенок голыми руками, как срезает дёрн, как выравнивает землю.

Маг. Магистр третьего круга. Копает как крестьянка. Элеонора видела это в его взгляде. Недоумение. Разочарование. Он, наверное, представлял себе магию иначе. Вспышки огня, повелевающий жест, враги, падающие ниц.

Она тоже когда-то так думала. На деле магия – это подготовка. Часы подготовки ради секунд силы. Пять шагов в диаметре, круг «Гранде Игнис». Земля должна быть ровной, утоптанной, без корней и камней. Она работала методично, не торопясь. Втыкала лопату. Поддевала дёрн. Откидывала в сторону. Втыкала снова.

Пот стекал по вискам. Солнце припекало затылок. Ошейник под высоким воротником – холодный, всегда холодный – давил на горло.

Площадка готова. Элеонора отложила лопату, вытерла руки о дорожное платье. Всё равно уже в грязи и копоти. Достала из сумки на поясе ритуальный нож. Костяная рукоять, лезвие из чернёного железа. Подарок матери на посвящение в первый круг. Единственное, что Инквизиция ей оставила.

«Моя дочь – маг. Моя дочь будет великой».

Мама, посмотри на меня теперь.

Она опустилась на колени у края площадки. Земля была тёплой от солнца, чуть влажной после утренней росы. Пахло полынью и чем-то сладковатым – клевер цвёл где-то рядом, за холмом.

Нож вошёл в землю легко.

Внешний контур. Идеальный круг, ни на волос отклонения. В академии она исчертила сотни площадок, пока рука не запомнила движение. Теперь оно шло само – плавно, уверенно, без единой запинки. Потом – внутренний контур. На ладонь ближе к центру. Между ними – руны.

Игнис. Остриё ножа прорезало землю, оставляя чёткую борозду. Угол – сорок пять градусов. Длина – два пальца. Завиток влево, потом вправо.

Калор. Сложнее. Три пересекающиеся линии, каждая под своим углом. Ошибёшься на волос – и заклинание пойдёт не так.

Флагрантия. Самая опасная. Руна чистого разрушения, руна пожара, руна смерти.

Восемь рун. Равномерно по окружности, как цифры на циферблате.

– Долго ещё?

Голос Вернера. Брат-экзекутор стоял в двадцати шагах – на безопасном расстоянии. Даже пустой круг внушал ему опасение. Она ощутила что-то вроде укола гордости, даже сейчас, даже когда у нее на горле сомкнулся серебряный обруч с кольцом впереди, даже сейчас – они ее побаивались. Однажды… однажды ваши ошейники и цепи не удержат меня, подумала она, заканчивая чертеж, однажды вы ответите за все…

– Час, – ответила Элеонора, не поднимая головы. – Может, полтора. Потом ещё столько же на насыщение.

– Два с половиной часа? – раздражение в голосе. – Мы могли бы просто штурмовать.

– Могли бы. – Она выпрямилась. Отряхнула колени. Посмотрела на деревню.

Веретники. Так их называли местные. Не еретики в полном смысле, не демонопоклонники, не некроманты. Скорее – раскольники. Схизматики. Их вера отличалась от канонов Триады какой-то мелочью – Элеонора даже не помнила, какой именно. То ли они считали, что Дитя было смертным до вознесения, то ли что-то о природе благодати, то ли ещё какая-то богословская тонкость.

