Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Нокс, до этого дремавший, поднял голову. Его шерсть встала дыбом. Он не зашипел – звук был ниже, глухой, как скрежет камня о камень. Кот сложил уши и пристально уставился на Беатриче.

– Нокс, – сказал Лео. – Тихо. Свои. Ты что, Беатриче не узнаешь?

Кот не отвёл взгляд, он смотрел прямо на девушку.

– Он всегда на меня шипел. – говорит она: – впрочем я его тоже не очень-то люблю. Мне собаки нравятся. Так что, Штилл, приютишь одинокую и усталую девушку или выгонишь меня на улицу, чтобы я мерзла в подворотне?

– У тебя пятьдесят золотых в кармане. Снять комнату с кроватью и завтраком в хорошем месте две серебряных стоит. Если ты, конечно, не во дворце собралась остановиться. Ну так и у меня тут не дворец. – говорит Лео: – у нас тут тесно.

Беатриче прошла к столу, уселась на край, посмотрела на Тави. Та подняла взгляд, встретилась с ней глазами на секунду, опустила.

– Твоя нежить все такая же, – констатировала Беатриче: – теперь я поняла. Она же на самом деле нежить, да? Не просто девушка без своего мнения и характера, а нежить. Ты – разграбил могилу и поднял себе мертвечиху чтобы трахать ее. Вот почему у тебя все время занято и вот почему у тебя девушки нет.

– Ты дура. – говорит Лео: – Тави – живая. Она, конечно, постоянно хочет помереть, но пока живая. Когда она помрет я ее поднимать точно не буду, она и при жизни от жизни уставшая. Если я ее подниму она меня съест, пожалуй.

– Да? – она перевела взгляд на него: – а мне показалось что ты из таких, Штилл. Из тех, что могли бы мертвецов трахать. А чего? Послушные твоей воле, ничего не просят, не надо ухаживать, взял за волосы и вперед. – она достала свой нож и ловко провернув его между пальцами – начала чистить ногти на левой руке кончиком острия. Лео промолчал, хотя ему хотелось сказать. Много чего хотелось сказать.

– Да расслабься ты, я пошутила. – поднимает она глаза от своих ногтей: – просто для меня то, что ты оказывается некромант – как обухом по голове. Нет, это все как обухом по голове, я на несколько дней даже память потеряла, но это… – она покачала головой: – некромант… так вот как ты в тот раз в монастыре всех «Тигров» убил, а я-то гадала. Ты же не такой быстрый как я, думала я… если бы Альвизе знал…

– Я собираюсь и уезжаю из города. – говорит Лео: – не переживай, на тебе это не отразится. Инквизиция вряд ли тебя искать будет, ты ни о чем и не знала.

– Рыцарь-некромант. Как романтично. – кривая усмешка скользит по лицу Беатриче и нож мелькает в воздухе серебряной рыбкой. С глухим стуком вонзается в деревянную балку над головой у Лео и он слышит, как трепещет лезвие, все еще вибрируя от силы удара.

– Ты в самом деле думаешь, что мне нужна защита, идальго Штилл? – она подается вперед и оказывается совсем близко.

– … ты ведешь себя странно. – говорит он, вдыхая сладкий аромат ее волос. Она поворачивает голову к сидящей на своей кровати Тави.

– Эй, нежить, – окликает она ее и бросает в ее сторону небольшой предмет: – это ключ от номера напротив. Я выкупила его на недельку. Там есть кровать, теплое одеяло и все прочее. Исчезни, у меня разговор с твоим хозяином. Кажется я вспомнила что-то важное…

Глава 3

Он лежал и смотрел в потолок. На душе было гадко. Все это время он обманывал себя сам, никто в этом не виноват. Но от этого легче не стало. Никак.

Он сел в кровати, подтянул к себе ноги, повернулся. Беатриче спала. Он повернул голову, посмотрел на кожаную перевязь с метательными ножами, что она повесила на спинку стула. Ножи были такими же как прежде – она избавилась от тех, что купил он и достала такие же, как и носила прежде. И эта деталь, наверное, должна была его радовать, но… не радует.

Беатриче вела себя по-другому. Потеря памяти? Да, это многое объясняет. Но не все.

