Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Корабль назывался «Чёрная Марта». Трёхмачтовая каракка, пузатая, просмолённая до черноты, с заплатами на парусах и бортами, покрытыми ракушками ниже ватерлинии. Она стояла у дальнего пирса, покачиваясь на мутной воде, и пахла всем сразу: дёгтем, мокрой пенькой, тухлой рыбой и чем-то еще, не менее отвратительным.

Рекрутов гнали к сходне строем по двое, нос в затылок. Конвоиры – солдаты в потёртых мундирах с львом Арнульфа на рукаве – покрикивали лениво, без злости, как пастухи на привычное стадо. Один, с рябым лицом и палкой в руке, время от времени тыкал ею в спины отстающих:

– Шевелись! Не на прогулке!

Лео шёл в середине колонны, стиснутый чужими плечами и локтями. Сто двадцать человек, может больше – он не считал. Вокруг были такие же, как он: серые лица, пыльная одежда. Кто-то шептал молитву, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто молчал, глядя под ноги.

Он не оборачивался. Тарг остался позади – каменные стены, кривые улочки, «Королевская Жаба» с её запахом эля и жареного лука. Тави, которую уводили люди в серых плащах. Алисия, лежащая в сырой земле у старой мельницы. Нокс, о котором обещал позаботиться Себастьян.

Всё это было уже не его. На сходне пришлось ждать. Впереди что-то застопорилось – крики, ругань, звук удара. Лео стоял, глядя на чёрный борт «Марты», на облупившуюся краску, на верёвочные лестницы, свисающие с фальшборта. По вантам карабкался босоногий юнга, боцман орал на него снизу, и ветер относил слова в сторону.

Наконец колонна двинулась. Сходня прогибалась под ногами, пахло смолой и гнилыми водорослями. На палубе суета: матросы тянули канаты, катили бочки, кто-то возился со свёрнутым парусом. Рекрутов оттеснили к левому борту, как скот в загон.

– Стоять здесь! Не расходиться!

Лео огляделся. Палуба была заставлена всем подряд: бухты канатов, какие-то бочки и ящики, мешки с мукой, сложенные рядом с решётками люков, из которых тянуло сыростью и дегтем. На корме, под навесом из парусины, он заметил стол, за которым сидел офицер – сухой, с коротко стрижеными волосами и серыми глазами. Рядом стоял широкоплечий мужчина в накидке с цветами Короля-Узурпатора и с нашивкой с изображением короны и щита, похожий на каменную тумбу. Тут же сидел тощий писарь с пером за ухом. Второе перо он держал в руке, быстро записывая вслед за офицером.

Офицер листал бумаги в кожаной папке. На столе перед ним лежала связка медных жетонов на кожаных шнурках.

– По одному! – рявкнул широкоплечий с нашивкой на рукаве: – Имя, откуда, что умеешь! Не мямлить!

Очередь двигалась быстро. Офицер почти не смотрел на лица – смотрел на руки. Мозоли, шрамы, как человек держит себя. Иногда задавал вопрос, иногда просто кивал писарю. Жетон на шею – и в сторону, следующий.

– Имя.

– Курт Бауэр, господин. Из Граца. Умею… ну, копать умею. И носить.

– Копьё, третий ряд. Жетон. Следующий.

Лео наблюдал. Тех, кто выглядел покрепче, офицер отправлял к широкому мужчине с нашивкой – в первые ряды. Тех, кто послабее или помоложе – в третий ряд, на подхват. Больных и совсем уж доходяг – в сторону, в «маршевую роту», как буркнул писарь.

Перед Лео в очереди оказался тот здоровенный бугай по кличке Кабан. Он протиснулся вперёд, растолкав двоих, и встал перед столом, расправив плечи.

– Бруно Штоссер. Деревня Загребеньки. Умею драться. Могу и кишки при случае выпустить, не поморщусь. Да я бывалый, у кого хочешь спроси…

Офицер поднял глаза. Секунду смотрел на расплющенный нос, на бычью шею.

– Щитовая шеренга. К Шпанглеру. Жетон – двадцать три.

Кабан ухмыльнулся, сгрёб жетон и отошёл, бросив через плечо взгляд на Лео. Его взгляд Лео не понравился, нехороший такой взгляд, оценивающий.

– Следующий.

Лео шагнул к столу.

– Имя.

– Альвизе Конте. Урожденный де Маркетти. – при этих словах офицер поднял на него глаза и откинулся назад, изучая.