Видимо достаточная, чтобы умереть за неё. Деревня была небольшая – два десятка домов, может, три. Но готовились они основательно. Частокол из свежих брёвен, заострённых сверху. Ворота – двойные, окованные железом. На стенах – защитники. Элеонора насчитала не меньше сорока голов над частоколом. У некоторых виднелись арбалеты… тяжелые арбалеты, такие могут и заклинание воздушного щита лопнуть и доспех рыцарский пробить…

– Я вам не советчик, Брат Вернер. – сказала она ровно. – это ваше право, ваш приказ. Прикажете остановиться – я остановлюсь, энергия в круг еще пока не влита… но… – она снова взглянула в сторону частокола. Деревушка-то плевая, три коровы и одна церквушка, подумала она, но если там будут сопротивляться, то обязательно кого-нибудь из Братьев на вилы подымут, а то и не одного. Она тут для атаки, а не для обороны, Школа Огня все-таки. Будут жертвы. Очень надеюсь, что будут жертвы, подумала она, что они все тут сдохнут… особенно этот…

Брат Вернер скривился. Толстый, потный, с красным лицом – он напоминал мясника больше, чем служителя Триады. Но не глупым он не был. Понимал, что без нее они обязательно тут нескольких оставят.

– Поэтому вы здесь, магистр Шварц. – сухо сказал он: – продолжайте.

Поэтому я здесь. Ха.

Элеонора снова опустилась на колени. Последняя руна. Игнис Магнус – руна большого огня. Самая сложная, самая опасная. Девять линий, семнадцать пересечений, каждое под своим углом.

Нож скользил по земле. Линия за линией. Пересечение за пересечением. Наконец – все готово. Она выпрямилась, окинула творение своих рук критическим взглядом, машинально – коснулась серебряного ошейника и поморщилась от холода.

Теперь – насыщение. Элеонора шагнула в центр круга. Закрыла глаза.

Вдох – четыре удара сердца. Выдох – четыре удара. Мир отступил. Звуки приглушились. Запахи исчезли. Остался только круг. Каналы. Восемь каналов, идущих от рун к центру. Сейчас они были пустыми – просто линиями в земле, ничего не значащими. Но когда она начнёт вливать силу…

Элеонора положила ладони на солнечное сплетение. Одну поверх другой, сосредоточилась на точке под руками – там, где, по учению академии, находился исток магического пламени.

Не в голове. Не в сердце. В животе, в самом центре тела.

Огонь рождается из голода, говорила её первая наставница. Старая ведьма из Кёльна, с руками в ожоговых шрамах и глазами цвета пепла. Из желания. Из пустоты, которая хочет быть заполненной. Элеонора потянулась к этой пустоте.

Внутренний жар откликнулся – слабый, едва ощутимый. Угли под слоем пепла. Она начала раздувать их. Медленно. Осторожно.

Это было похоже на дыхание, только наоборот. Не воздух входил в лёгкие – сила выходила из центра, растекалась по телу, наполняла руки, ноги, каждую жилку. Кожа потеплела. Потом стала горячей.

Потом – обжигающей.

Она открыла глаза.

Первая руна светилась. Тускло, едва заметно – красноватый отблеск в прорезанной борозде, как угли в прогоревшем костре. Игнис принял силу. Слабая улыбка тронула ее губы. Все что у нее осталось – голос Огня. Чувство с которым Пламя принимало ее волю.

Элеонора закрыла глаза и продолжила.

Время растянулось.

Минуты? Часы? Она не знала. В насыщении времени не существовало – только поток силы, только руны, только жар, текущий через неё как расплавленный металл.

Вторая руна. Калор. Вспыхнула багровым.

Третья. Флагрантия. Засветилась алым.

Четвёртая.

Пятая.

Рубашка под корсетом промокла насквозь. Волосы прилипли к вискам. Но она не двигалась, не вытирала лицо, не меняла позы. Любое движение – потеря концентрации. Любая потеря концентрации – откат. Откат – это начинать сначала.

Или хуже.

Шестая руна.

Седьмая.

Сила рвалась наружу – голодная, яростная, требующая выхода. Элеонора держала её, как держат бешеную собаку на тонком поводке. Мышцы дрожали от напряжения. Виски пульсировали. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Восьмая.

Игнис Магнус вспыхнул белым. Круг был готов. Она открыла глаза. В эту краткую секунду она снова была свободна, она была сильна. Кончики пальцев покалывало от избытка энергии, от Пламени, которое было послушно ее воле, которое…

Серебряный холод ошейника отрезвил ее.

