Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12

С холма тянуло морозом и жаром попеременно, как будто день спорил сам с собой, кем ему быть. На бастионе, напротив, над зубцами вспыхнуло иссиня‑серебряное сияние – дрожащий купол, в котором угадывались трое фигур в тёмных рясах. Руки подняты, губы шевелятся, плечи – как у людей, несущих невидимую тяжесть.

Изольда – белое пятно на склоне – не приближалась и не кричала лишнего. Рука поднималась, опускалась – коротко, экономно. Огневики работали под её жесты: круги краснели, воздух трепетал от жара, огненные сферы рождались над посохами – и гасли в небе, рыхло вспыхнув, словно кто разбивал невидимым молотом.

– Сбивают на полпути, – пробормотал Рыжий. – ушлые…

– Обычно такое бывает, – отозвался Мартен. – сперва маги дуэль между собой устраивают, а потом у кого-то сила иссякает, кого-то выбивают…

Лео промолчал. Третий снаряд разошёлся в искры. На башне купол вздрогнул, стал ярче. Один из тёмных качнулся, другой ухватил его за локоть. Держатся. Изольда повернулась к своему синему кругу, шагнула в центр. Дальний ветер донёс ломкий, режущий слух звук её заклинания – не слова, а ледяные осколки.

Над кругом собралось тонкое, длинное – не копьё, игла. Прозрачная, гранёная, с инейной бахромой на ребрах. Её не было – и вдруг она была, возникла из ниоткуда. Лео знал что для подобного – мало быть магистром, Элеонора Шварц тоже была магистром, но вот так она не умела. Невербальная магия, когда энергия слушается тебя без слов, подчиняется воле заклинателя.

Изольда едва заметно повела рукой. Игла вспыхнула синим цветом и растянулась в линию, почти без звука, только воздух разрезало короткое шипение. Вшшшух!

На стене сияние собралось, сгустилось – ответ. Игла ткнула в купол, звякнула, как по стеклу, разлетелась крошевом. Но купол после того звона миг погас – и снова вспыхнул, будто моргнул.

Вторая игла. Третья. Пятна белого льда на синеве щита то ли расползались трещинами, то ли казались такими. И тогда Изольда подняла обе руки и, не меняя позы, только повернула корпус – два огневика одновременно подняли посохи. Две сферы ушли в дугу с интервалом в три удара сердца. Первая – в центр щита. Вторая – в край. Лёд и пламя встретились на границе щита.

Треск сиреневым стеклом прошёл по небу. Купол исхудал, по краю побежали бледные паутинки. Один из магов на башне осел, второй поднял руки выше, третий – разжал пальцы, как будто отпускал верёвку. Изольда не дала им вздохнуть: из синего круга взметнулась сеть – не копьё, не игла, тонкая ледяная паутина, сплетённая из нитей холода. Она легла на купол, мгновенно обмерзла. Огненная сфера ударила следом.

Щит лопнул. Не громко. Как лопается тонкая ледяная корка на лужице – только это лужица была размером с башню.

– Готово, – сказал Мартен и почесал себе затылок, сдвинув шлем чуть вперед: – ну так оно и понятно. У нас тут лучшие маги королевства, а в крепости – дай бог Второй Круг… кто же хороших магов в захолустье держать будет? Готовьтесь, парни, сейчас начнется…

Огневики перевели дыхание и ударили плотной очередью – теперь шары долетали. Камень не плавился, но копоть росла, и каждый взрыв выметал с зубцов людей и храбрость. Там, где лежала чернеющая кромка парапета, больше никто не маячил с луком.

– Лучники! – откуда-то издалека прокатился по строю крик. – Две сотни шагов. Четыре ряда! Связку по знаку!

Сухой шелест. Удар тысяч натянутых жил о воздух, стрелы взлетели вверх стремительными птицами. Ответ со стены был редкий, торопливый. Люди там видели огонь и дым, слышали треск земли, и сами боялись высунуть голову.

