Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Хорошо быть магом. – жмурится старший брат из Груберов: – знай в карты играй да девок лапай, а золото само собой в карманы течет!

– Так… среди них как раз много девок. – моргает Никко: – как они по девкам ходить могут?

– Дурак ты. – беззлобно отзывается Фриц: – тут не девки важны, а сам принцип. Что ты можешь в потолок плевать, а денежки к тебе в карман текут. И потом, ну они девки и чего? Значит мужиков лапают… знавал я одну магичку у нас в городке на Швальбе, так такая шлюха была, что господи прости, ни одного мужика не пропустила. Говорят, что во время войны, когда галльская конница город заняла, то местные насолили чем-то коменданту, а она жизнь местным мужикам спасла.

– А, ты про фрау Либиц? – хохотнул его брат: – точно!

– Как – спасла? – спрашивает Никко: – победила всех врагов?

– Дурак ты, – повторяет Фриц: – как ты против конных тяжелых жандармов попрешь? Одним магом? Маг он на поле боя издалека да по площади – страшная вещь. А вблизи его на пику насадят прежде, чем он пикнуть успеет. Только глаза выпучит, обосрется и «мамочка» скажет.

– Магу подготовка нужна. – вмешивается в разговор Лео: – магические круги нужно начертить и энергию по каналам пустить. Потому им нужна предварительно подготовленная позиция, желательно на холме, чтобы далеко видеть. А когда скажем легкая кавалерия на тот холм взберется, то все… – он пожимает плечами: – порубят в капусту. Маги либо при осаде хороши, либо в поле, когда такие как мы идиоты в ровный квадрат по тысяче человек соберемся, как удобная мишень.

– Но… и как же тогда ваша фрау Либиц спасла мужчин города? – спрашивает прибодрившийся Никко, который держит на коленях свой новый щит и трогает его кончиками пальцев так, словно никак не может поверить, что это реальность.

– Да там поймали пятерых саботажников и велели повесить… но герр комендант смилостивился в ответ на просьбы женщин и сказал, что кого из преступников опознают по херу, а не по лицу, того отпустит. Плетей вломит десяток и отпустит. А как мужика по херу определить, коли лицо закрыто? Да еще комендант посреди этих мужиков своего стражника поставил – тоже с мешком на голове и с хером наружу. Ну девки, ясное дело застыдились, но заинтересовались. И все равно не опознали… потом бабы подошли, они троих узнали… а когда фрау Либиц подошла она сразу сказала – «а этот вообще не из нашего города!». – усмехается Фриц, собирая кости с доски: – такая шалава была эта магичка, что держись.

– Вчера в лагерь приехала одна такая. – говорит Никко вслух и спохватывается: – то есть я не хотел…

– Точно. – кивает Фриц: – сам видел. И не одна. Несколько сразу, но одна – точно такая. Высокая, волосы как черная смоль или вороново крыло, одета во все черное и белое. Я б такую…

– Значит точно скоро выступать… – говорит Мартен: – ну все, ремень я починил, спать давайте, завтра новый день.

Глава 9

Глава 9

Лудо сдержал слово. Через три дня он появился у палатки с мешком на плече и ухмылкой на лисьей морде.

– Принимай товар, Виконт. – он скинул мешок со спины. Кольчуга оказалась хороша – не новая, но добротная, с мелким плетением, которое держит и стрелу, и остриё меча. Звенья кое-где потемнели от старости, на спине виднелось бурое пятно, о происхождении которого Лео предпочёл не спрашивать. Мёртвым всё равно, а живым – полезно.

Шлем – закрытый бацинет с подвижным забралом. Старый, с царапинами, но подогнанный под его голову. Забрало опускалось плавно, без скрипа. Наручи – простые, но крепкие, по размеру. «Крысодёр» – хороший, с новой кожаной оплёткой на рукояти, лезвие ладно выправлено и заточено по всей длине.

И конечно же новый щит – все еще со свежей краской, не облупившейся по краям и даже лев Арнульфа выглядел пободрей, живей и не таким печальным как обычно.

– А поножи? – спросил Лео, осматривая снаряжение.

– Говорил же – нету на складе. – Лудо развёл руками. – Но я тут поспрашивал… есть один оружейник у маркитантов. Два золотых – и будут тебе поножи. Хорошие, не рухлядь.