– Ты чего вскочил? – девушка в его кровати зевает и потягивается, переворачивается на другой бок и открывает один глаз, изучая его: – спи, рано еще.

– Знаешь, если бы ты так не старалась быть похожей – я бы ничего и не заподозрил. – сказал он: – кто ты такая?

– Чего? – она поднимает голову и сдувает с лица спутанные волосы: – ты о чем, Штилл?

– Кто ты такая? – повторяет он: – то что ты не Беатриче Гримани я уже понял. И я знаю где сейчас настоящая Беатриче. Наверняка осталась в Стеклянной Пустоши вместе с Альвизе. Получается, что выжил только я. – он качает головой: – сперва я хотел прирезать тебя во сне, но потом мне все же стало любопытно. Кто ты такая и чего тебе от меня нужно? Ты – из Древних? То, что призвал старик Северин и вселил в тело Гримани?

– О чем ты говоришь⁈ – девушка садится на кровати и трет лицо ладонями: – с ума сошел, придурок? Я – это я, а ты – идиот. Сам же знаешь, что у меня была потеря памяти, а теперь она понемногу возвращается и…

– К черту память. – тихо говорит Лео: – к черту память. Твое тело. Тебя продали на Верхнем рынке, у тебя была татуировка, синий цветок лилии, едва заметный, вот тут, под мышкой.

– Знаешь, я не собираюсь сидеть тут и оправдываться. – выпрямляет спину девушка: – ты понапридумывал себе черте-что… мало ли как магия на человека влияет! Этот цветок мог и выцвести под магией Северина. Или еще что. И… потом, когда ты меня разглядеть успел под мышками? Вчера вечером? Ну так вчера тут темно было, экономишь на свечах… давай сейчас посмотрим… – она задирает левую руку и пытается заглянуть себе под мышку: – не вижу. Посмотри ты.

– Погоди. – он чуть привстает и наклоняется вперед. На бледной коже, чуть ниже подмышечной впадины виднеется небольшой синий цветок. Татуировка лилии. Он смотрит на нее, смотрит долго.

– Ну так что там? Есть, нет? – наконец подает голос девушка: – я сама не вижу. Но такие вот мелкие значки, они же в сумерках не видны толком и…

– Есть. – отвечает он, выпрямляясь: – извини я в самом деле чего-то перенервничал, на тебя набросился с обвинениями. Ты же просто память потеряла… а татуировку я и правда не заметил вчера.

– Серьезно? Там есть татуировка? Я сама не вижу. Ну да ладно, есть и есть. – девушка опускает руку: – но что с тобой такое творится, Лео? Ты как будто сам не свой.

– Устал, наверное, – отмахивается он: – ты уж извини дурака. Давай собираться, что ли? День будет долгий.

Он откинул одеяло и сел на край кровати, спиной к ней. Потянулся за рубахой, что висела на спинке стула. Ткань была холодной, чуть влажной от ночной сырости. Он натянул её через голову, расправил на плечах.

За спиной зашуршало. Она тоже встала. Скрипнули доски пола под босыми ногами – два шага к окну, потом обратно к стулу, где лежала её одежда.

Лео взял штаны с пола. Встряхнул, проверяя карманы – привычка. Натянул, затянул шнурок на поясе. Нащупал ногой сапог, подтянул к себе.

Она одевалась молча. Он слышал шелест ткани – рубаха. Потом возню с завязками – штаны. Тихий щелчок пряжки – пояс. Всё правильно, всё в нужном порядке. Так одевалась настоящая Беатриче.

Лео натянул левый сапог. Притопнул. Потянулся за правым.

Краем глаза он видел, как она стоит у окна, спиной к нему. Утренний свет падал на её волосы – спутанные после ночи, золотистые на кончиках. Она подняла руки, собрала их в хвост, перехватила кожаным шнурком. Движение было плавным, отработанным. Так завязывают волосы люди, которые делали это тысячу раз.

Он натянул правый сапог. Притопнул. Встал. Потянулся к столу за ножом.

Она повернулась в тот же момент. Их взгляды встретились – на секунду, не дольше. Она чуть улыбнулась, уголком рта. Он кивнул.