– Благородный?

– Да не то чтобы очень. Обедневший род. – пожал плечами Лео, ругая себя за то, что вставил это «урожденный де Маркетти». Покойный Ал вставлял это свое «урожденный» по поводу и без, дескать не просто бастард благородного роду, но «урожденный», то бишь родившийся в семье и только потом лишенный привилегий. Не то, чтобы это на что-то влияло, во всем остальном Альвизе был такой же головорез и голодранец как и все они, но он свой титул носил с особой гордостью, уверял что рано или поздно вернется в род и все кто его выгнал – обязательно пожалеют.

– В первый раз вижу, чтобы благородный дейн своим родом не хвастал. – хмыкнул офицер: – но ты записан у меня как рекрут, дейн Конте.

– Так и есть.

– Фехтовать обучен значит? – быстрый взгляд на руки: – и поработать тоже пришлось?

– Так и есть, дейн…

– Герр. Герр лейтенант Клеменс. Клеменс Дитрих. – представляется офицер: – значит и фехтовать умеешь и людьми командовать. Хорошо… а родом откуда?

– Из Тарга.

– Чертов гадюшник. Что-то еще умеешь?

Лео помедлил. Секунда – но он знал, что Дитрих заметил эту паузу.

– Держать строй, командовать, – сказал он. – Читать следы. Рисовать карты. Планировать. Устраивать засады. Снимать караульных в ночи. Стрелять из арбалета. Еще перечислять?

– От чего бежишь, благородный дейн Конте? Барон? Граф? – прищурился офицер.

– Виконт. – отвечает Лео, уже успевший пожалеть, что представился именем товарища. Первое что на ум пришло, вроде как почтить память, а в результате приходится выкручиваться… впрочем Альвизе не сильно-то благородно себя вел, пьяница, бабник и авантюрист… ах, да еще и картежник.

– Виконт. – офицер прожевал слово с явным неудовлетворением: – если и правда умеешь все что сказал – значит в егеря пойдешь. Но… – он качнул головой: – на общих основаниях. В строю у нас все равны, кроме командира. А пока… Щитовая шеренга. К Шпанглеру. Жетон не потеряй. – он бросил ему жетон и уже повернул голову.

– Следующий!

Повинуясь указаниям Лео спустился по скользкой лестнице, держась за осклизлые перила. Внизу было темно – только пара масляных фонарей качалась на крюках, бросая жёлтые пятна света на мокрые доски. Потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться; высокие задевали балки головой, и ругань то и дело вспыхивала в разных углах.

Воняло. Трюмная вода – мутная жижа на дне, которую время от времени откачивали насосами. Просмолённые канаты. Крысиный помёт. Сто с лишним тел в тесном пространстве, и каждое потело от страха, от жары, от духоты.

Вдоль бортов тянулись деревянные шпангоуты, между которыми было втиснуто всё: бухты запасных канатов, свёрнутые паруса в парусиновых чехлах, бочки с водой и солониной, ящики с инструментом. У кормовой переборки громоздился ручной насос – деревянная колода с рычагом, от которой уходила труба за борт. Рядом стояли вёдра, швабры, черпаки – всё, чем рекруты будут вычерпывать воду, если трюм начнёт набирать.

Гамаки висели в два яруса, верёвочные, засаленные до черноты. Их подвешивали к балкам на крюках, и они раскачивались при каждом движении корабля как маятники в часах. Между гамаками – проходы, такие узкие, что двоим не разойтись. Кто-то уже лежал, кто-то сидел на тюках, кто-то стоял столбом, не понимая, куда деваться.

– Шевелись! Не стоять! – орал капрал Шпанглер, протискиваясь между телами. Он был невысокий, жилистый, с лицом, похожим на кулак – сплошные углы и шрамы. – Кто к Шпанглеру, в щитовики – сюда! Гамаки по левому борту, от мачты до переборки! Вещи под себя! Кто займёт чужое место – получит кулаком в зубы!

Лео двинулся в указанную сторону, протискиваясь между мокрыми спинами и локтями. У грот-мачты – толстенного столба, уходящего сквозь палубу вверх – было чуть свободнее. Здесь качало меньше, и здесь уже обосновались те, кто пришёл раньше.