Лео кивнул. Дороговато, но это же фактически покупка будет, а то что Лудо сделал – просто снабжение войска, а кому что получше, кому что похуже – тут у короля претензий нет.

– Где его найти?

– Третий ряд от главных ворот, палатка с молотом на вывеске. Скажешь, что от Лудо – скинет десятую часть.

– А тебе он сколько отстёгивает?

Лудо приложил руку к сердцу с видом оскорблённой невинности.

– Виконт, ты меня обижаешь. Я ж по дружбе… мы тут все одним миром мазаны, скоро на войну, нешто думаешь, что я на братьях по оружию наживаться буду?

– Еще как думаю, – сказал Лео: – Ты сволочь, дейн Лудо, но сволочь наша и на том спасибо. Вот, остаток за снаряжение.

Он отсчитал монеты – четыре золотых, как договаривались. Лудо пересчитал, попробовал одну на зуб, кивнул удовлетворённо.

– Приятно иметь дело с честным человеком, – сказал он: – ты обращайся если что, Виконт, чай не чужие люди, поможем чем сможем. – с этими словами он и исчез так же быстро, как появился.

Лео надел кольчугу поверх поддоспешника. Вес распределяется равномерно, не давит на плечи, сплетена ладно… хотя он в доспехах не очень разбирается, ему главное, чтобы движения не стесняло. Он покрутил руками, присел, сделал несколько резких движений.

Хорошо. Не стесняет. А бригантину он сверху наденет. Стальные пластины лучше распределяют энергию удара чем кольчуга, в кольчуге если тебя скажем копьем ударили в грудь, то синяк останется, а то и ребро сломать можно. В бригантине – ничего и не почувствуешь. Но в нормальной бригантине, в которой пластины внахлест идут, которую рыцарской называют, а не той, что тут выдают – кожаной куртке с пришитыми пластинами… там жало копья и между ними пройти может. Такую придется купить самому… но позже.

Дни потекли быстрее. Теперь они тренировались с настоящим оружием – не с палками, а с копьями и мечами, пусть и затупленными. Строй стал плотнее, движения – увереннее. Они больше не были толпой рекрутов, которых нужно пинками загонять в шеренгу. Они становились… чем-то.

Не солдатами ещё. Но уже и не скотом. Лео чувствовал признаки этого в том, как десяток двигался вместе. Как Мартен справа всегда держал дистанцию – ровно на полруки, чтобы щиты не сталкивались, но и брешь не оставалась. Как Никко слева – уже не дрожал, уже не сбивал шаг, уже дышал ровно. Как братья Грубер понимали друг друга с полуслова и скоро – все остальные тоже начинали понимать, принимать единый ритм десятки щитовиков.

Он помнил, как бойцы Инквизиции работали в Скальной Чаше – все вместе, наваливаясь на копья единым организмом, сравнивал их с тем, что видел и качал головой. Против тех, кто полег в Стеклянных Пустошах его товарищи не выстояли бы и минуты, были бы смяты и опрокинуты.

Капрал Вейс орал по-прежнему, но теперь орал по делу. Не «свиньи» и «черви» – а «второй ряд, подтянись» и «левый фланг, шире шаг». Он всё ещё раздавал затрещины, но реже. И однажды, после особенно чистого перестроения, буркнул что-то похожее на «сойдёт».

От Вейса «сойдёт» – это как от другого офицера орден на грудь. Фон Розенберг не появлялся. Но Лео видел его издали – на плацу, верхом, в окружении других офицеров. Гауптман смотрел на учения молча, неподвижно. Иногда кивал. Иногда качал головой. Люди рядом с ним записывали что-то в книжечки.

Он запоминает, понял Лео. Запоминает всех. Кто как стоит, кто как держит строй. Когда придёт время – он будет знать, кого куда поставить.

Лагерь гудел слухами. Каждый день привозили припасы – телеги с зерном, солониной, бочками с брагой. Интенданты носились как угорелые, считали, пересчитывали, орали на обозников. Кузницы работали день и ночь, и звон молотов не стихал даже после отбоя.

Маги приезжали по двое, по трое. Их было видно издали – они держались отдельно, у них были свои палатки, своя охрана, своя кухня. Обычные солдаты смотрели на них со смешанными чувствами, уж очень дорого те обходились армии, однако и в бою могли порой решающее слово сказать.