Сзади, ближе к ложбине, где склон уходил к рву, двигался отряд саперов, прикрытых тяжелой пехотой с ростовыми щитами, в центре построения – коричневые рясы, коренастые фигуры. Землемаги. Они шли с собственными щитами, как пехота, – большие, на колёсах, подводили вплотную, ставили в линию, начинали чертить свои круги. Их магические круги не пылали и не светились – линии уходили в землю, мел отсыпался песком, руны похожи на следы лап больших птиц.

– Терра, – глухо донеслось до Лео, когда один поднял посох. – Фрактус. Лапсиллум.

Никакого света. Только гул, как будто где-то внизу огромная дверь медленно сдвигали с петель. Потом – второй удар. Третий. Гул становился шире, объёмней, землю под ногами отливало то в одну, то в другую сторону, как воздухом в кузнечном мехе. Краешек стены зашатался. Не так, чтобы упасть – как старый зуб, у которого уже разошлись корни. Камни начали скатываться вниз, осыпаясь.

Однако защитники не сдавались, вниз ударили арбалеты, половина болтов засела в щитах, какая-то часть была отражена магическим щитом, но было видно, что некоторые из них нашли свою цель.

– Хорошо быть магом Огня, – сказал Рыжий: – а Землемаги всегда на острие атаки, ну его в жопу.

– Зато сколько денег получают! – облизнулся Лудо, подавшись вперед: – и кстати, кто первый на стене будет, тому пятьдесят золотых обещали!

– Дурак ты, Кусок. – хмыкает Мартен: – слушать нужно, а не дурью маяться. Сказано – «кто первый на стене будет и в живых останется», понимаешь?

Лео стоял, слушал гул земли, чувствовал вибрацию в костях. Внизу, у воды, начинал складываться скат – глина и камень сыпались под ровным ритмом заклинаний. Ров не пустел – заполнялся смесью из грязи и кусков стены. Там, где плескалась зелёная жижа стоячей воды, теперь было бугристо и мельчало. С краёв сыпался щебень. Изредка сверху – новый камень, тяжёлый, глухой удар и фонтан брызг.

С башни попробовали снова: на миг – бледное синее, как дыхание умирающего, поднялось над зубцами. Изольда ожидала. Её ладонь описала короткую дугу, и ледяная игла срезала то сияние, как портной срезает лишнюю нить с манжета. Второе движение – огонь разогнал людей от парапета. Третье – огонь уже не по камню, а в боевой ход. Сверху посыпались камни.

– Будет проход, – сказал Мартен и, не повернув головы, добавил: – Идем строем до прохода, там – врассыпную. Щиты держать! Кусок, отстанешь – лично голову проломлю после боя.

– Посмотрим кто отстанет, – буркнул Лудо. – За Салом лучше смотри чтобы не обделался.

– Посмотрю, – отозвался Мартен. Запели трубы, барабаны начали свой бой и Лео поднял щит, шагнул вперед вместе со всеми. Быстрой рысью они преодолели расстояние до стены, пройдя по поднявшейся земле. Под самой стеной было уже суше – потому что половины её больше не было. Там, где ещё час назад стоял цельный серый камень, сейчас зиял косой провал – в трещинах, с торчащими камнями, как гнилые зубы. Внутрь – узкий проход. Человека два в ряд, не больше.

– В пролом! – крикнул кто-то за спиной. – вперед!

Сверху – сиплые крики. Кто-то, отчаянный, пытался бросить вниз камень – камень ударил по кромке пролома, рванул край – комья сыпанули на щиты, загрохотали по дереву, ударили по плечам. Тяжело, но терпимо.

Первая пара шагнула в пролом. Внутри сразу загрохотало иначе – не камнем, не стрелами, а железом о железо, криком в ухо, хрипом. Вторая пара провалилась следом, третья – и Мартен вписался в щель. Лео – справа от него, Дитер – за спиной. Работа для щитовиков, пикинеры со своими длинными копьями были тут бесполезны.

Справа – ниша, в ней шевеление. Лицо, белесое от пыли, глаза – больше лиц. Лео не видел замаха – на вытянутой руке, коротко, в бок. Дерево скользнуло по ободу щита, но жало всё же ткнуло в плечо, туда, где кольчуга на ремне завязана. Жгучая боль. Он перехватил щит, отбил удар, ударил кромкой – в деревянное древко, повёл в сторону, одновременно выдохнул и подал вперёд «крысодёр».