Она подошла к стулу, взяла перевязь с метательными ножами. Накинула через плечо, привычным жестом поправила, чтобы рукояти легли правильно – под нужным углом, в нужном месте. Потом наклонилась, подобрала с пола свой пояс с коротким клинком. Застегнула.

Лео убрал нож в ножны на поясе. Проверил – легко ли выходит. Легко. Накинул куртку, застегнул три нижние пуговицы, верхние оставил.

Она надела свою куртку – ту самую, в которой пришла вчера. Кожа уже просохла за ночь, но ещё хранила слабый запах дождя. Или ему показалось.

– Готова? – спросил он.

– Почти. – она обернулась, оглядывая комнату. Её взгляд скользнул по кровати со смятыми простынями, по столу с пустым кувшином, по шкафу в углу, где сидел Нокс.

Кот смотрел на неё. Не шипел, не ворчал. Просто смотрел, не мигая, жёлтыми глазами.

Она отвернулась первой.

– Готова. – сказала она. – Идём.

Он открыл дверь, пропустил её вперёд. Она прошла мимо, задев его плечом – легко, случайно. Или не случайно.

Доски коридора скрипнули под её шагами. Под его – тоже, но чуть иначе, глуше. Она шла впереди, он – на полшага позади. К лестнице, вниз, к запаху овсянки и ворчанию Себастьяна.

– Давай пройдемся, я хочу кое-что тебе показать. – сказал он ей в спину.

– Давай, – откликается она. Внизу в зале с ними здоровается Себастьян, который хватает Лео за рукав и оттаскивает в сторону, вежливо кивнув Беатриче. Девушка кивает в ответ и говорит, что подождет снаружи. Хозяин «Королевской Жабы» смотрит ей вслед, потом поворачивается к Лео и на короткий миг сам становится похожим на вывеску собственного заведения – глаза выпучены, кожа бледная, едва не зеленая.

– Леонардо, мой мальчик. – говорит он, все еще держа его за рукав: – ты чего удумал⁈ Я понимаю все, ты одинокий, а эта твоя Тави как не живая ходит и в постели наверняка такая же, но связаться с этой Гримани⁈ У нее же по мужику в каждом кабаке!

– Значит и в этом теперь будет. – неуклюже шутит Лео.

– Леонардо, что ты такое говоришь! – всплескивает руками Себастьян: – а ты знаешь, что она с теми, кто ей надоел делает⁈

– А это точно слухи. – говорит Лео: – люди вечно все преувеличивают, и не надо про Маттео, Маттео сам напросился, и она с ним не спала. И вообще я занят сейчас, Себастьян, отцепись уже.

– Ой-ой, ничего ты не понимаешь, мальчик мой… – горестно качает головой Себастьян: – съест она тебя, съест, прожует, только косточки на зубах хрустнул и выплюнет. Клянусь Пресвятой Триадой, ты хороший мальчик, была бы у меня еще одна дочка на выданье, я бы за тебя сосватал, пусть про тебя и говорят на улицах что ты головорез, но я же вижу, что у тебя сердце доброе.

– Прямо уж доброе? – поднял бровь Лео.

– Еще какое, – расплывается в улыбке Себастьян: – я точно знаю. Слушай, я чего тебя остановил… ну помимо того, что о твоих делах сердечных беспокоюсь. Кстати! – он поднимает вверх толстый палец: – у семьи Молинари, что сразу за городом живет – дочка на выданье. Красавица, глаз не отвести, глупенькая что просто прелесть. Сам бы женился. Правда уже с сыном… но это потому, что глупенькая как раз. А что? Зачем тебе умная? От умных женщин одна головная боль, вот как от моей… послушай старика, мальчик и выбери себе глупенькую и красивую. Приданного там маловато, мельница и дом, но зато ты сразу член семьи Молинари! Знакомства и все такое…

– Мне идти пора. – говорит Лео, глядя на дверь, за которой скрылась Беатриче.

– Ладно, ладно. Хорошо. Не хочешь – не надо. – покладисто поднимает ладони вверх Себастьян: – не буду тебя упрашивать. Вот только если она и правда такая глупенькая, то кто-то обязательно это заметит, заметит и уведет ее первым! Давай смотрины организуем? А у них там за городом места такие что зятек, который за себя постоять может, да семью защитить – в самый раз будет.