– Считал сегодня, – сказал Ханс Грубер однажды вечером у костра. – Уже восемнадцать приехало. Восемнадцать магов, представляете?

– И чего? – буркнул его брат.

– А того, что в прошлом году на всю кампанию было девять. Девять! А тут уже восемнадцать, и ещё едут.

– Значит, дело серьёзное, – сказал Мартен, не отрываясь от своего вечного занятия – он полировал шлем тряпкой, методично, круговыми движениями. – Генералы так просто деньги на магов не тратят.

– А куда пойдём? – спросил Никко. Он сидел рядом с Лео, грея руки у огня. Щит – тот самый, который отдал ему Лео – стоял рядом, прислонённый к бревну.

– А хрен его знает, – пожал плечами Ханс. – Слухи разные. Кто говорит – на Крейгенхольд, кто – на Штернфельд, кто – вообще на столицу Гартмана.

– На столицу – брехня, – отрезал Мартен. – До столицы маршировать и маршировать на пузе через всю страну. Нас перережут на полдороге.

– А если с магами?

– С магами или без – конница есть конница. Растянемся на марше – налетят, порубят, уйдут. Маги по своим бить не станут, да и не будет у них времени позицию занять и круг расчертить, а от переносных мало толку.

Вечером у костра разговор снова свернул к магам.

– Вчера видел ту, в чёрном да белом, – не унимался Фриц. – Высокая, как жердь. Но фигуристая, все везде как надо, сиськи и задница. Волосы – вороново крыло. Глаза – как лёд, иссиня-белые.

– Язык прикуси, – сказал Мартен негромко. – Это, говорят, Изольда фон Райн.

– Кто такая? – спросил Никко.

– Магистр, – отозвался Ханс, понизив голос. – Школа Воли и Льда. Пятый Круг. – Пятый – это как? – Никко придвинулся ближе к огню.

– Это значит, – вмешался какой-то ветеран из соседней десятки, – что она одна стоит столько, сколько целая батарея младших. Пятый – редкость. У нас на всю кампанию таких – пальцев на руке хватит.

– Брехня, – буркнул Фриц, но неуверенно. – Что она делать-то может?

– «Поцелуй Мораны», – сказал Лео, оторвавшись от полировки своего «крысодера». – Был я под Вардосой. Видел.

– Что за поцелуй? – Никко сглотнул.

– Заклинание школы Мораны. – ответил Лео. Все повернулись к нему от костра. Он посмотрел на них, отложил тряпочку с абразивным порошком и пожал плечами: – старая история. Погружает в сон всех в радиусе действия, деталей я не знаю, но весь город сном накрыло. Самое то для штурма.

– Дак Арнульф не занял Вардосу же… – хмурится Фриц: – зубы обломал. Говорят, с той стороны паладины были. Орден Южного Креста, те что на юге оборону против демонов держат.

– Мало ли что говорят. – отзывается Лео и снова берет в руку тряпочку, принимаясь полировать лезвие. Фриц подождал ещё немного, ожидая что тот что-то скажет, но потом понял, что разговор закончен и хмыкнул.

– Слышал я ещё, – сказал Ханс, – что она при самом короле ходит. При Арнульфе. Всегда рядом. То в штабе, то у карты, то на совете. Кто-то сказал – хочет быть с ним.

– Любовница, что ли? – прыснул Фриц. – Вот это я понимаю, Пятый Круг…

– Дурак, – отрезал Мартен. – С такими шутки плохи. За одно слово не то – язык на мороз повесит. И вовсе не потому, что под королём – а потому, что соратница. С ней Арнульф почитай третий год кампанию ведет. Кто такую близко держит – тому она нужна для дела.

– А я слышал другое, – упрямо сказал ветеран. – Что она королевой себя не мыслит. Ей бы стоять у круга, а не на троне сидеть. Но к королю тянется – это верно. Он ей кровь да победы обещает, она ему – силу и страх врагам.

– Страх – это верно, – хихикнул кто-то в темноте. – Видал я, как к её шатрам караул ставят – двойной, из наемников из Гельвеции с алебардами, в доспехах с ног до головы, глаз не видно. Лучше не соваться.