Человек в цветах Благословенного Короля Гартмана выдохнул и сел – прямо на камни. Щит из рук Лео чуть не вышибло – сзади толчок, чужой сапог, чужой мат. Мартен справа уже двинул кого‑то щитом в грудь, по щиту ударил чей‑то меч, отдалось в зубах.

– Напор держать! – голос Мартена. – Вперед! Не стоять! Не стоять! Двигаться!

Дитер, «Корова», дышал за спиной тяжело и отрывисто – как кузнечный мех. Не стоять. Стоять – значит умереть тут, в проломе, нужно двигаться вперед, освобождая пространство для тех, кто идет за тобой, чтобы защитники крепости не имели дело только с двумя бойцами в проломе…

Мартен шагнул вперёд. И толкнул. Лео – тоже. Под пяткой хлюпнула глина, камень прокатился под подошвой. Он ткнул щитом вперед, отражая атаку. Шаг. Сверху прилетел болт, ударил в щит, пробил его насквозь, так и остался торчать – на четыре пальца прямо перед глазами.

Дальше бой слился для Лео в одну сплошную свалку, на него кричали, он кричал сам, толкал щитом, тыкал «крысодером» вбок, рядом кто-то падал, но его место занимали другие, откуда-то сверху полился жидкий огонь, и кто-то заорал «сдвинуть щиты!». Кто-то катался по земле, охваченный пламенем и кричащий совершенно нечеловеческим криком, чей-то распяленный рот прямо перед глазами, удар «крысодером», темная, бордовая жидкость во все стороны… что-то мягкое под ногой. Шаг.

Он понял, что все закончилось только когда впереди не осталось никого, кого нужно было убивать. Пустота. Крепость взята, гарнизон сдался. По инерции он сделал шаг вперед, замахиваясь коротким мечом, но прямо перед ним никого не было, а чуть поодаль защитники крепости уже подняли руки, бросая оружие.

Тогда он остановился, чувствуя, как руки и ноги наливаются тяжестью, а содранная от крика глотка першит так, будто он песка наелся.

Он сел прямо там же – у стены, уперевшись спиной в серый камень и поставив свой щит рядом. Прислушался к внезапно наступившей тишине. Впрочем, тишина не была полной.

Она скрипела телегами, шептала ветром в обугленных досках, тихой руганью двух солдат неподалеку, толкающих пленных древками алебард. Пахло пылью, горячим камнем и кровью. Над крепостью уже висел лев Арнульфа, лениво полоскался в дымном ветре. Белое солнце Гартмана валялось под стеной, втоптанное солдатскими сапогами в грязь.

Во дворе таскали раненых. Цирюльник с чёрной сумой сидел на корточках у порога, прижигал раны железом, кого-то отпаивали из фляги. Мальчишка-трубач тихо шмыгал носом, держа трубу под мышкой и глядя в пространство пустыми глазами.

– Сюда, – сказал Мартен сиплым голосом: – эй, мой десяток! Сюда!

Лео подчинился, встал, поднял щит. Шагнул вперед – в который уже раз. Десяток сходился один за другим. Йохан – цел, только кожа под глазами чёрная от копоти. Никко – бледен, как мука, губы в крови – прикусил. Томас молчит, как всегда. Лудо со странным выражением на лице.

– Корова? – спросил Мартен: – кто видел Дитера?

– Болт в шею. – сказал Лео, он видел Корову, тот лежал под открытой галереей, у опорного столба, – как уснул, только голова вывернута неровно, а под правым ухом торчал короткий гвоздь арбалетного болта. Шлем снесло, волосы прилипли к коже. На лице – выражение удивления.

– Черт. – сказал Мартен: – а братья где? Полторашка и Рыжий?