Кабан был тут. Он развалился в нижнем гамаке, закинув руки за голову, и жевал щепку. Увидев Лео, ухмыльнулся:

– О, никак сам Виконт пожаловал. Урождённый. – Он сплюнул на пол. – Тут тебе не графские покои, благородный дейн. Тут все равны.

Лео не ответил. Нашёл свободный гамак – верхний, у самой переборки, где каждый крен валил в стену – и закинул туда свой мешок. Не лучшее место. Но и не худшее.

Рядом устраивался тот самый тощий парень с рыбьими глазами – Никко, как он потом представился. Он возился со своим гамаком, не понимая, как влезть, и узелок-оберег на его шее болтался, как маятник.

С другой стороны, через проход, неторопливо затягивал узлы Мартен – жилистый, со шрамом через подбородок. Он делал всё молча, точно, экономно. Так двигаются люди, которые привыкли беречь силы.

– Первый раз? – спросил он Никко, не поднимая глаз.

– Д-да. А вы?

– Нет. – Мартен затянул последний узел. – Не стой под балкой. Качнёт – головой приложишься.

Никко торопливо сдвинулся в сторону.

Чуть дальше, у соседнего гамака, уже вертелся Лудо – щуплый паренек, с лисьей улыбкой и бегающими глазами. Он успел раздобыть где-то лишнюю тряпку, которую подстелил под себя, и теперь озирался, прикидывая, кому бы её продать.

– Господа! – он поднял руку, как торговец на рынке. – Кому мягче лежать – имею подстилку. Почти новая. За три медяка или за услугу.

– Засунь её себе знаешь куда, – буркнул кто-то из темноты.

– Невежливо, – Лудо ничуть не обиделся. – Но я запомню.

Капрал Шпанглер прошёлся вдоль рядов, пересчитывая головы.

– Сорок два рыла. Все на месте. – Он остановился посреди прохода. – Слушать сюда, ублюдки. Правила простые. Жрать – по колоколу, вышли на палубу, получили порцию, спустились вниз. Срать – на носу, в гальюн, по ветру. Кто обделается в трюме – будет вылизывать языком. Воду не пить, будете потом животом маяться и дристать дальше, чем видите. Брагу и эль выдаем два раза в день во время кормежки. Кто полезет к бочкам без спросу – получит плетью. Кто полезет на палубу без приказа – получит плетью. Кто будет драться – получит плетью. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда устраивайтесь. В лагерь приплывем через три дня, если попутный ветер будет, а то и через неделю. Ах, да! Вы теперь, собачий потрох – солдаты Его Величества! А это значит, что и закон для вас теперь один – воинский устав. И по нему за бунт или неподчинение только одно наказание – повесить за шею пока не помрете. Ясно⁈ То-то же…

Он ушёл, а трюм загудел, как улей. Люди обживались: искали место для вещей, ругались из-за гамаков, перешёптывались. Где-то в углу кого-то уже стошнило – корабль ещё не отошёл от пирса, а морская болезнь уже начала собирать свою дань.

Лео лежал в гамаке, глядя в низкий потолок. Балки, фонарь, качающиеся тени. И запах… он уже почти его не чувствовал, видимо привык.

Корабль качнулся сильнее – видимо, отдали швартовы. Где-то наверху заорал боцман, затопали босые ноги матросов, заскрипели канаты. «Чёрная Марта» отходила от пирса.

Морской быт наладился сразу же, было видно, что офицерам и ветеранам не впервой. В свое время Бринк Кожан как-то сказал, что главное в армии это чтобы солдат бездельем не маялся, потому что такой солдат больше для своих опасен становится чем для врага. И в армии Арнульфа этому правилу следовали неукоснительно.

По колоколу выгоняли на палубу. Солнце било в глаза после трюмной темноты, ветер хлестал по лицу, и «Чёрная Марта» переваливалась с волны на волну, как пьяная баба. Половина рекрутов сразу позеленела, кто-то не успел добежать до борта и облевал палубу – за что тут же получил шваброй по хребту и приказ драить до блеска.

Кормили из общего котла. Похлёбка – мутная жижа с разваренной крупой и волокнами солонины, жир плавал сверху радужной плёнкой. К ней – сухарь, твёрдый как камень, который приходилось размачивать в той же похлёбке, если хотел сохранить зубы. И кружка браги – тёплой, кисловатой, но хотя бы не воняющей тухлятиной.

– Жрите что дают, – Мартен сунул свой сухарь под мышку, разламывая: – пока дают.