– Запомни, – сказал Мартен Никко, – если увидишь бело-чёрную – не пялься. В глаза не смотри. И под ноги не попадайся. Ей вокруг круга место нужно. Без круга она – человек, но пока круг рисует – подступись ближе – и тебя, дурака, свои же копьями проткнут.

– А мне кузен писал, – вспомнил Ханс, – он писарь при штабе, – так вот, писал: «Её слово – как приказ». Не на бумаге – в голове. Скажет «стой» – и стоишь. Скажет «забудь» – и забудешь.

– Пятого Круга повеление, – кивнул ветеран. – Это вам не лавочник из третьего, что искры пускает. Это – магистр.

– И всё равно, – пробормотал Фриц, – я б такую…

– Попробуешь – отвалится, – отрезал Мартен. – На льду. Или она тебя попробует. Видал я как парни на ледяных кольях корячатся… приятного мало.

Посмеялись, но быстро стихли.

– Ладно, – сказал Мартен, поднимаясь. – Хотите верьте, хотите нет, а одно знайте: если такие, как она, съезжаются – скоро кровь пойдёт. И не только чужая. На войне завсегда так…

Огонь треснул, искры взметнулись, и разговор перешёл на другое – на хлеб, на гулящих девок что в обозе за ними тащились, на то, куда кто деньги после войны потратит, если дело выгорит, а дело должно выгореть…

Лео слушал молча. Он не знал, куда пойдёт армия, – да и какая разница? Его дело – стоять в строю, держать щит, не сдохнуть. А куда маршировать – скажут те, кому положено.

Но одно он знал точно: скоро. Это висело в воздухе, как запах грозы перед бурей. Офицеры стали злее, капралы – придирчивее, интенданты – нервнее. Даже лошади в обозе – и те, казалось, чувствовали. Нетерпеливо ржали, переступали с ноги на ногу.

Приказ пришёл на рассвете. Капрал Вейс ворвался в палатку как демон из преисподней. Пинал, орал, сыпал проклятиями. Люди вскакивали, хватали снаряжение, путались в ремнях и застёжках. Лео был готов раньше других. Кольчуга, шлем, наручи, поножи – всё подогнано, всё на месте. Щит на руку, «крысодёр» на поясе. Он вышел из палатки первым и встал в строй.

Плац гудел. Не только четвёртая рота – вся бригада строилась одновременно. Тысячи людей, сотни щитов, лес пик над головами. Офицеры метались верхом, выкрикивая команды. Барабаны рокотали низко, тревожно.

Фон Розенберг появился верхом на гнедом жеребце. Рядом – знаменосец со штандартом роты: чёрный лев на жёлтом поле. Гауптман проехал вдоль строя, остановился посередине.

Тишина. Даже барабаны смолкли.

– Солдаты, – голос фон Розенберга был негромким, но слышно было каждое слово. – Приказ получен. Завтра на рассвете выступаем.

Он помолчал, обводя строй взглядом.

– Куда идём – узнаете на марше. Зачем идём – узнаете, когда придём. Ваше дело – идти, куда скажут. Стоять, где поставят. Держать строй, когда прикажут.

– Четвёртая рота не бежит. Четвёртая рота не сдаётся. Четвёртая рота побеждает – или умирает. – Он чуть повысил голос. – Это понятно?

– Так точно, герр гауптман! – рявкнули сотни глоток.

– Не слышу.

– ТАК ТОЧНО, ГЕРР ГАУПТМАН!

Фон Розенберг кивнул.

– Разойтись. Готовиться к маршу. Проверить снаряжение, пополнить фляги, получить сухой паёк на три дня. Кто не готов к рассвету – останется здесь. Навсегда.

Он развернул коня и уехал.

У остальных рот все было примерно так же – только третья продолжала стоять, тамошний ротный, гауптман Роше был редкой сволочью и докапывался до ребят по мелочам, не жалея взысканий, так что третья по всем прикидкам еще час другой будет стоять… а то и палок кому-то всыплют сразу на плацу.

У четвертой же строй распался, люди побрели к палаткам. Кто-то переговаривался, кто-то молчал. Лео шёл рядом с Мартеном.

– Ну вот и всё, – сказал тот негромко. – Началось. Ты как, Виконт?

– Нормально. – ответил Лео.

Ночь перед маршем Лео провёл без сна. Не спалось. Он лежал на тюфяке, глядя в темноту палатки. Вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне. Никко скулил что-то, как щенок. Мартен спал бесшумно, как мёртвый. Братья Грубер храпели в унисон, будто сговорились.