– Магистр Шварц.

Голос пробился сквозь гул в ушах. Далёкий. Приглушённый. Как из-под воды. Она не ответила. Не хотела отвечать, хотела еще немного побыть сильной и свободной, пусть даже это была всего лишь иллюзия…

Сила бурлила внутри, рвалась на свободу, билась о рёбра как птица в клетке, сила…

– Магистр Шварц!

Громче. Настойчивее. Она стиснула зубы.

– Элеонора!

Имя ударило как пощёчина. Вернер никогда не называл её по имени. Никто больше не называл ее по имени. «Магистр Шварц» – вежливо-издевательское напоминание о старом статусе. Среди солдат она – Цепная. Официально – «Искупающая Свою Вину Грешница». Но если коротко, то Цепная. И кольцо, что находится спереди на серебряном ошейнике – чтобы она не забывала свое место. На цепи.

Она открыла глаза.

Круг пылал. Все восемь рун горели ровным алым светом, каналы между ними мерцали, как раскалённые прутья. Воздух над кругом дрожал от жара. Трава за его пределами – пожелтела, скрутилась, обуглилась по краям.

– Что случилось, дейн Вернер?

Голос вышел хриплым. Чужим.

Вернер стоял далеко – шагах в тридцати, не меньше. Рядом с ним – десятник арбалетчиков. Оба смотрят на неё с легкой опаской, так смотрят на опасного зверя в клетке. Или… на цепи?

– Переговорщик, – сказал Вернер. – Они выслали переговорщика. Придержите свое пламя.

Элеонора посмотрела на деревню. У ворот частокола стоял человек. Старик в белой рубахе, с веткой бузины в поднятой руке. Знак переговоров. Безоружный. Один.

Что-то шевельнулось в груди. Не надежда – она разучилась надеяться. Что-то другое. Облегчение, может быть. Слабое, мимолётное.

– Возможно, готовы сдаться, – продолжал Вернер. Голос стал мягче, почти человечным. – Если сдадутся – можно обойтись без…

Он не договорил. Кивнул на пылающий круг. Она поняла без слов. Можно обойтись без меня. Хорошо… если сегодня удастся обойтись без нее, то она пожалуй вечером перед сном вознесет молитву Триаде, особенно – Матери, которая спасла своих чад от смерти в пламени пожара.

– Пожалуйста, подождите нас здесь, магистр. Ничего не делать без команды! – сказал Вернер и двинулся к воротам. Два солдата – за ним, на расстоянии.

Элеонора осталась стоять в круге. Сила бурлила внутри, рвалась наружу. Удерживать её тоже стоило сил – как держать крышку над кипящим котлом. Давление нарастало с каждой секундой. Но она справлялась. Она справится. Главное – пусть они сдадутся. Пусть просто сдадутся. Триада, если ты есть – пусть они сдадутся. Она ученый, она скептик, она привыкла верить только в то, что можно увидеть или измерить… но за этот год она научилась молится.

Переговоры длились долго. Элеонора смотрела, как Вернер говорит со стариком у ворот. Жестикулирует. Указывает на холм – на неё, на круг. Старик оборачивается.

На таком расстоянии она не могла разглядеть его лицо. Но представляла, что он видит. Фигура в центре пылающего круга. Волосы треплет горячий восходящий поток. Руны пульсируют алым.

Круг – пять шагов, «Игнис Гранде». Для осады крепостей, для того чтобы рушить каменные стены и башни… она специально выбрала большой круг – чтобы чертить его как можно дольше. Чтобы как можно дольше оттягивать момент, когда она высвободит свое Пламя. И сейчас ею, Элеонорой Шварц – пугают детей и стариков. Она бы усмехнулась, если бы это было хоть немного смешно.

Старик смотрел долго. Потом повернулся к Вернеру.

Покачал головой.