Лео смотрит на Себастьяна. Прямо сейчас его волнует Беатриче, его волнует возможный розыск со стороны Святой Инквизиции, его волнует то, что ему Али Алхимик денег должен, а ему из города бежать нужно. И несмотря на это он все равно удивляется пронырливости Себастьяна. Вот если бы Тави такой была – цены ей не было бы! Но нет, она бледная немочь и жить не хочет. Себастьяну уже шестой десяток идет, а он живет и жизни радуется, еще и проворачивает схемы чтобы его женить на какой-то девушке из деревни у которой уже сын есть – чтобы семье позора не было, и чтобы у них на мельнице там сразу и батрак появился и охранник и все на свете. Бесплатно, потому что мельницу и дом он все равно продать не сможет, будет там работать пока отец с матерью не помрут… а там уже поздно будет.

– Иногда ты меня удивляешь. – говорит Лео: – ладно, я пошел. Вернусь к вечеру. И… скорее всего съеду скоро, имей в виду. Можешь пока меня рассчитать.

– Что? Но… погоди, Леонардо! Мой мальчик! Ты что обиделся? Да не буду я тебя сватать, чума им всем на головы! – всплескивает руками хозяин таверны, но Лео уже выходит за дверь.

На улице его ждет Беатриче, прислонившаяся к стене, увидев его она выпрямляется.

– Чего он хотел? – спрашивает она и прокручивает среди пальцев свой нож.

– Сватал меня. – честно отвечает Лео: – за какую-то девушку уже с ребёнком и мельницей. Всегда хотел быть мельником.

– Правда, что ли? – удивленно смотрит она на него.

– Угу. А чего? Я ж сын плотника, а не виконт как Альвизе, да будет ему земля пухом. – отвечает Лео: – мельник это тебе не плотник. Это постоянный кусок своего хлеба. Крепкий заработок, сытный стол, дети одеты-обуты, только налоги плати в казну и все.

– Леонард Штилл – мельник. – говорит Беатриче, шагая рядом: – с ума сойти. Самый настоящий мельник. В муке, белый весь, достает кошелечек, а в нем даже деньги белые от муки. И девушки что с тобой целоваться будут – поседеют от муки. Куда мы идем?

– На кладбище. – отвечает он.

Они шли через Нижний город, мимо знакомых переулков с их вечной грязью и запахом помоев. Утренний Тарг просыпался медленно, нехотя – торговки раскладывали товар на лотках, мальчишки-подмастерья тащили корзины с хлебом, где-то орал осёл, не желая тянуть телегу.

Лео вёл её короткой дорогой, через Соляной ряд, где воздух был густым от запаха рыбы и морской соли. Потом свернул на Медную улицу – здесь уже было почище, булыжники мостовой лежали ровнее, а дома стояли в два этажа, с настоящими стеклянными окнами, не затянутыми бычьим пузырём.

Беатриче шла рядом, молча. Иногда оглядывалась, словно узнавая места. Или, делая вид, что узнаёт.

За Медной улицей начинался подъём – дорога шла в гору, к Среднему городу. Здесь дома становились выше, а люди – чище. Лавочники в белых передниках, служанки с корзинами, стражники в начищенных нагрудниках. Никто не обращал на них внимания – двое в дорожной одежде, с оружием на поясах. Обычное дело для Тарга.

Они миновали площадь Трёх Фонтанов – один фонтан давно не работал, второй плевался ржавой водой, третий облюбовали голуби. Свернули на улицу Ткачей, потом на Кожевенную, потом через арку старых ворот – туда, где Средний город переходил в Верхний.

Здесь уже пахло по-другому. Не рыбой, не потом, не гнилью каналов. Здесь пахло деньгами – свежей выпечкой из дорогих пекарен, духами, цветами из садов за высокими стенами. Мостовая была выложена светлым камнем, а на углах стояли фонари с масляными лампами.

Кладбище начиналось за церковью Святого Эразма – массивной громадой серого камня с колокольней, уходящей в небо. Лео обошёл церковь слева, по узкой тропинке между стеной и живой изгородью.