Лео слушал эти звуки – звуки живых людей – и думал.

Завтра они выступят. Через неделю, может две – будут в бою. Кто-то из этих людей умрёт. Может, Никко со своим страхом. Может, Ханс с его красным носом. Может, он сам. А может – никто. Может, им повезёт. Может, они простоят всю кампанию в резерве и вернутся героями, не обнажив меча.

Он усмехнулся в темноте. Ага. Конечно. С его-то везением.

Он закрыл глаза и попытался уснуть.

Проснулся от барабанов – тупого, методичного боя, который вгонялся в кости, как гвозди. Ещё темно, но уже не совсем – серая предрассветная муть. Палатка гудела: ругань, скрип ремней, звон металла.

– Подъём, черви! – орал капрал Вейс снаружи. – Кто не будет через полчаса в строю – попробует палок!

Лео был одет за пять минут. Кольчуга, бригантина, шлем привязан к поясу – надевать рано, башка сварится. Щит на спину, «крысодёр» на пояс. Фляга полная – вчера наполнил брагой. Сухой паёк в сумке – хлеб, вяленое мясо, горсть ячменя.

Он вышел из палатки. Лагерь уже разбирали – костры гасили, палатки сворачивали, повозки грузили. Люди двигались быстро, но без лишней суеты. Привычная армейская рутина.

– Четвёртая рота! Строиться!

Лео встал в строй. Справа – Мартен, уже на месте, с лицом невозмутимым. Слева – Никко, бледноватый, но держится. За спиной – Грубер-старший, Грубер-младший, остальные из десятка. Все на месте.

– Равняйсь!

Строй выровнялся. Щиты на спине, копья к плечу.

Фон Розенберг объехал роту верхом. Взгляд скользнул по строю – быстро, цепко. Кивнул знаменосцу.

– Четвёртая рота. Вперёд марш.

Барабан ударил. Раз. Раз. Раз.

Строй двинулся. Первые два часа прошли спокойно. Дорога шла на север, широкая, накатанная. Темп – не быстрый, размеренный. Армия движется со скоростью самого медленного звена – обозов, тяжёлых повозок, артиллерийских платформ. Шагай и не торопись. Пехота идёт впереди, конница сбоку и сзади, обозы в середине.

Лео шёл легко. Это не тренировка, где капрал гонит до седьмого пота. Здесь идут, чтобы дойти, а не чтобы сломать. Снаряжение распределено правильно – кольчуга не давит, щит на спине привычен. Да, через несколько часов устанешь, но не загонишься.

Он обернулся раз – посмотреть.

Колонна тянулась за горизонт. Пехота, конница, обозы. Повозки, телеги, платформы с чем-то накрытым брезентом. Тысячи людей, сотни лошадей. Змея, ползущая по земле. И какого черта он, Лео Штилл делает в армии Арнульфа, идущей на север?

– Не оборачивайся, – буркнул Мартен справа. – Смотри вперёд. Собьёшься с шага – наступят.

Лео кивнул и прибавил шагу.

К полудню солнце поднялось высоко. Стало жарко. Кольчуга нагрелась, поддоспешник пропитался потом. Если бы не строгий приказ идти одоспешенным – он бы в одной рубахе шел, а доспехи в мешке нес или вовсе в обоз скинул. Но приказ есть приказ, а капрал следил чтобы все выполняли его как следует.

Поднялась пыль – неизбежная спутница любой колонны. Лезла в нос, в глаза, оседала на губах. Впереди идущие поднимали её ногами, и она висела в воздухе, как мука.

– Воду экономить! – прошёл вдоль строя капрал Вейс, который, казалось, вовсе не уставал. – Не пить, а смачивать рот и губы. Кто выхлебает флягу до стоянки – сам виноват!

Лео сделал один глоток – маленький, ровно столько, чтобы смочить горло. Пыль скрипела на зубах, но было терпимо. После того случая в Стеклянной Пустоши марш в составе армии – пустяк.

Никко слева начал покашливать. Сбился с шага раз, другой, но выровнялся. Лео покосился на него.

– Держишься?

– Нормально, – прохрипел Никко. – Просто пыль.

– Дыши носом. Рот закрой.