Нет. Это было понятно без слов. Элеонора сглотнула. Закрыла глаза. Ну и пусть, подумала она, идиоты, кому какое дело как вы молитесь, считаете ли вы Дитя смертным в его первой ипостаси или нет, осеняете себя двумя или тремя пальцами… идиоты. Это все – нереально, это всего лишь теология, а вот Пламя ее воли – весьма реально. Осадный круг «Игнис Гранде», да от вас и костей потом не останется, один пепел…

Вернер развёл руками. Сказал что-то ещё – она видела, как шевелятся его губы. Старик снова покачал головой. Медленно, с достоинством.

Потом повернулся и пошёл обратно к воротам.

Вернер постоял ещё мгновение. Потом двинулся назад, к холму.

Элеонора уже знала, что он скажет.

– Отказываются.

Вернер остановился на безопасном расстоянии. Вытер пот со лба рукавом рясы.

– Говорят, лучше умрут в своей вере, чем отрекутся. – он посмотрел на нее и развел руками: – такие дела. Кстати, вас прокляли, магистр. – у него по лицу скользнула улыбка: – хорошо что я знаю что вы не из суеверных.

– Они там не одни. – Она услышала свой голос как чужой. – Женщины. Дети.

– Магистр Шварц.

Голос Вернера изменился. Стал жёстче. Холоднее.

– Я не спрашивал вашего мнения.

Ошейник похолодел. Она чувствовала его даже сквозь жар круга – ледяная полоска серебра, врезающаяся в горло. Руны на внутренней стороне зашевелились, как черви под кожей. Когда Брат Вернер действительно хотел – он мог говорить без излишней издевательской вежливости. Серебряная пластина, амулет управления ошейником – у него в руках. Она – у него в руках.

– Я отдаю приказ. – короткие слова и она – вздрагивает. Наклоняет голову показывая покорность и готовность повиноваться. Потому что если она не подчинится, то после этих слов… она поспешно сглатывает и кланяется.

– Ваше слово, Брат Веры, – мои руки. – отвечает она, глядя вниз. Стискивает зубы. Что угодно, только не наказание за непослушание…

– Действуйте, Магистр Шварц.

Три слова. Простые, ясные. Элеонора стояла в круге. Сила билась внутри – голодная, жадная, готовая. Руны пульсировали в такт её сердцу. Жар поднимался от земли, обволакивал её, проникал под кожу.

Она посмотрела на деревню. Частокол из толстых брёвен. Крыши домов – соломенные, сухие после жаркого лета. Силуэты на стенах – тёмные на фоне неба. Сколько их? Сорок? Пятьдесят? Больше? Не солдат, не еретиков или черных магов, обычных крестьян и их детей, стариков, женщин…

– Магистр Шварц. – Голос Вернера. – Вам напомнить? – и его короткие, толстые пальцы касаются серебряной пластины на поясе…

– Нет! Простите! – она поспешно вскидывает руки, сила бурлит в ней.

Обжигающая. Яростная. Ослепительная. Круг вспыхнул – руны полыхнули белым, каналы раскалились добела, воздух загудел, завибрировал, наполнился треском и рёвом. Элеонора почувствовала, как резервуары опустошаются, отдавая всё, что она вливала в них последние два часа.

– ИНФЕРНО! – кричит она в пространство, выплескивая всю себя без остатка.

Колонна пламени взметнулась вверх, испепеляя все на своем пути! Деревня мгновенно исчезла в яростном пламени! Сквозь гул и треск пламени их было почти не слышно, но она – слышала их даже отсюда, на холме. Высокие, пронзительные, полные ужаса. Женские голоса. Детские.

Она опустила руки.

Круг под ногами погас. Выгоревший. Пустой. Истощённый. Земля в бороздах рун – спеклась, почернела, превратилась в стекловидную корку.

Ноги подогнулись.