Сначала – обычные могилы. Деревянные кресты, холмики земли, кое-где – каменные плиты с полустёршимися именами. Это для тех, кто мог позволить себе место на поверхности, а не в Катакомбах, где штабелями лежали кости бедняков.

Дальше – богаче. Кресты стали каменными, появились оградки из кованого железа, надгробия с резьбой и позолотой. Ангелы с отбитыми носами, плакальщицы со сложенными руками, черепа с крыльями – мода на украшения менялась, но мёртвым было всё равно.

А потом – усыпальницы.

Они стояли на холме, в самой старой части кладбища, под сенью древних дубов. Маленькие каменные домики с железными дверями, с гербами над входом, с витражными окнами, давно потускневшими от времени. Мраморные саркофаги виднелись сквозь решётки – белые, серые, розовые, с высеченными именами и датами. Здесь лежали те, чьи предки основали Тарг. Те, чьи потомки до сих пор сидели в городском совете и решали, сколько будет стоить соль и кого повесят на этой неделе.

Лео остановился у одной из усыпальниц – небольшой, скромной по местным меркам. Серый камень, железная дверь с простым замком, никаких ангелов и черепов. Только герб над входом – скрещенные мечи и рыцарский шлем на щите.

– Усыпальница рода де Маркетти. – сказал он: – я обещал Альвизе что если что-то пойдет не так, то я передам медальон его предкам. Пройдем внутрь. – и они прошли внутрь.

Внутри было холодно и пахло камнем, пылью и чем-то сладковатым – то ли старыми цветами, то ли тленом. Свет едва проникал сквозь узкие окна под потолком, затянутые паутиной и грязью. Глаза привыкали медленно.

Усыпальница была невелика – шагов десять в длину, пять в ширину. Стены из тёсаного камня, потемневшего от времени. В нишах по обе стороны – саркофаги, выдвинутые наполовину или задвинутые до упора. Некоторые были украшены резьбой: гербы, даты, имена. Другие – просто гладкие каменные ящики, безымянные и забытые.

В дальнем конце – ступени, ведущие вниз. Там, в глубине, лежали те, кто умер давно. Первые де Маркетти, основатели рода. Альвизе рассказывал об этом как-то ночью, после третьей бутылки вина. Говорил, что его прапрадед был пиратом, а прапрабабка – шлюхой из портового борделя. И что герб они нарисовали сами, потому что денег на геральдиста не было.

Лео прошёл вдоль стены, касаясь пальцами холодного камня. Остановился у одной из ниш – той, где саркофаг был задвинут не до конца.

– Помоги, – сказал он. – Нужно открыть.

Беатриче подошла, встала рядом. Вдвоём они ухватились за край саркофага и потянули. Камень заскрежетал по камню – звук, от которого сводило зубы. Саркофаг выехал из ниши на две ладони, потом на три.

– Крышка тяжёлая, – сказал Лео. – Давай вместе.

Они упёрлись ладонями в край крышки и сдвинули её в сторону. Внутри было темно. Беатриче наклонилась, заглядывая внутрь.

– Он же пустой? – сказала она, выпрямляясь.

Лео ударил.

Нож вошёл легко – между рёбер, чуть левее позвоночника. Туда, где сердце. Он знал, куда бить. Он проделывал это не в первый раз и знал, как лезвие скользит между костями, если угол правильный.

Она дёрнулась. Попыталась обернуться. Её рука метнулась к перевязи с ножами, но пальцы только скребнули по коже – сил уже не хватило.

Лео провернул нож.

Она осела на край саркофага. Изо рта вырвался хрип – не крик, не слово. Просто воздух, выходящий из лёгких. Её глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни боли. Только удивление. Искреннее, почти детское удивление.

Она смотрела на него. Губы шевельнулись – может, хотела что-то сказать. Но кровь уже заливала горло, и вместо слов вышло только бульканье.

Потом её глаза остекленели.

Она была лёгкой. Легче, чем должна быть девушка её роста. Он поднял тело, перевалил через край саркофага. Уложил на дно – руки вдоль тела, ноги прямо. Крышка встала на место с глухим стуком. Саркофаг вошёл в нишу – камень по камню, скрежет, тишина.