– Там. – неопределенно махнул рукой Лудо: – Рыжему копье в пузо всадили… у него кольчуги под бригантиной не было же… жало между пластин прошло. Помер уже поди…

– Вот тебе и «первыми прошли в проход». – Мартен сплевывает в пыль под ногами: – ладно, пошли ребят искать.

Они нашли Дитера первым. Под галереей, у опорного столба, там, где деревянный настил провалился от огня. Лежал на боку, голова вывернута. Под правым ухом торчал арбалетный болт – короткий, по самое оперение. Шлем валялся рядом, помятый, в шлеме – вмятине от сильного удара.

Мартен присел на корточки, коснулся пальцами запястья. Подержал. Опустил руку.

– Начинает остывать, – сказал он.

Лео стоял рядом, смотрел на Дитера. На лицо – спокойное, удивлённое. Глаза открыты, смотрят в никуда. Муха села на нос,ползла к уголку рта. Лео смахнул её ладонью. Муха взлетела, закружила, села обратно – на лоб.

Он присел на корточки рядом, пальцами опустил веки – осторожно, как закрывают ставни на ночь. Веки поддались. Остались закрытыми.

– Челюсть, – сказал Мартен. – Подвяжи. Иначе отвиснет и закоченеет так…

Лео достал из-под кольчуги тряпицу – чистую, он всегда носил запасную, на перевязку. Разорвал ножом пополам, сложил полосой. Подвёл под подбородок, завязал на макушке – крепко, но не туго. Дитер теперь выглядел почти живым. Почти.

– Оружие надо бы снять, – сказал Мартен. – «Крысодёр», нож, что там ещё.

Лудо полез к трупу. Поднял короткий меч, лежащий рядом – потёртый, с зазубринами на лезвии. Споро обшарил тело. Нож – тоже. Маленький кошель с медяками. Кремень и огниво в кожаном мешочке.

– Это всё? – спросил Мартен.

Лудо пощупал карманы. Кивнул.

– Всё.

– Записать, – сказал Мартен Никко. – «Крысодёр» один, нож один, кошель с медью, огниво. Передать… – Он запнулся. – Кому передавать, кто знает?

Никто не знал. Дитер никогда не говорил. Была ли у него семья, деревня, кто-то, кто ждал? Может, и была. Может, и нет.

– В общий котёл, – сказал Мартен после паузы. – Запиши, Сало. Десятку – в долю.

– А кольчугу? – подал голос Лудо. Стоял чуть поодаль, руки в карманах, лицо невозмутимое. – Кольчуга-то хорошая. Почти целая. И бригантина. Я гляжу, пластины не пробиты. Только ремни порваны.

Мартен медленно повернул голову. Посмотрел на Лудо. Долго.

– Что ты сказал, Кусок?

Лудо пожал плечами.

– Я говорю – кольчуга хорошая. Зачем в землю закапывать? Мне бы подошла. У меня своя старая, дырявая. Корове она больше не нужна. Он не обидится.

Тишина. Такая, что слышно, как муха жужжит над головой Дитера.

Мартен встал. Шагнул к Лудо. Лудо не отступил, но плечи напряглись.

– Повтори, – сказал Мартен тихо. Голос ровный, но в нём что-то холодное, острое. – Что ты сказал про Корову?

Лудо облизнул губы. Глаза бегали – от Мартена к Лео, к Йохану, обратно.

– Я просто… ну, правда же. Мёртвому броня не нужна. А мне нужна. Я не хотел…

– Заткнись, – оборвал его Мартен. Не крикнул. Просто сказал. Лудо заткнулся. – Он ещё не остыл, Кусок. Ты понял? Он ещё тёплый. А ты уже шаришь по карманам.

– Я не шарил… да ты сам сказал!

– Заткнись.

Лудо замолчал. Смотрел в землю. Уши покраснели.

Мартен шагнул ближе. Нос к носу.

– Кольчуга идёт в общий котёл. Как и всё остальное. Продадим – десятку в долю. Если хочешь – купишь. По цене. Понял?

Лудо кивнул. Быстро. Несколько раз.

– Понял.

– Вот и прекрасно. – Мартен отступил. Посмотрел на остальных. – Кто ещё хочет поживиться с мёртвых – говорите сейчас. Потом будет поздно.