Элеонора упала на колени. Прямо в центр мёртвого круга, на горячую, обугленную землю. Руки дрожали. Всё тело дрожало. То, что осталось от деревни – горело.

Потом – она не знала, сколько прошло времени – кто-то накинул ей на плечи плащ.

Она даже не вздрогнула. Просто сидела, глядя на то, что осталось от деревни. Дымящиеся руины. Чёрные скелеты стен. Обугленные балки, торчащие из пепла как сломанные рёбра. Кое-где ещё плясали языки пламени – маленькие, догорающие.

– Хорошая работа, магистр Шварц. Вот только… обязательно было все сжигать дотла? – он качает головой: – можно было бы просто сжечь им дома. Мне нужны были люди для допросов.

Именно этого я и пыталась избежать, думает она, глядя на остатки деревни, они все равно бы умерли. По крайней мере я сделала это быстро. Может быть не безболезненно, Огонь никогда не отличался этим качеством, но быстро. Быстрая и очень мучительная смерть – это я. Магистр Элеонора Шварц, когда-то – свободный маг, глава кафедры в Академии, а сейчас – Цепная Тварь Инквизиции.

– Впрочем я не жалуюсь. – продолжает Вернер: – Чисто, быстро, без потерь с нашей стороны. Я включу это в отчёт. Еще один день прошел, а?

Она не ответила.

Он, кажется, ждал чего-то. Благодарности? Гордости? Хоть какой-то реакции? Не дождался. Хмыкнул, отошёл – она слышала его шаги по выгоревшей траве, потом голоса, приказы, звон снаряжения. Элеонора осталась сидеть.

Ошейник давил на горло. Холодный. Всегда холодный. Она подняла руку, коснулась пальцами серебряной полоски под воротником. Тонкая, изящная, почти изящная. Кто-то мог бы принять её за украшение, если бы не кольцо спереди.

Где-то там, в пепле, лежал старик с веткой бузины. Он отказался сдаться. Выбрал смерть вместо отречения.

У него был выбор. Она опустила руку. Посмотрела на свои ладони. Чистые. Огонь не оставлял следов на том, кто им владел. Она – боевой маг. Она стояла на поле во время битвы при Кресси, видела, как на них накатывается тяжелая конница и если бы не старик Освальд, старый землемаг – они бы все там и остались, растоптанные, изломанные, порубленные тяжелыми мечами и проткнутые копьями галльских рыцарей. Но никогда прежде она не сжигала людей деревнями. Идиоты, подумала она, какого черта они сопротивлялись? Сила всегда права. Я и сама – сдалась. У меня был выбор – сгореть на костре, не выдав не слова или… сотрудничать. Я выбрала жизнь. И вы могли бы выбрать жизнь. Ну кому легче от того, что вы все – умерли?

В жизни нет героев, есть живые и мертвые. И еще есть один человек, который может сделать мертвых – живыми.

– Магистр Шварц! – Голос десятника. Она открыла глаза, медленно поднялась. Ноги держали плохо, колени подрагивали – откат после большого заклинания, обычное дело. Через час пройдёт.

– Выступаем. – Десятник смотрел мимо неё, на дымящиеся руины. – Приказ из столицы. Нас перебрасывают.

– Куда?

– На юго-запад. – Он пожал плечами. – К границе.

– Боюсь там нам придется расстаться, уважаемая магистр. – говорит Брат Вернер: – пришел приказ из Альберрио. Сам Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции займется вашим делом. Я признаться даже завидую вам немного… он настоящая легенда.

– Я как-то уже встречалась с легендой. – сухо роняет она: – с неким Гюнтером Шварцкройцем. Так себе воспоминания.

– Брат Шварцкройнц при всем моем к нему уважении – всего лишь дознаватель. А Томмазо Верди – настоящий Рыцарь Веры! – улыбается Вернер: – завидую! И вы, магистр с ним очень много общего имеете. В конце концов он тоже боевой маг Школы Огня. Четвертый Круг.