Никко давился, но ел. Лудо как-то умудрился выменять у соседа вторую порцию сухарей – за что, осталось неизвестным. Кабан жрал, чавкая, как свинья у корыта, и поглядывал по сторонам маленькими злобными глазками.

После еды – работа. Шпанглер гонял их без жалости: качать насос, вычёрпывать воду из трюма, скоблить палубу, таскать бочки, сматывать канаты. Работа была тупая, тяжёлая, монотонная – и в этом был смысл. Уставшие люди не бузят. Уставшие люди падают в гамаки и спят.

Лео работал молча, ровно. Не быстрее других, не медленнее. Не высовывался, не отлынивал. Шпанглер скользнул по нему взглядом пару раз, но ничего не сказал – и это было хорошо. Незаметность – лучшая защита. Пока.

К вечеру качка усилилась. «Марта» скрипела всеми своими старыми костями, волны били в борт, как кулаки в дверь. В трюме стало совсем худо – воняло блевотиной, стонами и отчаянием. Фонари раскачивались, тени плясали по стенам, и кто-то в углу молился так громко, что Шпанглер рявкнул на него заткнуться.

Лео лежал в гамаке, глядя в потолок. Качка его не брала – он бывал на кораблях раньше, пусть и недолго. Но сон не шёл. Слишком много звуков: храп, стоны, скрип дерева, плеск воды за бортом. И мысли – те, от которых не сбежишь.

Тави. Алисия. Нокс. Себастьян. Всё, что он оставил. Беатриче, которая так и осталась в Стеклянных Пустошах. Правильно ли он сделал, что убил нечто, что заняло ее место? А что если оно не умерло? Потом он вспоминал что именно поэтому затолкнул нечто в саркофаг и задвинул в нишу, даже если оно не умерло – то все равно умрет. Выдвинуть саркофаг из ниши, находясь внутри никак невозможно…

Еще он думал о Тави, о том, что девушка-ашкенка все-таки нашла свою смерть, как и хотела. О том, что люди в красно-черных рясах забрали у него магистра Шварц, которая никому плохого не сделала, забрали и Тави. И… если так подумать что вся эта история с Северином из-за них произошла, так что и Альвизе с Беатриче из-за проклятых черно-красных погибли. Если он наберется сил, то покончит с ними.

Еще он думал о Ноксе. Он знал что кот без него не пропадет, Себастьян обожал его, да и крыс тот душил исправно, внося свой вклад в процветание «Королевской Жабы», но без него на душе было скверно.

И конечно Алисия… вернется ли он к ней вообще? Сможет ли сдержать свое слово?

С такими мыслями он и заснул.

На второй день Кабан начал наглеть. Началось с мелочей. Толкнул одного «случайно». Отобрал сухарь у другого – «ты всё равно жрать не хочешь, зелёный весь». Занял чужое место у борта, когда выводили на палубу. Проверял границы. Смотрел, кто прогнётся.

Худощавый Никко прогнулся первым.

Это случилось вечером, после ужина. Рекруты спускались в трюм, толкаясь в узком проходе между гамаками. Никко шёл впереди Лео, прижимая к груди свою миску – он не доел похлёбку, хотел оставить на потом.

Кабан вырос перед ним, как скала.

– О, рыбёшка, – он ухмыльнулся, глядя сверху вниз. – Чего это ты прячешь? А ну, покажь.

– Это… это моё, – Никко попятился, но сзади уже напирали другие.

– Твоё? – Кабан шагнул ближе. – А я думал, тут всё общее. Мы же товарищи, а? Братья по оружию. Делиться надо.

Он протянул руку – огромную, как лопата – и сгрёб миску вместе с рукой Никко. Тот пискнул, попытался вырваться, но куда там.

– Пусти… пусти, я…

– Чего? Не слышу. Громче говори.

Лео остановился в двух шагах. Смотрел.

Вокруг уже образовалось кольцо – люди всегда останавливаются поглазеть на чужую беду. Мартен стоял у своего гамака, скрестив руки на груди. Лудо куда-то испарился – у него было чутьё на неприятности. Шпанглера не было видно, он ушёл наверх с докладом.

– Я сказал – пусти! – Никко дёрнулся, и миска выскользнула из его рук. Похлёбка плеснула на палубу, на сапоги Кабана.

Тишина.

Кабан посмотрел вниз. Потом поднял глаза на Никко. В них не было злости – было предвкушение.