Никто не сказал.

– Хорошо. – Мартен кивнул. – Берите его. За руки, за ноги. Осторожно. Он вам не мешок с дерьмом.

Лео взял за плечи. Йохан – за ноги. Подняли. Тяжёлый. Мёртвое тело всегда тяжелее живого – будто вес удваивается, когда душа уходит. Голова Дитера свесилась назад, подвязка держала, но шея болталась. Лео поддержал голову ладонью.

– Куда несём? – спросил Йохан.

– К воротам, – сказал Мартен. – Там яму копают. Общую.

Они пошли. Медленно. Ноги путались в камнях, в обломках, в чьих-то брошенных щитах. Пахло гарью и кровью. Мухи вились облаком. Лео дышал ртом, чтобы не чувствовать запах.

У ворот уже копали. Четверо с лопатами, из тех что провинились – измазанные землёй, потные, молчаливые. Рядом – ещё трое тел. Накрытые плащами. Чьи – не разобрать.

– Наш, – сказал Мартен копающим. – Дитер, по прозвищу Корова. Десяток Мартена.

Один из копающих кивнул. Показал рукой – туда, к краю, где ещё оставалось место.

Они положили Дитера на землю. Аккуратно. Лео выпрямил ему руки вдоль тела. Йохан сложил ему руки на груди – одну на другую, как учили.

– Триада, Отец, Мать и Дитя, – пробормотал Никко, крестя его двумя пальцами. – Храни его душу.

Лео достал из кармана два медяка. Положил на веки. За переправу. Чтобы лодочник не спорил.

– А теперь за Рыжим, – сказал Мартен.

Ханса нашли быстро. Лудо помнил, где его видел в последний раз.

На повороте лестницы, там, где галерея вела наверх, к бойницам. Лежал на спине, руки раскинуты, как будто пытался что-то поймать и не успел. В животе зияла дыра – рваная, широкая, копьё прошло между пластинами бригантины и вышло сзади, разорвав кольчугу. Кровь натекла лужей, уже густой, почти чёрной. Мухи облепили.

Рядом, на коленях, сидел Фриц.

Он держал брата за руку. Не плакал, не говорил, не двигался. Смотрел в одну точку – на лицо Ханса. Лицо было спокойное. Глаза закрыты – кто-то уже закрыл. Может, Фриц.

– Полторашка, – позвал Мартен тихо.

Фриц не ответил. Даже не повернул головы.

– Фриц, – повторил Мартен, обращаясь уже по имени и подходя ближе. Присел рядом. – Нам нужно его унести. Похоронить. По-людски.

Фриц кивнул. Медленно. Как во сне.

– Я знаю.

– Отпусти его руку.

Фриц посмотрел на свою руку – будто впервые увидел, что держит что-то. Разжал пальцы. Медленно, по одному. Рука Ханса упала на землю – глухо, тяжело.

– Он всегда быстрее ходил, – сказал Фриц. Голос ровный, без эмоций. Пустой. – Я говорил ему – подожди, не торопись. А он смеялся. Говорил – ты медленный, Фриц, как корова. Я медленный. А он быстрый. И вот… быстрее меня помер.

Никто не ответил. Что тут ответишь?

Лео присел рядом. Посмотрел на Ханса. Волосы – рыжие, даже под слоем пыли видно. Лицо молодое. Лет двадцать, не больше. На щеке – царапина, свежая, ещё не засохшая.

– Челюсть подвязать надо, – сказал Лео.

Фриц кивнул.

– Я сам.

Он достал тряпку из кармана – грязную, но что есть. Подвёл под подбородок брата, завязал на макушке. Руки не дрожали.

– Вот, – сказал он, когда закончил. – Теперь хорошо.

Лео положил два медяка на веки – последние, что были. Переправа. Ханс будет не один.

– Оружие, – сказал Мартен.

Фриц полез в ножны. Вытащил «крысодёр», нож, кошель. Огниво. Маленький деревянный треугольник на верёвочке – символ Триады.