Никко кивнул, стиснул губы. Шёл дальше. Кто-то впереди споткнулся, но не упал – товарищ подхватил. Строй чуть сжался, пошёл дальше. Без драмы. Просто армия в движении.

Привал объявили в полдень.

– Отдых! Короткий привал. Посидели – встали и пошли! – проорал капрал: – следующая остановка на ночевку!

– Ты как, Виконт? – спросил у него Лудо: – жрать не хочешь? У меня есть чего… могу продать.

– Слышь, малой. – серьезно говорит ему Мартен: – в походе не торгуют. В лагере еще можно, но на марше начнешь провизией торговать – вздернут. А коли не вздернут, так мы сами тебе мозги вправим.

– Чего это? – обижается Лудо, сдавая назад: – ну просто у меня лишняя еда есть и…

– А коли лишняя – так раздай братьям по оружию, а не крысятничай. – добавляет Мартен и протягивает руку: – давай что есть, я сам на всех поделю.

– Старый прав. – кивает один из братьев Грубер: – все равно жрать только вечером дадут… давайте скинемся чем есть. У меня колбаса была… Виконт? А ты чего хмурый такой?

– А я думаю… и какого черта я тут делаю? – честно признается Лео, развязывая свой вещмешок.

– Тут половина так же думает… чего пожрать есть?

Глава 10

Глава 10

День за днём, миля за милей. Подъём до рассвета, сборы, строй, барабан. Шаг, шаг, шаг. Пыль в глазах, пот под кольчугой, вес щита на спине. Короткий привал в полдень – хлеб, глоток браги, пять минут на земле. Потом – снова в строй. Шаг за шагом, шаг за шагом. Ближе к вечеру – копать. Копать рвы, насыпая земляной вал вокруг лагеря, копать ямы для отхожих мест, вбивать колья, ставить шатры… потом ужин и быстрый сон без сновидений. Пехотинец, который после отбоя не вырубился сразу же – это прямой вызов капралу, потому что если капрал все сделал правильно, то у солдата не должно было остаться сил ни на что больше, кроме как повалиться в койку и забыться крепким сном.

Лео быстро вошёл в ритм. Армия даже понравилась ему, пришлась по вкусу. Раньше он всегда думал, тревожился и переживал. Во время осады Вардосы, а до того – когда Алисия умерла, потом – когда поднял ее. Он переживал за себя, за маму, за отца и маленькую Мильну, за магистра Элеонору и Мессера с его парнями, переживал за Тави и ее состояние, переживал что вынужден бежать, переживал что не сможет выжить в Тарге, потом – беспокоился что стал выживать слишком хорошо. Думал о Беатриче… о многом.

Но армия хороша одним – в ней можно не думать. Армия выбивает лишние мысли из головы, постоянно занимая руки работой, а ноги дорогой. Некоторые могут думать пока работают, размышлять о чем-то своем, но и на это у армии был ответ – дорожные песни маршевых рот. Первое время Лео привыкал к дороге, но как только он вошел в ритм – навязчивые мысли о том, что случилось в Скальной Чаше, – вернулись. Лицо «Беатриче» или кем бы ни была эта тварь… ее удивленное «зачем?».

Но армия знала толк в том, как выбивать лишние мысли из головы у солдата. На второй день капрал первым затянул дорожную песню про дочку мельника, с которой «солдат ночью отогрелся! Тумтария-тум!» и вся рота в три сотни глоток с удовольствием грянула «Тумтария-тум!».

Лео подхватил нехитрый мотив вместе со всеми и через некоторое время с удивлением понял, что прошагал почти полдня и даже не понял как. Тело налилось усталостью, но разум… разум был чист и свободен от посторонних мыслей. И он пел вместе со всеми, чувствуя как его голос вливается в общий хор его товарищей слева и справа. Никаких мыслей, никаких сомнений, делай что тебе говорят, руки заняты лопатой или щитом, ноги заняты дорогой, глотка горланит песню про Четвертый «Смертоносный» Легион или про Принца Савойского, или про дочку мельника, а в голове пусто и спокойно. Просто делай свое дело солдат и все будет хорошо.

Ему нравилась армия.

На третий день у Никко начались мозоли. Он хромал, морщился, но молчал – пока Мартен не заметил.

– Разуйся.