– Ты. – голос был тихий, почти ласковый. – Ты, рыбёшка, только что испортил мне сапоги. Хорошие сапоги. Дорогие.

– Я не хотел… я…

– Будешь вылизывать. – Кабан положил руку ему на плечо и надавил вниз. – На колени, рыбёшка. И вылизывай.

Никко затрясся. Ноги у него подгибались – то ли от страха, то ли от давления.

– Я… я не…

– На колени, я сказал.

Лео шагнул вперёд. Ему не было особенно жалко Никко, тот был слишком слаб для армии, слишком слаб для прямой конфронтации, слишком слаб для этого путешествия и вероятно слишком слаб для жизни. Такие как он умирают первыми. Однако Кабана нужно было ставить на место, нужно было обозначать с кем они тут дело имеют, а как это сделать? Драться? Глупости. Все взрослые мужики тут, подумаешь драка.

Кабан перевёл на него взгляд.

– О. Виконт. – Он не убрал руку с плеча Никко. – Чего надо, благородный дейн? Тоже хочешь полизать?

Лео молчал. Смотрел ему в глаза – прямо, спокойно, без выражения.

– Чего молчишь? Язык проглотил?

Молчание.

Кабан ухмыльнулся шире, но что-то в его глазах дрогнуло. Лео видел это – видел, как где-то глубоко, под слоем наглости и злобы, шевельнулась неуверенность. Он не понимал. Люди, которых он прижимал, всегда реагировали одинаково: либо огрызались, либо прогибались. И то, и другое было понятно. Но сейчас он не понимал, что делать. Лео знал, что он видит в его глазах. Он едва приподнял уголки рта, обозначая улыбку.

– Ну ты сам напросился! – рыкнул Кабан и с размаху ударил кулаком. Лео чуть наклонил голову вперед, принимая удар на лоб и Кабан шипит, трясет кистью в воздухе.

– Эй! Что там за шум⁈ – послышался голос капрала Шпанглера: – что за толпа? Плетей захотелось⁈

– Мы еще не закончили… – зашипел Кабан, отходя от Лео. Все поспешили разойтись по своим местам. Никко благодарно кивнул Лео.

Наступила ночь, но свежесть так и не пришла, в трюме было душно. Фонари погасили – экономили масло. Трюм утонул во тьме, и только из-под крышки люка сочился тусклый свет луны. Храп, стоны, бормотание во сне. Кто-то скулил в углу – тихо, по-собачьи, стараясь не разбудить соседей. Гамаки скрипели в такт качке, и «Чёрная Марта» стонала всеми своими старыми досками.

Лео лежал с закрытыми глазами. Не спал – ждал. Он слышал, как Кабан ворочается в своём гамаке. Слышал его дыхание – тяжёлое, злое. Прошёл час. Может, два – в темноте время тянулось иначе. Храп стал ровнее, глубже. Трюм спал.

Шорох.

Едва слышный – скрип верёвок, шелест ткани. Кто-то выбирался из гамака. Тяжёлый, грузный. Старался двигаться тихо, но половицы всё равно поскрипывали под весом.

Лео приоткрыл глаза, прислушался. Улыбнулся своим мыслям. Наконец-то можно не гадать, правильно ли он поступает, верно ли он сделал выбор и какого черта он тут вообще делает. Наконец он может заняться делом, зная, что это единственный возможный выбор.

Тень. Большая, сгорбленная. Двигалась между рядами гамаков, осторожно переступая через спящих. Лео нащупал рукоять короткого ножа. В трюме будет неудобно… но если этот идиот решит напасть на него ночью…

Тень прошла мимо – к лестнице. К люку.

Лео лежал неподвижно, считая удары сердца и не веря в свою удачу. Этот парень идиот.

Потом он бесшумно скользнул из гамака.

Его ноги коснулись мокрых досок. Он замер на мгновение, прислушиваясь. Никто не проснулся. Мартен лежал на боку, лицом к переборке – но дышал слишком ровно.

Лео двинулся к лестнице.

Люк был приоткрыт – Кабан не стал закрывать за собой. Лео поднялся по ступеням, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть. Высунул голову наружу.

Палуба была пуста. Вахтенный дремал на носу, привалившись к бухте каната – Лео видел его силуэт на фоне звёздного неба. Луна пряталась за облаками, и тени лежали густые, чёрные.