– Это ему мать дала, – сказал Фриц, глядя на медальон. – Когда мы уходили. Сказала – носи, не снимай. Он носил. – Он помолчал. – Не помогло.

– Оставь себе, – сказал Мартен. – Остальное – в общий котёл. Тебе – доля брата.

Фриц кивнул. Сунул медальон с изображением Триады в карман.

– Кольчугу снимать? – спросил Йохан.

– Снимай, – сказал Мартен.

Они сняли. Осторожно, стараясь не трогать рану. Кольчуга была тяжёлая, мокрая от крови. Бригантину тоже сняли – пластины целы, только ремни порваны. Лудо смотрел, но молчал. Рта не открывал.

– Берите, – сказал Мартен.

Лео взял за плечи. Фриц – за ноги. Подняли. Ханс был легче Дитера – худой, жилистый. Голова откинулась назад, Фриц подхватил её свободной рукой.

Они понесли.

Фриц шёл молча. Лицо пустое, как у деревянной куклы. Только губы шевелились – беззвучно. Молитва, может быть. Или просто повторял имя брата.

У ворот их ждали. Яма была глубже – почти по пояс. Копающие отёрли пот, отошли в сторону.

– Ещё один, – сказал Мартен. – Ханс. Рыжий. Брат Фрица. Десяток Мартена.

Они положили Ханса рядом с Дитером. Фриц встал на колени, поправил брату волосы – убрал прядь с лица, заправил за ухо. Сложил руки на груди.

– Спи, – сказал он тихо. – Спи, братишка.

Он осенил его знаком триады. Лоб, уста, грудь. Встал. Отошёл. Не оглядывался.

Мартен посмотрел на десяток.

– Записывать, – сказал он. – Двоих. Дитер по прозвищу Корова – доля десятку. Ханс Рыжий – доля брату Фрицу. – Он помолчал.

Копающие взялись за лопаты. Земля посыпалась в яму – глухо, тяжело. Лео стоял, смотрел, как исчезают лица. Сначала Дитер. Потом Ханс. Потом – только земля.

Он подумал о том, что крепость далась Арнульфу легко, с первого штурма и всего около десятка погибших, им просто не повезло оказаться в первом десятке.

Война только начиналась.

Глава 13

Темнота была первым, что она почувствовала. Не просто отсутствие света – настоящая, плотная темнота, которая давила на глаза, проникала под веки, заполняла всё пространство вокруг. Беатриче попыталась открыть глаза, потом поняла, что они уже открыты. Разницы не было никакой.

Воздух был спёртый, тяжёлый, пах камнем и чем-то сладковатым – пылью, тленом, запахом старых могил. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжалась от нехватки кислорода, и лёгкие с трудом втянули этот мёртвый воздух внутрь. Дышать было трудно, как будто она лежала на дне колодца, куда не доставал ветер.

Она попыталась пошевелиться и сразу поняла, что скована в своих движениях. Руки были прижаты к бокам, не связаны, просто некуда было их двигать. Слева – гладкая холодная стена, справа – такая же. Она попыталась согнуть локти, но они тут же упёрлись в камень с обеих сторон. Ноги тоже были вытянуты, ступни касались чего-то твёрдого впереди – ещё одной стены, или дна, она не могла понять.

Беатриче подняла ладонь – всего на несколько дюймов, больше пространства не было – и коснулась пальцами холодной поверхности над своим лицом. Гладкая, отполированная, близко. Слишком близко. Она провела ладонью вдоль этой поверхности, нащупывая края, но их не было – камень уходил в стороны, замыкая пространство вокруг неё в тесный, душный ящик.

Саркофаг. Слово пришло само, как удар тупым предметом по затылку. Она лежала в саркофаге.

Сердце рванулось, забилось часто и панически, кровь застучала в ушах. Она дёрнулась – не думая, чисто рефлекторно – попыталась сесть, и лоб с размаху ударился о камень над головой. Боль вспыхнула острой вспышкой, перед глазами заплясали красные звёздочки, хотя темнота вокруг не изменилась ни на йоту.