Он постоял рядом с саркофагом. Вздохнул.

– Не было у нее никакой татуировки, – сказал Лео тихо: – она скорее сдохла бы, чем позволила на себе знак рабыни начертать. Я уже знал, что ты – не она. Все чего я хотел узнать – человек ли ты или что-то другое. Так вот… человек не может заставить татуировку появится там, где ее только что не было. Когда вчера ты метнула нож – я среагировал как всегда – выставлением воздушной сферы, у меня круг на подкладке рубахи начерчен. Но твой нож пробил защиту. Беатриче так не умела. Ты слишком старалась. Прежняя Беатриче не была такой хорошей, такой понимающей, владеющей любой магией и умеющей все на свете. Я не знаю кто ты такая, но это уже не важно. Прощай, ненастоящая Беа. Жаль что я потратил на тебя время…

Глава 4

Колокола Святого Престола звонили к полуденной молитве. Их голоса плыли над черепичными крышами, над куполами сорока храмов, над шпилями, что пронзали небо как каменные молитвы. Альберио – сердце веры, город-чудо, место, где Триада явила себя людям тысячи лет назад.

По крайней мере, так было написано в древних священных текстах, так утверждали ученые авторитеты, так учили в школах и академиях и такова была официальная позиция Святой Церкви.

Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции, знал этот город слишком хорошо, чтобы верить в чудеса. Он видел, как под мраморными плитами текут сточные воды. Видел, как в тени золотых алтарей заключаются сделки, от которых отшатнулся бы любой честный вор. Видел, как кардиналы улыбаются друг другу на литургии, а потом пишут доносы в личную канцелярию Патриарха, как они предаются похоти и разврату, как объедаются деликатесами и упиваются вином, как нарушают каждую из Двенадцати Заповедей.

Альберио был красив. Альберио был свят. И Альберио был гнилым насквозь. Была бы его воля он бы обязательно прошелся по этому городу каленым железом, выжигая гниль и гнусь из рядов Святой Церкви, вырывая сорняки и отделяя зерна от плевел… и именно поэтому никто и никогда не даст ему такой власти. На таком уровне упоминание Заповедей воспринимается всеми окружающими как несмешная шутка, потому что это город Святого Престола, столица всех верующих мира, город Патриарха. Здесь не говорят о Заповедях или о том, как быть духовно чистым и истинно верующим, здесь решаются судьбы мира. Это – политика. А в политике нет места таким как он. Таких как Томмазо Верди называют опасными фанатиками и стараются держать поближе – не как друзей, а как опасных псов, за которыми нужен глаз да глаз. Он усмехнулся своим мыслям. Сколько времени прошло с той поры как он самолично возглавлял центурию Братьев по Вере, преследуя ведьм и демонических приспешников по всему континенту?

Он шёл по галерее Святого Амвросия – своему любимому месту во всём городе. Мраморные колонны, тёплые от солнца, увитые плющом. Пол из полированного травертина, в котором отражалось небо. Фрески на сводчатом потолке – святой Амвросий изгоняет демонов, святой Амвросий исцеляет прокажённых, святой Амвросий возносится в золотом сиянии. Фрески писал Маэстро Лоренцетти двести лет назад, и краски до сих пор горели так, словно их нанесли вчера.

Между колоннами открывался вид на город. Внизу, за балюстрадой, лежал Альберио как на ладони: лабиринт улочек, площади с фонтанами, дворцы знати, приюты для паломников, бесконечные церкви, церкви, церкви. А над всем этим – громада Патриаршего дворца, белого как сахар, с куполом, покрытым золотом. Говорили, что в ясный день этот купол виден за сорок миль.

Томмазо остановился у балюстрады, положил ладонь на тёплый камень. Где-то внизу шла процессия – монахи в коричневых рясах несли статую Святой Агаты, покровительницы Альберио. За ними тянулась толпа паломников, пели хоралы. До галереи долетали только обрывки – «…славься, славься, во веки веков…»

– Квестор Примус!