Никко разулся. Ступни – в крови, кожа содрана на пятках. Мартен присвистнул.

– Идиот. Почему молчал?

– Думал, пройдёт…

– Не пройдёт. – Мартен позвал Лео. – Виконт, у тебя ещё есть то сало?

Лео достал комок, обёрнутый тряпкой. Протянул Никко.

– Три. Толстым слоем. И тряпку под пятку подложи, чтобы не тёрло.

Никко кивнул, взял сало. Мартен смотрел, как он мажет ноги, потом сказал:

– Ноги – это первое, что нужно беречь. Без ног – не солдат. Запомни.

– Запомню, – прохрипел Никко.

На четвертый день кто-то из второй роты отстал. Его нашли вечером – лежал на обочине, синий, с пеной на губах. Сердце не выдержало. Закопали у дороги, воткнули древко вместо надгробия. Капеллан пробормотал молитву. Пошли дальше.

Пошел дождь. Не сильный, но нудный, холодный. Дорога превратилась в месиво. Ноги скользили, щиты тяжелели от сырости, поддоспешники напитывались влагой. К вечеру все промокли до нитки. Ушедшие вперед инженеры разбили лагерь на склоне, таскать бревна для частокола было трудней чем обычно, а ров внизу лагеря выкопать толком не удалось – набралось воды по колено, как копать?

Костры разжигали с трудом – дрова сырые. Сидели у огня, дымились, как кипящие котлы. Кто-то кашлял. Кто-то проклинал погоду, короля, войну и всё на свете.

Лео сушил поддоспешник, растянув его между рукоятями «Крысодеров», воткнутых в землю рядом с костром. Тут же Мартен чистил кольчугу тряпкой с песком – ржавчина, если её не убрать сразу, въедается намертво. Натереть, потом – намазать маслом, чтобы вода не попала. Именно маслом, в теории можно и салом, но сало прокиснет и будешь вонять на всю округу, а солдат и так не фиалками пахнет, куда уж больше.

– Сколько ещё? – спросил Никко. Голос севший, глаза покрасневшие.

– Ну ты спросил. – хмыкнул Мартен, которого на второй день назначили десятником, старшим над их десятком: – ты кто, малой? Извини я не вижу на тебе королевского стяга или маршальского жезла. Наше дело телячье, нам сказали, мы идем.

– Гребаная пехтура. – роняет Лео, поднимая глаза вверх: – хорошо хоть дождь утих.

– Вот Виконт понимает толк. – кивает Мартен: – это херня не дождь, у Сан-Марено дождь как-то три недели подряд шел, земля в кисель превратилась, отхожие места переполнило и дерьмо потоками по лагерю потекло, пришлось дренажные канавы копать по колено в дерьме. Но ребята даже запаха не почувствовали, какой к черту запах когда вода сверху как из ведра… но зато добыча с города была… – он закатил глаза и прищелкнул языком: – мое почтение! Город сам ворота открыл, градоначальник ключ на атласной подушке преподнес. Такие я вам скажу там девки сладкие… молодые да упругие, икрястые, задастые и сисястые и глазками так стреляют, что мама дорогая. Были с нами наемники с северо-востока, так эти унгарнские сволочи с ними так танцевали и не стесняясь их лапали… а девкам видно, что это нравилось. А был с нами… – он задумчиво чешет подбородок: – паренек по фамилии Зейн, кулаки что твоя гора, в плечах широкий что два щита нужно рядом ставить. Ну так он и говорит – мол еще раз эта сволочь унгарнская мою девчонку схватит, я говорит ему голову откручу.

– У него там девчонка была? – моргает Никко.

– Ага. У него в каждом городе девчонка. И в каждом селе. – кивает Мартен: – такой уж он был парень.

– Я думал… ну что если вы города захватываете, то… – Никко мнется: – ну… тогда все девушки ваши… то есть наши, нет?

– Дурень, – почти ласково говорит Мартен: – наслушался всякого… только у нас в роте триста мужиков. Во всей армии тысяч десять будет. Ты себе представляешь, что будет если все разом бросятся баб ссильничать и дома жечь? Это только варвары так воюют… и не потому, что мы такие добренькие, а потому что королю нужна не только земля, но и люди. Вон у Виконта спроси, он на осаде Вардосы был, повидал…

– Всякое бывает. – встревает в разговор Лудо: – бывает, что и город на разграбление дают, тогда все что ни нашел – все твое. Золото, девки, все!