Кабан стоял у правого борта, спиной к люку. Справлял нужду за борт – журчание едва слышно за плеском волн. Он что-то бормотал себе под нос, и Лео разобрал: «…Виконт сраный… покажу ему… завтра…»

Лео двигался как тень. Как учил когда-то Бринк Кожан: «Не крадись – плыви. Земля тебя держит, не ты её». Босые ноги на мокрых досках, перенос веса с пятки на носок, ни звука, ни шороха. В книгах что читала Беатриче в такие моменты герои обожали монологи – чтобы жертва поняла за что и что именно с ними будет. Но это не книга.

Он возникает за спиной у Кабана, одним движением зажимает ему рот и тут же – вонзает нож в спину, туда, где расположена правая почка. Кабана выгибает, вытягивает в спазме. Лео знал, что сейчас можно уже отнять руку от рта – он все равно уже не крикнет.

Толчок.

Всплеск.

Негромкий, почти неслышный за шумом волн. Лео отступил от фальшборта, скользнул обратно к люку. Вахтенный на носу даже не шевельнулся – спал крепко, пьяная скотина.

Через минуту Лео уже лежал в своём гамаке, глядя в темноту. На душе было хорошо. Никаких вопросов. Он закрыл глаза и уснул крепким сном без сновидений.

Утро началось с крика.

– Построение! Все наверх! Живо, ублюдки!

Голос Шпанглера резал уши, как ржавый нож. Рекруты выбирались из гамаков, сонные, помятые, спотыкаясь друг о друга. Лео поднялся вместе со всеми – лицо спокойное, движения неторопливые.

На палубе было холодно. Ветер нёс солёные брызги, небо хмурилось серыми тучами. «Марта» шла под всеми парусами, и берег давно исчез за горизонтом.

Рекрутов выстроили вдоль левого борта. Шпанглер шёл вдоль строя, пересчитывая головы, и лицо его было мрачнее тучи.

– … тридцать девять, сорок, сорок один… – он остановился, нахмурился. Пересчитал снова. – Сорок один. Где сорок второй?

Молчание.

– Я спрашиваю – где сорок второй⁈ Штоссер! Бруно Штоссер! Где этот боров⁈

Люди переглядывались, пожимали плечами. Никто не знал. Никто не видел.

На корме появился лейтенант Дитрих – застёгнутый на все пуговицы, с лицом, вырезанным из камня. За ним шёл капитан корабля, седой и обветренный.

– Что случилось? – спросил Дитрих.

– Не хватает одного, герр лейтенант. Штоссер. Здоровый такой, из деревни…

– Я помню, кто такой Штоссер. – Дитрих оглядел строй. – Когда его видели в последний раз?

Молчание.

– Вечером, – подал голос кто-то. – На ужине был. Потом… не знаю. Спали все.

– Вахтенный! – рявкнул капитан. – Матрос Греве!

Вахтенный – тот самый, что дремал ночью на носу – выступил вперёд. Лицо бледное, глаза бегают.

– Я… господин капитан… я не…

– Кто-нибудь поднимался на палубу ночью?

– Н-нет, господин капитан. То есть… я не видел. Я… – он сглотнул. – Я, может, задремал на минуту…

– На минуту, – процедил капитан. Повернулся к Дитриху. – Человек за бортом, герр лейтенант. Другого объяснения нет.

Дитрих кивнул. Прошёлся вдоль строя, глядя в лица. Остановился напротив Лео.

– Дейн Конте.

– Герр лейтенант.

– Вы не можете пролить свет на внезапное исчезновение рекрута Штоссера?

– Никак нет, герр лейтенант.

Пауза. Дитрих смотрел на него – долго, пристально. Лео смотрел в ответ.

– Кто-нибудь что-нибудь видел? – спросил Дитрих, не отводя взгляда от Лео. – Слышал?

Молчание.

Мартен стоял через двух человек от Лео. Лицо непроницаемое. Руки сложены за спиной.

Никко – бледный, трясущийся – смотрел в палубу.

– Хорошо, – сказал Дитрих наконец. – Вахтенный Греве – десять плетей за сон на посту. Остальным – урок. На палубу без приказа не подниматься. Ночью – тем более. Море, – он обвёл взглядом рекрутов, – не прощает глупости. Разойтись!

Исполняя команду, Лео заметил несколько взглядов. На него смотрели, когда думали, что он не видит, а когда встречались с ним взглядом – поспешно отводили глаза.