Он обернулся. К нему приближался молодой священник в белой рясе с золотой вышивкой – личный секретарь кого-то из влиятельных. Томмазо поморщился, эта манера молодых делать из рясы, предмета изначально предельно функционального и подчёркивавшего равенство всех перед Богом – предмет роскоши… это его раздражало. Ряса из белого шелка с позолотой, дорогие благовония, выщипанные брови и умащенная маслами тонзура на голове – разве это надлежащий вид для священника? Мысленно он представил этого щеголя у себя в центурии и улыбнулся. Так добродушно как только мог.

– Квестор Примус Верди, – священник поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше, ни меньше. – Его Преосвященство кардинал Морозини передаёт вам приглашение на вечернюю трапезу.

– Передайте Его Преосвященству мою благодарность, – ответил Томмазо. – К сожалению, сегодня я занят.

– Его Преосвященство будет огорчён.

– Его Преосвященство переживёт.

Секретарь чуть дёрнул щекой – единственный признак раздражения. Поклонился снова и ушёл, чеканя шаг по мрамору. Томмазо проводил его взглядом. Морозини не отступится. Год назад кардинал пытался перетянуть его в свою фракцию – обещал место в Совете Бдящих, влияние, близость к Патриарху. Томмазо отказался. С тех пор приглашения приходили каждую неделю, как напоминание: предложение всё ещё в силе. И как угроза: отказываться вечно не получится. Альберио, Святой Город, город политики и интриг.

Он пошёл дальше по галерее. Навстречу попался епископ Ровиго – тучный, краснолицый, в рясе из дорогой шерсти. Епископ кивнул, Томмазо кивнул в ответ. Они не любили друг друга: три года назад Томмазо вёл дело о растлении послушников в приходе Ровиго. Виновных нашли, осудили, но епископ затаил злобу – считал, что его опозорили публично.

За епископом шли двое монахов в серых рясах – из Ордена Книжников, хранителей библиотек. Эти смотрели на Томмазо иначе: с почтением, но и с опаской. Инквизицию не любил никто. Боялись – да. Уважали – иногда, хотя больше все же боялись. Но не любили.

Галерея вывела его к лестнице, ведущей вниз, во внутренний двор Коллегии. Здесь было людно: монахи в чёрном, священники в белом, инквизиторы в сером, секретари в коричневом, послушники в некрашеном холсте. Все куда-то шли, все что-то несли, все с кем-то шептались.

У фонтана в центре двора – мраморный ангел лил воду из кувшина в бассейн – сидела группа студентов. Молодые, лет по семнадцать-восемнадцать. Будущие инквизиторы, если доживут до выпуска. Один из них заметил Томмазо и толкнул соседа локтем. Зашептались.

Томмазо сделал вид, что не заметил. Он знал, что о нём говорят. Знал, что его дела изучают на лекциях. Культ Безымянных в Каррадо. Ковен в Северных болотах. Раскрытие дела герцога Моравского, когда представитель высшего света оказался приспешником демонов, да не просто еретик, что книжки запретные почитывает или травкой хворобу прогоняет, а настоящий приспешник, с контрактом и артефактами из Древней Эры, приносящий в жертву юношей и девушке в подвале своего замка, в обмен получивший невероятное везение в делах военных и запретную магию. Дело Красной Мессы, о котором все предпочли забыть, но, как назло, чем больше наверху пытались запретить – тем больше слухов ходило среди священников и послушников.

Про Северные болота до сих пор рассказывали страшные истории. Как он потерял там половину отряда и два пальца на левой руке. Как три дня выходил из топей, неся на спине раненого товарища. Как сжёг ковен вместе с болотом – просто поджёг торф и смотрел, как всё тонет в дыму и пламени.

Про Красную Мессу же напридумывали всякого несмотря на то, что дело было засекречено задним числом. Томмазо остался единственным выжившим, и шрам на его шее – от уха до ключицы – был единственным напоминанием о той ночи.

Он поднял руку к шее. Машинальный жест, привычка.

– Квестор Примус! Квестор Примус Верди!

Он обернулся. Трое студентов всё-таки набрались смелости подойти. Глаза горят, щёки раскраснелись.