– Еще один. – ворчит Мартен: – это только с наемниками бывает, кому денег заплатить нету. А ты – солдат армии Короля Льва, какой тебе грабеж. Все – короля, понимаешь? И золото и девки, и мужики и мельницы и замки и леса и поля. А твое – то, что насерешь, Кусок.

– Точно! – хмыкает Фриц Грубер: – иди, в отхожем месте поищи, Кусок!

Лудо вяло огрызается. Лео смотрит на него и качает головой. Еще одна деталь армейского быта – армейские клички. Никто уже не называет Лудо по имени, он теперь Кусок. А все, потому что в тот раз где-то раздобыл и спрятал кусок пирога, пытался втихую его схомячить, но был пойман и поднят на смех, а кусок поделили поровну, как и положено. Пирог давно переварен и отправлен в отхожее место, а кличка осталась. Кусок.

Лео думает, что ему еще повезло с кличкой, он выделился сразу же со своим «благородным родом де Маркетти» и теперь и во веки веков он – Виконт для своей десятки щитовиков. А вообще клички как правило давались исходя из какого-нибудь худшего и позорного момента в жизни солдата. Так Никко из-за своих стертых пяток и куска сала, которым он вынужден был смазывать ноги, теперь – Сало. И это иронично, учитывая, что в нем самом сала нет вовсе, он худой как палка и как его в щитовики определили?

Мартена сразу стали называть «Старым», потому что он и правда самый опытный из всех, повидал. Фрица, младшего из братьев Грубер – «Полторашкой», потому что он по наивности попросил у повара в лагере полуторную порцию, дескать кто в первом ряду стоит – полуторный паек получает. Старший Грубер – «Рыжий», понятно почему. Здоровяк Томас – «Болтун», а все потому что за все время пребывания в лагере он едва десяток слов сказал. Высокий Вернер – «Ворона», из-за его привычки ссутулится. И конечно же неуклюжий Дитер, которого с легкой руки капрала Вейса с первого же дня звали «Коровой».

– Старый, а чего там дальше было-то? – тем временем спрашивает Йохан, пожалуй, единственный из десятка кто все еще не заслужил свою кличку. Его окликали «деревенщина» (из-за его глубокого провинциального акцента с «оканьем») и «счастливчик» (потому что ему ни черта не везло в кости) но эти клички не прижились.

– Где? – не понимает Мартен. Он откладывает начищенную кольчугу в сторону и достает солдатскую флягу: – ну, что, десяток, промочим горло? Вечерняя порция от Его Величества к вашему столу, уважаемые дейны.

– О! – оживился Ханс, потирая руки. – Старый, это ты вовремя.

– Хороший эль всегда вовремя, – буркнул Мартен, откупоривая флягу. – Вчера какой-то умник воды из реки приказал во фляги набрать, без Благословения целительницы, так половина третьей роты животами маялась.

– Видел. – кивает Фриц: – они же без портков шли. Потом их в хвост колонны отправили.

Он сделал глоток, поморщился и передал брату. Тот отхлебнул и широко улыбнулся:

– Крепкая зараза! То, что нужно.

– Это дистиллят, от королевских алхимиков, видел бочки в обозе? На ходу перегоняют. – говорит Мартен: – вкус говно конечно, но зато в голову дает мгновенно.

Лудо взял флягу, попытался отхлебнуть побольше, в два глотка, но Ханс шлёпнул его по затылку:

– Эй, Кусок, там всем должно хватить! Один глоток, не жадничай!

Лудо вяло огрызнулся, передал дальше. Никко взял осторожно, глотнул совсем чуть-чуть и поморщился. Лео принял, пригубил – обжигающая дрянь, но он пил и похуже. Передал Йохану.

– В Сан-Марено, ты же рассказывал, – напомнил Йохан, делая глоток. – Ну, с девками…

– Пейте давайте, – ворчит Мартен: – хотя можете и не пить, мне больше достанется. Поговорим потом, когда фляга опустеет.

Фляга дошла до Вернера. Тот сидел чуть в стороне от костра, ссутулившись, и что-то бормотал себе под нос – молитву или проклятие, непонятно. Взял флягу, не поднимая глаз, отхлебнул молча и сразу вернул в круг.