Она попыталась ещё раз, на этот раз не садясь, а просто толкая крышку ладонями. Упёрлась изо всех сил, напрягла руки, плечи, всё тело, пытаясь сдвинуть камень хотя бы на палец. Ничего не вышло. Крышка не шелохнулась, лежала на месте тяжёлая и равнодушная, как весь мир над ней.

Беатриче попыталась крикнуть. Голос вырвался хриплый, слабый, умер сразу, проглоченный камнем без всякого эха. Она крикнула ещё раз, громче, но звук снова растворился в темноте, как будто его и не было. Горло саднило, во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.

– Лео! – имя сорвалось с губ само, она не думала о нём, просто выкрикнула первое, что пришло в голову, как тонущий кричит что угодно, лишь бы кто-то услышал.

Тишина. Только её собственное дыхание – частое, рваное, и стук сердца, громкий и настойчивый, как барабанная дробь перед казнью.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Разницы не было. Темнота оставалась абсолютной.

Нужно думать. Нужно вспомнить, что случилось. Кладбище. Усыпальница де Маркетти. Лео сказал: «Помоги открыть саркофаг». Она помогла, они сдвинули крышку, она наклонилась, заглядывая внутрь – и тогда пришла боль. Острая, режущая, между рёбер, знакомое ощущение холодной стали, входящей в тело. Нож. Он ударил её ножом.

Она попыталась вспомнить, что было дальше, но после боли была только пустота. Провал в памяти, как сон без сновидений, как падение в колодец без дна. А потом – пробуждение здесь, в темноте, в этом каменном ящике.

Значит, она не умерла? Но почему тогда она здесь? Штилл ударил её, положил в саркофаг, закрыл крышку и ушёл. Он думал, что она умерла. Или… знал, что не умерла? Нет, он не мог знать. Если Лео «Нож» Штилл кого-то убивал, то он делал это наверняка. Нож вошел под лопатку, сзади, между ребер. В сердце.

Воздух становился всё тяжелее с каждым вдохом. Беатриче попыталась дышать медленнее, размереннее, экономя кислород, но паника заставляла ее глотать воздух. Грудь вздымалась быстро, судорожно, лёгкие жадно хватали последние остатки воздуха, который ещё оставался в саркофаге. Сколько его тут было? На сколько ей хватит?

Она снова толкнула крышку, сильнее, изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Ладони заскользили по гладкой поверхности, ногти скребнули по камню, оставляя белые царапины на коже пальцев. Беатриче попыталась повернуться на бок, найти хоть какое-то пространство для манёвра, но плечи упёрлись в стенки, бёдра зажало, и она только извивалась, как червяк в слишком узкой банке, не добившись ничего, кроме новых ушибов.

Это не ловушка – это могила. Её положили сюда, чтобы она умерла. Но она не умерла. Почему?

Беатриче попыталась вспомнить то ощущение – удар ножа, боль, острую и жгучую, как раскалённое железо. Но после боли не было ничего из того, что должно быть. Не было агонии, не было крови, заливающей горло, не было холода, ползущего по жилам. Только темнота, а потом – пробуждение.

Что со мной не так? Вопрос пришёл сам собой, тихий и страшный, как шёпот мертвеца. Паника куда-то ушла, она вдруг стала совершенно спокойной и даже тот факт что сейчас она была замурована в каменном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти – не трогал ее за живое. Она же уже мертва… по крайней мере была.

Она вспомнила последнюю ночь перед этим. Лео смотрел на неё иначе – как на чужую, как на что-то, что притворяется. Нокс шипел, прижимал уши и смотрел на неё жёлтыми глазами, полными недоверия. Лоренцо, её брат, избегал её, уходил в другую комнату, когда она входила. Татуировка под мышкой – Лео сказал, что видит её, но сама Беатриче, как ни пыталась разглядеть в тусклом свете, ничего не увидела. Была ли она там на самом деле, или он просто сказал это, проверяя её реакцию?

Кто я? Беатриче Гримани. Ослепительная Беа. Сестра Лоренцо Костолома. Девушка, которая вырезала глаза врагам и смеялась, когда те кричали от боли. Но так ли это на самом деле?