– Квестор Примус, – выдохнул первый, самый смелый, – это честь… мы изучаем ваше дело о Каррадо… магистр Орландо говорит, что это образец следственной работы…

Он молча посмотрел на студентов. Юноши с горящими глазами, энтузиазм и вера, смелость и желание послужить человечеству, покарать зло и дать добру восторжествовать… когда-то он и сам был таким же наивным и ничего не понимающим.

Студенты смотрели на него с тем особым выражением, которое он научился распознавать давно. Благоговение, смешанное с голодом. Они хотели быть как он. Хотели шрамов, историй, уважения. Не понимали, что шрамы – это мёртвые друзья, которых не вернуть. И если он сейчас скажет им об этом – они его не поймут. Чтобы они начали понимать каждому из них нужно похоронить своих мертвецов, друзей, товарищей, членов семьи…

Он молча кивнул им и пошёл дальше, оставив за спиной в недоуменном молчании.

Через двор, мимо фонтана, к северной аркаде. Там обычно было тише – меньше проходной двор, больше тупик. Скамьи под старыми оливами, тень, прохлада.

Там он и увидел её. Мать Агнесса сидела на каменной скамье, одна. Без свиты, без охраны, без сопровождения. Это само по себе было странно – настоятельница боевого монастыря, командир Ордена Святой Агаты, героиня Зимней кампании. Такие люди не сидят в одиночестве на скамейках.

Томмазо подошёл ближе. Она подняла голову. И он увидел, что она постарела. Нет, не так. Она выглядела выжатой. Как тряпка, которую слишком сильно скрутили. Глаза запали, скулы обострились, в волосах под чепцом – седина, которой раньше не было.

– Томмазо, Квестор Примус в городе Святого Престола. Конечно же ты тут. – сказала она. Голос был тот же – низкий, спокойный.

– Агнесса. Преподобная Мать. – Он сел рядом, не спрашивая разрешения. Они знали друг друга слишком давно для церемоний. Сорок лет назад он – тогда молодой следователь – вытащил её из подвала культистов в Ферраро. Ей было девятнадцать, она была послушницей, её держали три дня в темноте. Она выжила из чистого упрямства.

С тех пор их пути пересекались много раз. Не друзья – слишком разные. Но что-то большее, чем коллеги.

– Ты выглядишь отвратительно, – сказал он: – как твое здоровье?

– Комплименты всегда были твоей слабой стороной.

– Потому что я не говорю комплименты. Ты выглядишь отвратительно. Что случилось? Гниль Святого Города захватила и твои мысли?

Она помолчала. Смотрела на фонтан – тот же ангел, та же вода, то же бессмысленное журчание.

– Последнее дело. – сказала она: – было тяжеловато. Никогда такого не видела. Не слышал?

– Нет. Меня тут старательно удерживают от новостей и поспешных решений. За каким-то демоном я нужен Патриарху или кому-то из его окружения в городе. Конклав же предпочитает меня не замечать, я для них как мертвая муха в пудинге – если сделать вид что ее нет, то вкус не изменится… просто надо ложкой мимо орудовать. Так как твое здоровье?

– Целители говорят, что все в норму придет, нужно только время. И нельзя напрягаться. – отвечает она: – так что беспокоиться не о чем. Я же в Альберио, а не на Северных болотах.

– Иногда тут опаснее чем там. – отвечает он: – где тебя так помотало?

– Дело Северина Тремальо. Ментальная магия, иллюзии. – Она повернулась к нему. – я вела его еще с Вальденхайма. Наткнулась на след в Тарге.

– Это же Латерана? – уточняет он.

– Да, – кивает она: – но он еще в столице наследил. Похищал молоденьких девушек и насиловал их, запудрив мозги Пеленой Майи. Они могли видеть что угодно и даже чувствовать что угодно – прекрасные балы, высший свет, любимого человека, а на самом деле был лишь грязный подвал и цепи. Так он начинал. В Вальденхайме я почти взяла его, но он исчез и какое-то время о нем не было слышно. Так что я даже подумала, что он все-таки помер от случайной стрелы во время погони, но потом кто-то вскрыл усыпальницу на юге Гельвеции. Похитили мощи Святой Бернарды, нетленную девочку-мученицу прежней эпохи.

– Слышал о такой. – кивает он: – выставлена в Кремене, в большом соборе.