Она попыталась вспомнить что-то конкретное, что-то чёткое – до Тарга, до корабля, до всего этого. Первое воспоминание в ее жизни – она открывает глаза и видит его обеспокоенное лицо. Тогда он смотрел на нее со страхом и надеждой, совсем не так как в последний раз – холодно и отстраненно. Он сказал, что ее зовут Беатриче Гримани и что она – его товарищ и друг. Что они «откусили больше, чем смогли прожевать» и что этот придурок Альвизе снова втравил их в передрягу, хоть о покойных ничего кроме хорошего не говорят. И что Альвизе жалко, но нужно бежать. Бежать до самого Тарга, а там – прятаться.

Потом ему пришлось все объяснять, потому что она ничего не помнила. Он сказал, что у нее потеря памяти, что она пережила слишком много или это остаточный эффект от Пелены Майи, заклинания отца Северина, но она потом обязательно вспомнит.

Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…

Кто я такая?

Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?

Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна – красные, зелёные, фиолетовые – хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.

– … пожалуйста…

Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.

Она закрыла глаза – или открыла, уже не было разницы – и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.

Прости, Лео. За что – она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?

Я правда думала, что я – это я. Но ты был прав.

Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.

Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее – лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.

Может быть, я никогда и не была настоящей.

Последняя мысль.

Потом – темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.

Так она умерла в первый раз.

* * *

Темнота. Темнота и тишина – вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону – как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше – крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…

В этот раз она умерла быстрей.

* * *

Темнота. Снова. Который раз? Она уже не считала. Порой узкая полоска света тускнела – снаружи наступала ночь и в усыпальницу больше не проникал свет. На этот раз Беатриче даже не пыталась двигаться. Просто лежала, положив ладони на холодный камень над головой, и дышала медленно, размеренно, экономя воздух. Бесполезно, конечно – воздух всё равно кончится, как кончался каждый раз. Узкая полоска света стала ее проклятием – через нее поступал воздух… совсем немного. Достаточно для того, чтобы каждый раз как она возвращалась к жизни – ей хватало на чуть-чуть пожить. Сперва она пыталась сопротивляться смерти, Лео оставил ее в саркофаге как есть – в одежде, с перевязью с метательными ножами и она вставляла лезвия в узкую полоску света, заламывая их и…

Бесполезно. Она сломала четыре ножа из пяти. Один она оставила. В какой-то миг решила, что лучше закончить все разом и ударила сама себя снизу вверх, под подбородок, в горло. Истекла кровью.

Тоже бесполезно.

Она попыталась вспомнить, что знала о смерти. Настоящей смерти. Когда сердце останавливается, кровь перестаёт течь, тело холодеет и коченеет. Душа уходит – к Отцу, Матери и Дитяти, через тёмную реку, где лодочник забирает медяки с глаз. Так учила Триада.

Но её сердце билось. Медленно, слабо, но билось. Кровь текла. Тело было тёплым.

Я не умерла. Ни разу.

Она задыхалась, теряла сознание, проваливалась в темноту – но каждый раз возвращалась. Снова и снова. Как будто кто-то дёргал её назад за невидимую верёвку, не давая уйти до конца.

Почему?

Лео. Он ударил её ножом. В сердце. Она помнила боль – острую, режущую. Помнила, как тело обмякло, как руки перестали слушаться. Помнила его лицо – холодное, без эмоций. Он убивал не в первый раз. Он знал, что делал.

Но она не умерла.

Лео – некромант.

Мысль пришла тихо, как шёпот из темноты. Она вспомнила его слова, сказанные когда-то давно, на корабле, когда он рассказывал ей о себе. О том, что он поднимал мёртвых. О том, что Инквизиция его ищет. О том, что он проклят и прячется.

А ещё она вспомнила Тави. Девушку-рабыню, которая жила с ним. Тихую, бледную, всегда молчаливую. Лео называл её живой. Но другие шептались за его спиной: «Нежить. Он её поднял. Поэтому она такая.»

Беатриче тогда не поверила. Тави была тёплой, дышала, ела, пила. Как нежить может быть живой?